Альманах «Литературная Республика» № 2/2019
- -
- 100%
- +
А Русь уходит с молотка
А Русь уходит с молотка!Распродают тебя, родная.И рвется из души строка,От безысходности страдая.На волю просится слеза,Душа сжимается до боли.И шлю молитву в небеса.За что тебе такая доля?Распродают дома, дворцы,Сума сошли твои вельможи.И созерцают все творцы.Россия, кто тебе поможет?Леса и недра и поля,Все с молотка, теперь не наше.О, моя русская земля!Ты всех земель не свете краше!Россию на аукцион!?Распродают мою Россию…И стонет, плачен небосклон.И в ожидании Мессия!От буквы Аз до буквы ЯтьРусь многогранна и прекрасна!Сейчас тебя мне не понять?Россия! Ты кому подвластна???О, Русь моя! Тебя люблю!К тебе с нижайшим я поклоном!Ты душу русскую свою,Не дай продать с аукциона!Жизнь наша – философия
Жизнь, словно речка горная –Бурлящая вода.То тихая спокойная,То вздор и суета,То разольется вольная.Не видно берегов.И до краев наполнена,И счастлива без слов…Жизнь наша – философия,До завтрашней поры.Из дел, прошедших сотканаИ мыслей мишуры.Мир за окном
В больничной палате тепло и уютно,Больные лежат в ней давно,В диагнозе их, догадаться не трудно,И жить долго не суждено.Весь день процедуры, таблетки, уколы.И жизнь у больных нелегка,Однако задорные шли разговоры:«Живи, коль живется пока!»Кровати у стенок расставлены строго,Одна лишь стоит у окна,Но трое из них, встать с кроватей не могут,Счастливцу свобода видна!Завидуют трое, соседу такому:«Что видишь в окно, расскажи?..»Доволен он был разговору мирскому.Рассказывал, так от души!..«Я вижу там речку, луга заливные,Стоят на лугу рыбаки,Гуляют девчата, немного хмельные…»И слушают все чудаки,«Могучий орел из гнезда вылетает,Парит к облакам в вышине»Больные, со слов его, все представляют!..Что видит рассказчик в окне.Но как-то однажды, в весеннее утро,Кровать его стала пуста?..И жизнь в одночасье, в палате, как – будто,Для всех чудаков умерла,Никто не расскажет о том, что на свете.Творится что там, за окном.А солнце, по-прежнему, ласково светит,Как-будто оно не причем.В палату зашла медсестра к обреченным,Таблетки, микстуры раздать,А вид у больных до того удручённый,Их взгляд на пустую кровать?..А где же наш друг?.. И куда же он делся?..«Отправился в мир он иной,На мир этот, с вами в окно нагляделся!..»Больной у окна – был слепой…Тоска
В моей душе тоска ютится,Сидит занозою больной.Ночами ей никак не спится.Она беседует со мной.Я говорю: «Уйди, зараза,И голову мне не морочь».Та замолчит, притихнет сразу,Как-будто убежала прочь.И вот нытье я слышу снова,В душе метели и дожди,И сердца жалко мне больного.Шепчу тоске я: «Уходи…»Вдруг силу мысли напрягаюИ что есть мочи ей кричу:«Вон! Ненавижу! Презираю!»Во след ей громко хохочу……Любовь живет в саду на ветке
Вновь сердце стонет от тоски,А на душе опять тревога,Была для вас я недотрогой,Желаньям вашим вопреки…Играла я на ваших струнахДуши, порвать, их не боясь…И о любви своей молясь,Я становилась с вами юной!Я улыбалась и цвела!От ваших слов и песнопений,И были для меня вы гений!Я счастье с вами обрела…В своей отчаянной любви,Меня вы разочаровали…Как в цепи будто заковали,Мою свободу оскорбив…С любовью неуютно в клетке…Душа наполнена тоской.Пусть даже в клетке золотой!Любовь живет в саду – на ветке.Елена Талленика
Москва
Я пойду на звезду…
я пойду на звезду… Вифлеем в подорожнойне значится…Бог рождается в таинстве: в теплых яслях,без глаз посторонних.мне под блеянье коз и овечье сопение – плачетсяв том смятеньи души, что нельзя рассказатьбез иронии…где с младенцем в руках СВЕТ с ДОБРОМ,а не женщина с мужем.принимают дарыот волхвов, их приходом обрадованы.но не зная зачем , для чего богу юному нуженмедальон золотой, с бальзамической смирнойи ладаном.мягкосердно и благостно смотрят в небовосточного купола,а над ними звезда – неподвижная: ярче и ярче…сын от духа Святого не измучил Марию ни муками,ни обычною тяжестью, что любую сносямикорячил бы«Вот и все!» – прошептала, и к сухим пеленамтельце сдвинула,и кормить принялась, укрывая теплее от холода.впереди тридцать лети три года, пока что не минуло.пусть ласкает дитя, молоком наливается молодо…ведь, погибели страх очень скоро покой уничтожит:Ирод – царь и палач … плач младенцевразносится ветром.их четырнадцать тысяч! убиенные души –чад божьих.как спасти одного? до ущелья бежать – не окрепла,а в Египет – бежит…в шаг осла поджимая подошвы.там откроется взору: в Сыне Божьем сомненьяотринув:исцеляет недуги, низвергает в прах идоловпрошлых.леопарды к ногам его… львы сгибают роскошныегривы .даже пальма склонилась, и вода – родниково забила…там откроет ей истину, говоря, как мудрец –не младенец:«Через тридцать три года – иудеи распнутв Иерусалиме…»и взглянув на разбойников, не посмевших забратьее пленницей:«А два разбойника эти со Мной на одном крестеповешены будут…Тит – одесную, и ошую – Думах. На другой же деньвнидет передо Мною Тит в Царствие Небесное».я пойду на звезду… Вифлеем в подорожной не значится.Бог рождается в таинстве: в теплых яслях без глазпосторонних.мне под блеянье коз и овечье сопение – плачетсяв том смятенье души, что нельзя рассказать безиронии:прежний вид потеряв, среди нищих, душою –болезнаяна коленях трава рукотворной канавы истории.против Ирода слуг защищать тех младенцев полезлавыкорчеванным камнем, из дороги, что людно проторилиНа голгофу…
Неволя…
исчезнет город, поглощаемый водойпустыня подберется к райским кущамза Атлантидой на морское дноопустится зеленый материк.в огне пожара рукопись сгоритне каждой срок бессмертия отпущенрелигии, народы разобщат,само понятие веры истребив.и бездна не придет духовникомк умам святейшим –донести простое:в ЕДИНОМ БОГЕ – плачем и творимдля радости и скорби рождены.смотри в нее, философ молодой.ЕДИНОБОГ сегодня на престоле.сумей об этом завтра возвестить.края икон огнем повреждены…тебя сочтут безвредным чудаком,но только голос над толпой окрепнет-объявят человечества врагом-тираны и провидцы заодно.неволя… от сумы и от неене отрекись… с запиской мякиш хлебный и голова:способна только естьни для чего другого не годна…Ночь высокого до…
ночь… труба…и высокое «до» – трубочиста…медь блеснувшая льдисто, блик линялой луны отразит.не модистка рубах, я могла бы стирать тебе – чисто,если в копоти лоб, не сказала бы, морщась:«В грязи…»от высокого «до» разбивается небо хрустально.в настроении летальном обретаю два белых крыла.обними, трубочист ,оперение стало фатальным …заменившим фату; знаешь, в черном я очень мила…этот звук выше нот –слышат мыши в чердачномнадстрое.вылетают по трое, перекрыв слуховое окно: –(страхи спящих людей …)ты, наверное, чем-то расстроен.медный раструб дрожит, извлекая высокое «до»…как щетина ерша, в дымоходной колодезной саже;стынь не зимняя даже, а в каминах пылает огонь…не модистка рубах – я могла бы держать ворот –влажен,утюжок без углей опуская легонько – легонь…я могла бы сбивать антрацитовый порох с камзола.и футляр – палисандр протирать чаще бронзовых бра…прав…высокое «до» чистотой извлеченья резонно.не добившись его, повредились в уме Б и А…Тянет…
тянет…не под ложечкой,не в Адамовой язве ребра,не полёту стрижаотдавая полнеба волнуясь,тянет всуе…тянет в мареве сна вертебра…позвоночным изгибоманатомии девичьей то есть.мне, к себе одержимойисправительных мер не найти…я же, будучи деткой,чертыхалась в углу на горохе…так дела мои плохи!тянет…позы набросок картинн:натянулась струной –нерва– тонкая жила на вдохе.и раскинут до Азии-рук неистовых меридиан…узок лампы зрачок,изучающий бренное тело…но вполне деликатен…под больничным халатом найдямягкость женственных линий-белизны сохраняет оттенок…Умдглеби
стол для письма использую, как стулмне не до писем – голова в коленяхподстреленный в своей норе суроктак должен выглядеть к исходу Дня сурка…приход весны преследует веснуот ожиданий пробудился пленник,а кто-то подготавливал курокиз гущи человечьего мирка…интуитивен, но души лишенне брезгующий пострелять по тушамон почерк вырабатывал в ЮАРв сезон охоты на импал и гнуумело избавлялся от кишоки тут же мясо из казана кушалмальчишка как то закричал: You are…!потом нашли, глядящим на луну…остекленевший взгляд искал убийцон так хотел, провозгласить об этомводою – сыт и голод мог презретьважнее ткнуться в антилопий бокиграть с ней, резвой… мальчик намибиец,у водопоя и в лучах рассветаоднажды самке перерезал сетьи отпустил …потом забыть не мог.она вернулась – был сезон дождеймальчишка, перенесший лихорадку,тащил охапку веток умдглеби –кустарника с шипами белых розбыл далеко от дома и людейи вдруг, она – смотрящая украдкой…так – мальчик антилопой стал любим…антилопа – мальчиком, до слез…стол для письма использую, как стулмне не до писем – голова в коленяхподстреленный в своей норе суроктакдолженвыглядетьк исходу Дня сурка…«you are a murderer» – доверять листуне тяжело … поэт не болен ленью-иное… непродернутый шнурок –силком души мне кто-то предрекал…Светлана Тришина
Москва
«Мне бы успокоиться…»
Мне бы успокоиться…Сердце не даёт!Легкокрылой горлицейПросится в полёт.– Дни грядут весенние, –Говорит оно, –Значит, без стесненияБиться я должно!Громко и заливистоПеть, как соловей.Нежным стать, порывистым,В дерзости своейБыть огню товарищем,Верить до концаВ свет, в любовь! А как ещё?Для чего ж сердца?..«Повстречаться глазами случайно…»
Повстречаться глазами случайноИ ошпаренно взгляд отвести…Испугаться, что некая тайнаСтанет явной… Ну, да… Пусть в честиБудут ложь и притворство, любимый.Ты сиди и, как Штирлиц, вздыхай.Ну, а я… Я пройду себе мимо.Не узнал? Вот и не узнавай.Что там прошлое? Стёжки –дорожкиЗаросли, говорится ведь так?Как-то вздрогнуло сердце немножко,Но, конечно же, это пустяк.Не спали мне затылок глазами…Зажимай своё сердце в горсти.А любовь – это гордое знамя.Я одна его буду нести.«Не слезами, а стихами…»
Не слезами, а стихамиДушу выплакать могу.Но зачем являть пред вамиБоль? Я лучше к очагуПриглашу, теплом и светомПоделюсь – мне их не жаль!Пусть исчезнут в мире этомБеды все и вся печаль!Лишь любовь дарить друг другу:К счастью путь – такой простой!От войны и от испуга,От раздора, от недугаМир спасётся добротой!«Белым облаком станет печаль…»
Белым облаком станет печаль,Улетит от меня далеко.Помашу ей и крикну: «Прощай!»И, к окну прислонившись виском,Погляжу, как растает вдали –Не отыщется даже следа…– Как красиво плывут журавлиВ синем небе безоблачном! Да? –Я скажу тебе и улыбнусь,Ты меня поцелуешь в висок.А была ли реальностью грусть?Так, один лишь седой волосок…Но меня ты целуешь опять –Губы, щёки и снова виски,Чтоб не смела и вспоминать,Что такое мгновенья тоски!«Как радостна жизнь! Не брюзжи…»
Как радостна жизнь! Не брюзжи!Отбрось-ка свои миражи,Не жди непонятно чего:Мол, встречу её (иль его) –И всё переменится вдруг,И мир засверкает вокруг…Смотри, он сияет уже!А ты тут стоишь в неглиже…Скорей одевайся – и в путь!Улыбку свою не забудь.Ведь если ты к миру с добром –Тебя он одарит теплом,Ведь если несёшь ты любовь,То сердце своё подготовьК ответной! Как радостен день!..Гляди, зацветает сирень!Вновь к счастью стремится душа…Жизнь, как же ты хороша!«Узнайте меня по походке…»
Узнайте меня по походке,По голосу, звуку шагов…Пусть даже любовная лодкаПотом разобьётся – не новСюжет этой жизненной драмы,Но важно, что здесь и сейчасВы – принц, я – прекрасная дама,И то, что ещё не угасПока огонёк безрассудстваИ в душах, и в наших сердцах.Влюбиться – ведь это искусствоЗабыть неуверенность, страх,Поверить, что счастье возможно,Что вечны и жизнь, и любовь.Взгляну на Вас первая… Можно?А Вы подойдите. Без слов.Подайте мне руку. И с ВамиМы скроемся от суетыВ тот мир, пусть придуманный нами,Где вновь оживают мечты.«А в груди такое пламя…»
А в груди такое пламя,Словно солнцем рождена!Что мне вёрсты под ногами,Что мне буйные ветра!Нет преграды для влюблённых –Я иду на голос твой!Гор и пропастей бездонныхНе боюсь – ты только пойСердцем песню, что скучаешь –Без меня тоска в груди,Что зовёшь одну меня лишь!Я приду. Ты только жди!«Пронизывай, ветер, пронизывай…»
Пронизывай, ветер, пронизывай!Когда б я боялась тебя!..Слезинки, волна, с меня слизывай,На мелкие капли дробя!Пускай разлетятся над озеромИ соли дадут ему чуть,А мой не шипами, а розами,Теперь устилается путь.И грусти совсем мне не хочется –Глаза веселы и ярки!И пусть же от одиночестваРождаются только стихи…Василий Фомин
Москва
Владимиру Высоцкому
Бог одарил его сполна тяжёлым даром;Но влез без спросу сатана – с хмельным угаром.Он на вершине – он один; и цепь замкнулась,А кто был рядом, отошли и отвернулись…Он душу, распахнув, дарил и открывался,Но вновь и вновь на колья вил он нарывался!Кололи зависти шипы, и яд злословий,Вливался в жилы под личиною любови…Вокруг всё больше подлецов, всё больше швали,И славословили в лицо, и предавали;Мелькали залы, города, бутылки, бабы…Но иногда, хоть иногда, побыть бы слабым.И та, которая одна, кому пылал он,Избыв терпение до дна, всё укоряла…Давила будто колесом: « Порву с тобою!»И уходила … вместе со своей любовью…Не в силах справиться врачи с самой судьбою,Не выскочить, так соскочить – вниз головою.Полцарства мало, жжёт внутри – отдам всё царство!Федотов будет, говорил, везёт «лекарство»…Молчанья заговор кругом и взятки гладки!Укол, ещё укол потом – и всё в порядке…И снова лёгкость, сила, смех, концерты, клубы,И рядом эти – нету тех, и сохнут губы…«Мерседес» – по встречной, сквозь туннель,Как же тянет, как болит нога – невмочь!А удары – всё навынос, в цель…Сколько не тяни – опять приходит ночь.Приходит ночь, а с нею боль. Душа – как рана…Спасёт – она, спасёт – любовь, спасёт – Оксана.Приходит – не жена, не мать… как это мало.Да просто за руку держать, кошмар – сначала…Как за соломинку – любовь, простое счастье,И вот черны от синяков её запястья.А где друзья? – друзья ушли, он их измучил,Не выручили, не спасли – несчастный случай.Остались те, кто «выручал», рискуя шкурой,Отмазывал и прикрывал, но – брал натурой!Лечил,– но – морфий приносил и водку просто,Чтоб пламя выпустить из жил, уменьшить ростом.Метался, выл… и как им быть? устали сами:Его связали – как распяли – простынями.И молча Бог глядел с небес на действо это.А снизу ухмылялся бес на смерть поэта..И где-то звякнули весы, грехи измерив.От ада ли, от рая ли, открылись двери.Ах, как долго длится эта ночь,Догорает пламенем свечи…Боже, как же как тихо там в ночи!Знаешь, это ведь любовь молчит.Проза
Арман Алматинский
Москва
Коза
Летний вечер в деревне Хлудово Ярославской области. Дневная жара спала. Старая коза лежит под яблоней и грустно смотрит по сторонам, отбиваясь от комаров и мошек. Тишь да благодать. Дед Иван Васильевич идет за козой, пора дойки. И коза, как будто понимая это, поднимается с места, встречая хозяина радостно. Дед не торопясь отвязал узел веревки от яблони и повел козу во двор. Курицы быстро разбежались кто куда. Петух, как всегда, недоволен тем, что его куриц беспокоят, гордо вышагивает перед дедом, кто, мол, тут хозяин. Пока дед ногой не топнет, он, конечно, не отстанет. Дед так и сделал, петуха тут же след простыл. Подошла Лидия Федоровна с маленьким, детским ведерочком. Обмыла козе соски теплой водой и принялась доить.
Баба Лида и дед Иван всегда хорошо жили с соседями, никогда не ссорились, помогали друг другу. Баба Надя и дед Саша даже приходились им дальними родственниками, хотя уже никто не знает какими. Да это и не важно. Важно то, что ночью коза со двора умудрилась убежать.
Конечно, всю ночь гуляла, ела, топтала все. Что козе положено было сделать, она натворила на все сто пятьдесят процентов. Поэтому уже в пять утра баба Надя подняла всю деревню по тревоге. И было слышно, как дед Александр обкладывал кого-то отборным, сочным матом, строчил, как пулемет. Собрались все соседи, в том числе дед Иван и баба Лида, чтобы узнать, что случилось. Увиденная картина, конечно, всех расстроила. Баба Надя лежит у калитки огорода, держится за сердце. Дед Саша ей валерьянки в стакан капает, оба бледные, трясутся. Дед Саша от злости кричит, что он сейчас зарежет эту дуру. Соседи его оттаскивают, не понимают, за что он хочет свою бабу зарезать. «Да не бабу, посмотрите на огород,что натворила ваша коза», – обратился к Ивану с Лидой.
Весь огород был разгромлен. Капуста вся разгрызена,зелень вся растоптана, теплица из пленки разодрана. Огурцы, помидоры, все пропало, как будто не однако за хозяйничала, а целая орава кабанов устроила праздник души. Дед Иван нашел свою козу у речки, отдыхающую. Она лежала довольная, сытая. Он набросил веревку на шею и тихо повел козу к дому. «Дура волосатая», – сказал про себя. Баба Лида всегда с уважением относилась к деду за его степенность, за его справедливость, за его честность. И в этот раз, когда он взял из комода триста рублей, она сразу поняла, что он хочет сделать. Кивнула головой, дескать, ты прав. Когда дед Иван зашел к деду Александру, баба его лежала на кровати, охала и ахала. Увидев Ивана, она удвоила страдания. «Ну что ж, соседи, всякое бывает. Божья тварь, она и есть безмозглая тварь. Вот я вам принес тут, думаю, что на этом мы забудем этот каламбур». Дед Александр пересчитал деньги и удивился.
«Тут триста рублей, на это можно купить целую корову. Хотя корова даром не нужна, тяжело, а деньги приличные. Надо подумать. Крыльцо можно отремонтировать, покосилось. Шабашники тут ходят, за неделю все сделают».
Тут с кровати поднялась баба Надя, встала посреди комнаты руки в боки и пошла:
– Ты, Иван, думаешь, за деньги можно купить все? А ну-ка дай сюды. – Вырвала у деда Александра купюры и перед носом Ивана начала их разбрасывать.
– Я на вас в суд подам. Вы у меня всю жизнь в огороде будете пахать. Ишь ты какой, триста рублей. Плевать я хотела на твои триста рублей, старый хрен. Ты всю жизнь нас ненавидел, завидовал нам все время, пакости устраивал. Забыл, пятнадцать лет тому назад моего Сашку напоил, избил. Еще тогда тебя надо было сгноить в тюрьме. А теперь твоя коза мне жизнь травить будет, не будет такого. Все это твоих рук дело. Как твоя коза оказалась в моем огороде? Это ты ночью нарочно запустил свою дуру. Я тебя знаю! Пять лет назад кто у меня курей воровал? Хорьки, хорьки, это ты был. Это за твоим домом перья куриные нашли. А твоя Лида, Лидочка«Нам не нужно чужое, у самих курей полно». Знаю я вас куркулей. Твоя жена как была лицемеркой, так и сталась. Я ее с детства помню. Я встречалась с парнем, Пашкой, с соседней деревни, так она везде сю-сю, сю-сю и маме донесла. Так отец, долго не думая, меня за Александра выдал, сказал, что Пашка алкаш. Это все из-за твоей жены. Это ее поганый язык меня сюда пригвоздил. А то жила бы сейчас и не видела вас сроду. Всю жизнь мне испоганили. Твоя жена на себя смотрела, все порядочную из себя строит. Вот когда вы поженились, сорок лет тому назад. Ты думаешь, Олежка твой сын, черта с два. Когда вас, мужиков, отправили на два месяца на лесоповал от колхоза, кто у твоего дома ошивался? Не знаешь? А я знаю, Васька тракторист, из Чурилова. Олежка вылитый Васька. Я вас выведу на чистую воду. Не вам все время нам пакости строить. А дочка, думаешь, твоя, как бы не так, возьми посчитай. Вот в Казахстан ездили на шесть месяцев от колхоза, на целину, а твоя где была? С председателем новым снюхалась. Посчитай, как раз тридцать пять лет прошло, я все помню. Твоя карга козу мне в огород запустила, все мстит, все не знает, как меня ужалить. Я твою ведьму издалека чую, завистливая, похотливая, все время меня хочет утопить в дерьме. Я все выскажу тебе в глаза, всю правду. Всю жизнь мечтала по морде твоей пройтись. Какие мы порядочные, триста рублей, откупиться хотел. Задницу свою закрыть, не выйдет. Я в дерьме сижу из-за вашей козы, и вы будете хлебать всю оставшуюся жизнь дерьмо. Я вам покажу, окаянные. Ишь вы какие, уборную поставили прямо к нашему забору. Я что, должна в огороде нюхать ваше дерьмо? Ты, Иван, делаешь все, чтобы нам навредить. Где твои пчелы? Лет двадцать не держишь, а сколько раз они меня кусали, ты мне за все ответишь. Твоей жене под подол пчелы не залетали, а мне залетали и еще как кусали, что я неделями с мужем не могла лечь в постель. Это все твои козни, я правду найду,отольются мои слезы вам. А твоя Лида, Лидочка бригадиром была, что она мне сделала? За бидон молока, который я принесла домой детей накормить, на весь колхоз опозорила. А сама что, не воровала, откуда у нее шуба? Шапка норковая? Платок оренбургский пуховый? Все я знаю, как вы вечерами на повозке сено воровали, поросят таскали, все припомню. А теперь из себя строите чинных, благородных пенсионеров. Не выйдет, отвечать будете на суде, вы и ваша коза. Мне плевать на ваши переживания. Суд вам даст срок на всю оставшуюся жизнь. И ты со своей старухой будешь валить лес где-то в Мухосранске». Пока баба Надя воевала, дед Александр молча собрал раскиданные деньги. Почесывая одной рукой голову, виновато пожав плечами, отдал Ивану.
Дед Иван, не проронив ни слова, ушел к себе. Дома он взял нож, пошел во двор и зарезал козу. Была пятница, вечер. В субботу приехали дети, Олег со своей женой и дочка Оленька с сыном. В русской печке баба Лида пожарила сковородку мяса, и все сели дружно ужинать. Дед Иван с любовью смотрел на своих детей и на внука.
И никакие бабьи наветы не задели его душу. Прежде чем лечь спать, дед Иван сказал: «Лидочка, милая, не плачь, козу и мне жалко», – только дед имел в виду соседку. Впереди суд.
Старый солдат
Афанасий Никифорович поднялся с постели, пристегнул оба протеза, взял костыли, подошел к окошку, приподнял занавеску, посмотрел, что творится на улице. «Опять дождь»– буркнул себе под нос. Посмотрел на календарь, с удовольствием оторвал листок, взял очки, стал читать.
«Надо же, день рождения восьмого мая, прямо перед праздником. Герой Советского Союза, значит, вместе воевали, только у меня в декабре. А восьмого мая я был в Кенигсберге, летчик, а я сапер. Я тоже мечтал быть летчиком, только вот не взяли, не прошел медицинскую комиссию, а на войну забрали как миленького. Вот оказия, хотя все, что Бог ни делает, конечно, он знает лучше. Да стоит ли ворошить прошлое, а так хотелось надеть форму летчика, приехать домой, перед девчонками походить гоголем, покрасоваться, особенно перед Марьей. Нашивки на рукаве, шевроны, кокарда, петлицы, ну все мне хотелось пощупать, потрогать, в общем, похвастаться. Да и отца с матерью порадовать, чтоб они гордились мной, но не судьба. Да какая разница, сколько было слез и радости, когда вернулся с войны. Отец плакал, не говоря о матери, ведь я у них единственный. Вся надежда, кормилец на старости лет. А что я, вернулся калека, без обеих ног, одним словом обрубок, живой труп. Хорошо, что Марья меня не дождалась, а то горя хлебнули бы. Так что у жизни свои планы. Марья красавица была, на весь район. Когда мы перед войной с ней ездили в Углич, так каждый первый парень на нее засматривался, во какая она была эффектная. Семнадцать лет, волосы длинные, русые, глаза огромные, голубые-голубые, а губки пухленькие, брови в разлет, улыбнется, так с ума можно было сойти. Небольшого роста, метр пятьдесят, стройная, плотненькая, кровь с молоком, не девка, а умопомрачение. Зубки, как жемчуга, на солнце блестели, когда смеялась, до сих пор помню. Мне все время хотелось ее обнять, поцеловать, но смелости не хватало, думал, стану летчиком, надену форму, вот тогда поцелую и женюсь. Но не так судьба повернулась, не так, да и война началась нежданно, не до поцелуев было. Эх, какие славные мечты были! Когда меня в 1941 году забрали на войну, многие девчонки с нашей деревни пошли работать на леспромхоз, мужиков-то почти не было. А там мою красавицу приметил мастер тамошний, у него бронь была, говорят, так как на войну много древесины нужно было. Туда-сюда, в общем, он ее обрюхатил, а жена его устроила скандал, узнав об этом. Говорят, чуть до суда дело не дошло. Потом он с женой развелся и женился на моей Марье. На праздник на 9 мая она приедет в деревню поздравить своего брата Мирона. Сколько лет прошло, в сорок первом мне и ей по восемнадцать было, а теперь 1965 год. Мирон сказывал, что муж Марьи года три как помер. Толи от рака, то ли почки отказали, я так и не понял. Мужику шестьдесят один от роду было. Марья теперь живет с дочкой, поди, дочка уже замужем. Сегодня надо костюм погладить, сорочку тоже надо. Сапоги хромовые из сундука достать, почти новые, подарить Мирону, все-таки наш праздник. Мне-то они зачем. Отец во время войны картошку на сапоги обменял у москвичей. Мама их все эти годы берегла, как будто у меня новые ноги появятся».