Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

В фокусе четвертой части, озаглавленной «Надзор и наблюдение», – классические темы истории безопасности. Первое исследование Ф. Л. Севастьянова (†) посвящено учреждениям высшей полиции в начале XIX века. Севастьянов подчеркивает веху, которую означало вступление на престол Александра I в истории политического надзора в России, поскольку император упразднил зловещую Тайную экспедицию и запретил пытки. Не в последнюю очередь из‑за обостряющейся конфронтации с наполеоновской Францией Александр I, однако, с 1805 года был вынужден создавать новые органы политического надзора, идя по пути создания межведомственных совещаний. На основе архивных источников Севастьянов представляет историю этих до сих пор скупо исследованных институтов и их работы. При основании III Отделения в 1826 году – первого ведомства современного типа, ответственного за охрану государственной безопасности в России, – Николай I опирался на эти структуры. Статья О. В. Эдельман сфокусирована на ходе восстания декабристов 14 декабря 1825 года и оценке этого события. На основе актов Следственной комиссии и связанных с ними отчетов описывается следственная процедура по делу против декабристов, реконструируются при помощи качественных и количественных инструментов анализа политические цели, которые преследовались императором Николаем I и комиссией в ходе расследования. А. Н. Бикташева касается административных реформ Александра I, проведенных для проверки губернского управления. На основе материалов центральных и местных архивов она на примере Казанской губернии показывает, как проводимые Сенатом ревизии могли использоваться в своих интересах губернским предводителем дворянства. Предводитель и сеть его клиентов добились смещения губернатора графа И. А. Толстого, завалив губернатора и его чиновников ложными доносами и использовав ревизоров Сената для своих целей. Не в последнюю очередь поэтому император Николай I передал впоследствии проверку администрации высшей полиции. С этой темы начинается статья Г. Н. Бибикова. На основе материалов центральных государственных архивов он прослеживает, как Третье отделение в 1830‑х годах превратилось в инструмент надзора за губернаторами и их административным аппаратом. На примере четырех губернаторов из разных частей Российской империи он также анализирует, как этот надзор выглядел на практике. Текст П. В. Лизунова представляет собой введение в историю российской биржи; автор показывает, как Николай I с помощью акционерного законодательства 1836 года – первого в своем роде в мире – пытался защитить мелких акционеров, чтобы гарантировать экономическую безопасность населения и государства. В целом исследования, касающиеся деятельности Следственной комиссии, реформ управления и высшей полиции, а также регулирования биржи в перспективе истории политических институтов, полиции, экономики и общества, затрагивают ключевые сферы деятельности правительства при Александре I и Николае I, которые относились к внутренней безопасности в узком смысле – как в оптике центра и периферии империи, так и с точки зрения соотношения намерений и реальной практики.

Три статьи в пятой части («Развитие права и правовое сотрудничество») затрагивают правовые аспекты. Статья С. Кеспер-Бирманн рассматривает в контексте европейского развития кодификацию уголовного кодекса в правление Александра I и Николая I с 1801 года до принятия «Уложения о наказаниях» 1845 года. При этом особое внимание Кеспер-Бирманн уделяет подходу к политическим преступлениям. Она привлекает немецкоязычные печатные источники (современные эпохе проекты уголовных кодексов и специальные журналы), чтобы описать и проанализировать трансфер в области уголовного законодательства из немецких земель. В статье показано, что конкретно и в какой мере в этом трансфере восходит к рецепции и участию немецких ученых – прежде всего Пауля Иоганна Ансельма Фейербаха и Людвига Генриха фон Якоба. Исследование А. Ю. Бендина посвящено веротерпимости и религиозной дискриминации с начала XVIII века до конца императорской России. Основной акцент при этом делается на правлении Екатерины II, Александра I и Николая I. Бендин представляет принцип веротерпимости как правовой и административный институт империи, который служил для интеграции населения вновь завоеванных областей и имел исключительное значение для национальной политики и внутренней безопасности многонациональной империи. Поскольку императоры выступали как хранители православия, то, как показывает Бендин на основе современной публицистики и неопубликованных архивных источников, «институт веротерпимости», в отличие от принципа религиозной толерантности на Западе, включал в себя иерархизацию религий, из которой следовало правовое неравенство верующих. Для политики безопасности из этого парадоксальным образом вытекало то, что неправославные религиозные общины в империи (например, буддизм, ислам, иудаизм, католицизм, лютеранство) были в принципе защищены, даже если они сотрудничали с сепаратистскими национальными движениями, в то время как православные старообрядцы и отпавшие от православной церкви сектанты (в том числе и даже особенно при Николае I) подвергались суровой правовой и административной дискриминации, хотя они политически занимали сторону императора, невзирая на то что тот считал своей задачей установить среди этнических русских единоверие. К. Тирихтер, исходя из немецкой перспективы, освещает историю создания транснациональных структур безопасности между Россией, Австрией и Пруссией для борьбы с политическими преступлениями в контексте дипломатии Священного союза вплоть до революции 1848 года. На основе современных публикаций (договоров и прессы), а также архивных материалов прусского правительства Тирихтер показывает, что сотрудничество в сфере политической безопасности между тремя государствами, хотя и ограниченное по времени и своему охвату, было вполне эффективным, поскольку со временем сформировались техники, шаблоны и культура сотрудничества, которые при необходимости могли быть востребованы и в краткосрочной перспективе. В целом указанные статьи тематизируют в перспективе истории политики и права формирование правовых режимов, которые занимались вопросами политических преступлений и национальной политики на национальном, имперском и транснациональном уровнях.

В фокусе шестой части – «различия и периферии» внутри царской империи. Ф. Неземанн рассматривает в своей статье завоевание Финляндии Россией в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов, а также политику Александра I по интеграции Великого княжества Финляндского в Российскую империю. Привлекая материалы российских и финских архивов, Неземанн показывает, что указанная политика интеграции состояла из двух элементов: с одной стороны, существенной изоляции и от России, и от западных стран (в особенности Швеции), а с другой – автономии, уникальной для Российской империи и включавшей сохранение шведского права, не в последнюю очередь потому, что Александр I считал это право образцовым и для Российской империи. Исследование К. В. Детмеринга, основанное на российских архивах, служит введением в историю российского завоевания Северного Кавказа. Детмеринг анализирует в сравнительном ключе различные подходы при интеграции чеченцев и ингушей и показывает, как стереотипы по отношению к чеченцам и связанные с этим политические меры – в отличие от интеграции ингушей – привели к превращению нестабильной ситуации политической безопасности в перманентную. Статья А. Ю. Конева посвящена истории колонизации Сибири до нового устава, изданного императором Александром I в 1822 году. На основе центральных и местных архивов Тюмени и Тобольска Конев исследует правовую и административную интеграцию туземного населения Сибири, которая привела к установлению специального правового статуса с политизированным понятием «инородец». В настоящий том не вошло изначально запланированное, однако опубликованное в другом издании исследование А. А. Комзоловой, которая на основе центральных российских архивов анализирует влияние внешнеполитических факторов на правительственную политику Николая I в «литовских губерниях» (нынешние Литва и Белоруссия)17. Комзолова наглядно показывает, какие меры российского правительства и в какой форме затрагивали прежде всего польское население на русско-прусской границе, причем существенной целью администрации являлось оградить это население от революционных и националистических идей с Запада.

В целом три статьи обращаются к истории таких совершенно разных регионов Российской империи, как Финляндия, Северный Кавказ и Сибирь, интеграция которых была сопряжена с различными вызовами и следовала разной логике. В своем анализе авторы используют широкий спектр перспектив – от военной, политической истории и истории права до подходов социальной, экономической и культурной истории, а также истории понятий.

Заключительная статья А. Мартина рассматривает Российскую империю сквозь призму истории безопасности от раннего Нового времени до революции 1917 года. Мартин выделяет три фазы: до начала царствования Екатерины II главной угрозой Российскому государству была фрагментация – изнутри со стороны правящих элит, снизу из‑за народных восстаний и извне из‑за нечеткости и проницаемости границ. В переходной фазе от воцарения Екатерины II до смерти Александра I правительство, соответственно, пыталось добиться улучшенной интеграции вовнутрь, вниз и вовне. Однако непреднамеренные побочные следствия этой политики создали новые риски для безопасности и ослабили способность государства адаптироваться к вызовам XIX века.

Благодарности

В заключение редакторы считают своим долгом выразить благодарность авторам сборника за скрупулезную работу над текстом, сотрудничество при внесении редакторской правки, а также за терпение и веру в то, что данная коллективная монография в конце концов выйдет в свет. Благодарим за перевод немецких статей на русский язык С. А. Медведева, а также Д. А. Сдвижкова, который, кроме того, взял на себя труд финальной подготовки текстов перед сдачей рукописи в издательство. Наконец, мы сердечно благодарны издательству «Новое литературное обозрение» за включение книги в издательскую программу и содействие в создании ее печатной версии.

Перевод с нем.: Д. А. СдвижковСписок использованной литературы и источников

Абакумов О. Ю. «Безопасность престола и спокойствие государства». Политическая полиция самодержавной России (1826–1866). М., 2019.

Бессарабия в составе Российской империи: 1812–1917 / Ред. А. Кушко и др. М., 2012.

Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных. Религиозная политика в России первой четверти XIX в. Саратов, 2002.

Вульпиус Р. Рождение Российской империи. Концепции и практики политического господства в XVIII веке. М., 2023.

Западные окраины Российской империи / Ред. М. Долбилов и др. М., 2006.

Зубков К. Ю. Просвещать и карать. Функции цензуры в Российской империи середины XIX века. М., 2023.

Комзолова А. А. «Охранение» Российской империи на западном рубеже: «литовские губернии» и российско-прусская граница в 1830 – начале 1840‑х гг. // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2018. № 2 (10). С. 64–124.

Междисциплинарная исследовательская группа SFB/Transregio 138 «Динамики безопасности», Гисен-Марбург: https://www.uni-marburg.de/de/sfb138; подпроект B04 «Безопасность государства и безопасность от государства в Европе, России и США в XIX в.»: https://www.uni-marburg.de/de/sfb138/forschung/teilprojekt-b04-1-foerderphase.

Новая имперская история постсоветского пространства / Ред. И. В. Герасимов и др. Казань, 2004.

Павлинская Л. Р. Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVIII – начало ХХ в.). СПб., 2014.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, 1995.

Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. Д. Ю. Арапов и др. М., 2007.

Сибирь в составе Российской империи / Ред. Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев. М., 2007.

Христофоров И. А. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права, 1830–1890-e гг. М., 2011.

Центральная Азия в составе Российской империи / Ред. С. Н. Абашин и др. М., 2008.

Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016.

Barratt G. Russia in Pacific Waters, 1715–1825: A Survey of the Origins of Russia’s Naval Presence in the North and South Pacific. Vancouver, 1981.

Bauerkämper A. Einleitung: Sicherheitskulturen. Konzeptionelle Überlegungen aus geschichtswissenschaftlicher Perspektive // Sicherheitskulturen im Vergleich. Deutschland und Russland / UdSSR seit dem späten 19. Jahrhundert / Hrsg. N. Rostislavleva. Paderborn, 2014. S. 7–31.

Beer D. The House of the Dead: Siberian Exile under the Tsars. London, 2016.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, 2010.

Buzan B., Wæver O., Wilde J. de. Security: A New Framework for Analysis. Boulder and London, 1998.

Caruso A. «Blut und Eisen auch im Innern». Soziale Konflikte, Massenpolitik und Gewalt in Deutschland vor 1914. Frankfurt am Main; New York, 2021.

Conze E. Geschichte der Sicherheit. Entwicklung – Themen – Perspektiven. Göttingen, 2018.

Demuth B. Floating Coast: An Environmental History of the Bering Strait. New York, 2019.

Dietze C. Die Erfindung des Terrorismus in Europa, Russland und den USA, 1858–1866. Hamburg, 2016.

Dietze C. The Invention of Terrorism in Nineteenth Century Europe, Russia, and the United States // The Oxford Handbook of the History of Terrorism / Ed. C. Verhoeven. New York; Oxford, 2022. P. 187–213.

Giuseppe Mazzini and the Globalisation of Democratic Nationalism, 1830–1920 / Ed. by C. Bayly, E. F. Biagini. Oxford, 2008.

Haan I. de, Zanten J. van. Constructing an International Conspiracy: Revolutionary Concertation and Police Networks in the European Restoration // Securing Europe after Napoleon: 1815 and the New European Security Culture / Ed. by B. de Graaf, I. de Haan and B. Vick. Cambridge, 2019. P. 171–192.

Jones R. T. Empire of Extinction: Russians and the North Pacific’s Strange Beasts of the Sea, 1741–1867. Oxford, 2014.

Jureit U. Das Ordnen von Räumen. Territorium und Lebensraum im 19. und 20. Jahrhundert. Hamburg, 2012.

Krüger C. G. «Die Scylla und Charybdis der socialen Frage». Urbane Sicherheitsentwürfe in Hamburg und London (1880–1900). Bonn, 2022.

Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004.

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. New Haven, 2001.

Maier C. S. Transformations of Territoriality. 1600–2000 // Transnationale Geschichte. Themen, Tendenzen und Theorien / Hrsg. G. Budde, S. Conrad, O. Janz. Göttingen, 2006. S. 32–55.

Miller M. A. The Russian Revolutionary Emigres, 1825–1870. Baltimore, 1986.

Münker H. Imperien. Die Logik der Weltherrschaft. Vom Alten Rom bis zu den Vereinigten Staaten. Berlin, 2005.

On Security / Ed. R. D. Lipschutz. New York, 1995.

Osterhammel J. Raumbeziehungen. Internationale Geschichte, Geopolitik und historische Geographie // Internationale Geschichte / Hrsg. W. Loth. München, 2000. S. 287–307.

Securitization Theory: How Security Problems Emerge and Dissolve / Ed. T. Balzacq. New York, 2010.

Sicherheitskultur. Soziale und politische Praktiken der Gefahrenabwehr / Hrsg. C. Daase. Frankfurt am Main; New York, 2012.

Sicherheitsprobleme im 16. und 17. Jahrhundert – Bedrohungen, Konzepte, Ambivalenzen. Problèmes de sécurité au XVIe et XVIIe siècles – menaces, concepts, ambivalences / Hrsg. B. Rainer, H. Carl, C. Kampmann. Baden-Baden, 2019.

Smith-Peter S. Imagining Russian Regions: Subnational Identity and Civil Society in Nineteenth-Century Russia. Leiden, 2018.

Sofsky W. Das Prinzip Sicherheit. Frankfurt am Main, 2005.

Späth J. Transnational Revolutionaries in the Europe of the 1820s: Self-Understanding and Self-Staging // Revolutionary Biographies in the 19th and 20th Centuries. Imperial – Inter/national – Decolonial / Ed. by S. Dahlke, N. Katzer, D. Sdvizhkov. Göttingen, 2024, P. 171–191.

Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. Oxford, 2014.

Stuchtey B., Wiegeshoff A. (In-)Securities across European Empires and Beyond. Mapping a New Research Field // Journal of Modern European History. 2018. Vol. 16. № 3. P. 321–334.

Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Winkler M. Das Imperium und die Seeotter. Die Expansion Russlands in den nordpazifischen Raum, 1700–1867. Göttingen, 2016.

Часть I. Понятия и представления

Ингрид Ширле

«Покой и безопасность» как цели государства в Российской империи

(XVIII – начало XIX века)18

История Российской империи в XVIII веке отмечена политикой масштабных реформ и культурного открытия страны влиянию Западной Европы. Строительство новой столицы Санкт-Петербурга олицетворяло «преображенную Россию», как писал в 1721 году ганноверский посланник Фридрих Христиан Вебер19. Государственное регулирование охватывало все более широкие сферы и характеризовалось усилением роли светской жизни и развитием гражданского устройства. Петр I уже не обосновывал легитимность монарших действий только Божьей милостью, но ориентировался на государственную пользу и общее благо20. В рамках этой новой политики сформировалась и правительственная риторика, которая в течение столетия развивала представление о целях государства. Этот процесс проходил одновременно со становлением литературного русского языка и с оформлением в нем базовых социально-политических понятий. На этом этапе определение и истолкование понятий в большой мере задавались правительственным языком, так как литература и публицистика превратились в мощную силу лишь в последней трети столетия21.

В данной статье в России рассматривается история понятий о покое и безопасности, а также сфер, в которых они были релевантны в качестве ведущих политических целей. Источниковую базу составляют официальные правительственные документы – императорские манифесты и жалованные грамоты, указы монархов и высших инстанций, Сената и Святейшего Правительствующего Синода.

Центральный вопрос – как сферы, относящиеся к проблематике безопасности, описывались и доводились до сведения в официальной риторике. В дополнение и для учета источников нормативного характера привлекаются также толковые и многоязычные словари той эпохи. Основной хронологический акцент – на второй половине XVIII – начале XIX века, исходя из тезиса, что именно в этот период к традиционным целям государства – миру и покою – присоединилась безопасность в качестве обращенной в будущее концепции естественного права22.

В эпоху Просвещения в связи с необходимостью обоснования легитимности власти безопасность стала одной из центральных целей государства. Просвещенная власть должна была не только защищать, но и создавать условия для спокойной и безопасной жизни подданных23. Следствием этого стала дифференциация в лексическом поле: «мир» стал все чаще употребляться для обозначения мирного состояния между государствами, а лексико-семантическое поле «покой/тишина» дополнилось по мере строительства государства новой лексемой «спокойствие». Параллельно развилось понятие «безопасность».

Новые концепты «покоя» и «безопасности» получили развитие по мере формирования «полицейской» системы порядка и построения «законной монархии» по западноевропейским образцам24. Первые определения того, что следует понимать под «безопасностью граждан», были сформулированы в «Наказе» Екатерины II для Уложенной Комиссии 1767 года25. Помимо создания правовой основы власти, определения индивидуальных и коллективных прав и их гарантий, значение концепций безопасности усилили административно-политические меры для более эффективного управления империей. Гарантии безопасности со стороны власти сопровождались осуществляемой под именем «полиции» («благочиния») государственной деятельностью. Реформы – например, губернская 1775 года – должны были создать основу для «общей тишины и безопасности» в империи26.

Лексические и понятийные поля

Спокойствие и мир передавались древнерусскими терминами «покой», «тишина» и «мир»27. Словари начала XVIII века приводили в качестве эквивалента им на латыни «requies, quies, pax, tranquillitas»28. «Мир» мог означать состояние мира между государствами, мирный договор и социальную форму мирного сосуществования29. «Покой»30 и «тишина»31 обозначали состояние беззвучности и неподвижности, а в социально-политическом контексте описывали отсутствие беспорядков и вооруженных конфликтов32. Соответственно семантике спокойствия и стабильности в это лексическое поле никаких иностранных заимствований не проникало.

Однако в начале XVIII века в правительственном языке появляется неологизм «спокойствие»/«спокойство», образованный от «покоя»33. В петровское время были лишь единичные случаи употребления, но с середины столетия термином стали пользоваться все чаще34. Новое существительное «спокойствие» передавало значение «покоя» и подчеркивало, что покой и безопасность достигаются за счет порядка. Тем самым «спокойствие» могло функционировать как эквивалент латинского «tranquillitas», употреблявшегося в политической теории Средневековья как «tranquillitas ordinis», а в учениях об управлении раннего Нового времени как «tranquillitas reipublicae», отражая понятия общественного порядка35. «Спокойствие» стало составной частью формулировки целей государства и вошло в первый русский компендиум естественного права Владимира Золотницкого 1764 года36.

Помимо этих терминов с базовым значением «покоя» в XVIII веке в качестве эквивалента латинскому securitas употребляли существительное «безопасность»37. Прилагательное «безопасный» встречается в официальных документах уже в XVII веке38, в петровское время ходовым стало и использование существительного39. Вышедший в 1726 году перевод труда Самуэля Пуфендорфа «De officio hominis et civis» переводит латинский термин «securitas» как «безопасность», задействуя и параллельную форму «безопасство»/«безопаство»40.

«Безопасность» использовалась также для перевода французской «assurance» и фигурировала не только в политико-правовом контексте, но и в коммерческих терминах в значении страховки, гарантии41. В международных договорах «безопасность» относилась к торговле, судоходству или к границам42. Здесь доминировало первоначальное значение объективной безопасности как отсутствия опасности путем обеспечения гарантий43.

«Безопасность» и «спокойствие» были зачастую взаимозаменяемы, используясь как синонимы. В проекте Екатерины II для уголовного кодекса, над которым она работала в 1770–1780‑х годах, «спокойствие» поставлено в качестве пояснения к «безопасности» в скобках44. Относительно границ были варианты как со «спокойствием»45, так и с «безопасностью»46. Оба этих термина употреблялись и для перевода французского «tranquillité»47. Показателен здесь пример первых русских переводов с французского издания работы Чезаре Беккариа «Dei delitti e delle pene», которые использовала Екатерина II для своего «Наказа». «Tranquillité publique» в переводе 1803 года было передано как «общественная безопасность», а в 1806 году – как «общественное спокойствие»48.

Как это было принято при формулировке целей государства, понятия, означающие покой и безопасность, употреблялись с дублирующими или расширительными формами того же понятийного гнезда («тишина и спокойствие», «тишина и безопасность»)49 либо в комбинации с другим составляющим, также описывающим общее благо: «благоденствие, тишина и спокойство Государственное»50. Формулировки представляли собой риторическую фигуру умножения, при этом второе звено могло специально подчеркивать «покой»51.

Антонимом безопасности являлось слово «опасность», а покоя – «безпокойство»/«безпокойствие»52, которое следовало устранить. Слова для этих негативных понятий в правительственном языке нередко упоминались во множественном числе – «безпокойства»/«безпокойствия»53.

Мир и покой как традиционные функции защиты со стороны монарха

Мир и покой как цели деятельности монарха в XVII веке в правление царя Алексея Михайловича, отца Петра I, были направлены на поддержание традиции и подавление восстаний54. Обязательство защиты означало поддержание «старины», исконного порядка55. «Покой»56 в риторике благочестивого и «Тишайшего» царя57 коннотировался с религией и должен был быть достигнут для «всех православных христиан»58. Заключение мира с Швецией в 1658 году в царских документах торжественно провозглашалось как «христианский мир». При этом «мир» и «покой» использовались как синонимы59.