Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Но Петр I порвал с этой традицией благочестивого монарха, и тем самым государственная цель «покоя» была отодвинута на задний план60. В правительственной риторике Петровской эпохи доминировали всеобщее благо и общая польза61. Реформистский порыв Петра I, по мнению Ричарда Уортмана, упирался в какие-либо пределы только при угрозе беспорядков, когда в опасности оказывалась сама персона правителя62. Новая политика открытости для службы иностранцев с 1702 года и тем самым терпимости к другим религиям также очевидно нуждалась в особом обосновании. Петр I аргументировал ее не просто необходимостью усиления вооруженных сил для защиты от внешних неприятелей, но и соображениями «внутренней безопасности». При этом он использовал неологизм «внутреннее спокойствие», под которым понимал благоденствие своих подданных и «всеобщее спокойствие в христианстве»63.

В послепетровские годы в связи со сложными и спорными правилами престолонаследия заботы о поддержании «спокойствия» вновь обрели немалую актуальность. Меры по усилению армии в 1730‑х годах императрица Анна Иоанновна также обосновывала «для пользы и безопасности государства»64.

Елизавета, дочь Петра I, а также Екатерина II, сменившая на престоле своего свергнутого мужа Петра III в 1762 году, легитимировали свой приход к власти среди прочего «беспокойством» и «непорядками»65. Екатерина II вступала на трон, принимая на себя обязательство добиться «спокойного жития» вверенных ей подданных66. Начало ее правления, судя по панегирикам, принесло «почти в одно мгновение ока возстановление разрушенного спокойства и согласия»67. В собственной репрезентации, подчеркивая свои свершения прежде всего как продолжение деяний Петра I, обе императрицы связывали спокойствие с общим благом и использовали в легитимации своего правления аргументы естественного права68.

В правление Екатерины II последовала динамизация понятийного поля: «безопасность» касалась все большего спектра тем, которые были связаны с конечными целями в понятиях «покоя» и «безопасности». Традиционных терминов для описания желаемого внутригосударственного порядка, обещавшего в будущем благоденствие и безопасность, уже не хватало. Неологизм «спокойствие»» в понятийном поле «покоя» стал неотъемлемой составной частью монаршей риторики, а «безопасность» – правовым понятием. Как и у западноевропейских понятий о спокойствии и безопасности, произошло разделение на «внутренние» и «внешние» «тишину», «безопасность» и «спокойствие»69. Это различие, однако, не проводилось для воспринимаемых как универсальные понятий «мир» и «покой». Использование «мира» все более ограничивалось межгосударственным миром и формулой мирного сосуществования при полицейском порядке70.

В связи с интенсивной правительственной деятельностью императрицы и политической педагогикой, с помощью которой она стремилась подготовить подданных к новым законам, большее значение приобрели цели государства71. Подробные пояснения и введения все чаще сменяли предписывающий характер правительственных текстов. Язык официальных понятий приобрел «морально-философскую окраску»72.

Просвещенный абсолютизм формулировал государственные цели, объясняющие масштабные реформы и легитимирующие власть. Они описывали становление «общественной» сферы. Лексемы в сфере покоя и безопасности уточнялись прилагательными «общий»73, «государственный»74, «народный»75 и моделировали пространство, за покой и безопасность которого отвечал правитель.

Что именно должно было служить опорой «внутреннего спокойствия» и «благоденствия обитателей», изложено в именном указе императрицы на второй год ее правления в 1763 году: территориализация господства путем масштабного обустройства государственных учреждений и унификации управления76. Это достижимое установлением порядка «внутреннее спокойствие» согласно указу должно было принести и «покой» монарший, если администрация будет функционировать согласно своду правил77.

Взаимосвязь покоя и порядка с покоем властителя была расширена в манифестах о Генеральном земельном межевании, которые Екатерина II издала в 1762 году после предварительных работ в правление Елизаветы Петровны. Императорский манифест и инструкции землемерам были примером того, как декларировалось согласие между «покоем» государства и «покоем» землевладельца и его имения78. Тексты Генерального межевания описывали безопасность собственности в контексте поддержания мира и всеобщего спокойствия, тогда как права собственности отступали на задний план.

Распоряжение о Генеральном межевании земли должно было положить конец земельным спорам. В языке императорского манифеста и инструкций исполнительным органам доминировало лексическое поле «покоя». Генеральное межевание описывалось как мера к «успокоению» общества от «опасности» непреднамеренного присвоения чужих земельных владений79. Подтверждение прав на их поместья в результате межевания принесет землевладельцам «покой и тишину»80.

Межевание, согласно «Инструкции» соответствующим учреждениям, должно было содействовать «пользе и спокойствию» не только землевладельцев, но и «тишине и спокойствию» всей империи81. Как и в «общем благе», здесь декларируется взаимосвязь индивидуальной и коллективной безопасности, между «пользой и спокойствием каждого владельца» и «тишиной и спокойствием» государства82. Такая утверждаемая взаимосвязь должна была стать базовой константой значения «покоя и безопасности» в официальном правительственном дискурсе.

Императорская семья в Павловске перед бюстом Екатерины II. Геттинген, художественное собрание Университета Геттингена, собрание графики, инв. № H 450. © Bildarchiv Foto Marburg

Преемники Екатерины II, Павел I и Александр I, в тех сферах, где в качестве аргументов приводились покой и безопасность, во многом опирались на практику своей предшественницы83. Формулы «покоя и безопасности» все чаще сопровождались понятием «порядка»84. Следует ли это интерпретировать аналогично немецкой языковой среде как антилозунг к идеалам Французской революции – вопрос для более детальных исследований85. В прошедшей в постоянных войнах эпохе правления Александра I соединение мира и безопасности приобрело еще большее значение, а политика и роль монарха как защитника снова мотивировалась в возросшей степени христианскими ценностями.

Безопасность через право

Безопасность гражданина как цель будущего законодательства впервые была заявлена Екатериной II. В своем «Наказе» 1767 года депутатам Уложенной комиссии она подробно описывала это как создаваемую и защищенную законодательством цель. В этот лейтмотив вплетены многочисленные западные заимствования: например, «О духе законов» Монтескьё или литература по полицейской науке86. «Наказ» маркировал важную фазу в истории перевода социально-политической терминологии и стандартизации возможных вариантов87. Императрица написала «Наказ» на французском и приказала перевести текст на русский своему секретарю Григорию Козицкому. В 1770 году вышло издание «Наказа» на четырех языках, в том числе с французским вариантом. По инициативе императрицы были переведены на русский и некоторые труды, положенные в основу «Наказа»88.

Насчитывавший более 500 параграфов труд Екатерины II был важен для семантики «покоя и безопасности» прежде всего потому, что понятие «безопасность» подразделялось на три разных в правовом отношении уровня: целевым понятием (Zielbegriff) «Наказ» вводил защищенную законом «безопасность гражданина», опираясь при этом не на традиционное значение, а используя «безопасность» как перевод «sûreté» из французских источников89. Используя понятие «гражданин», «Наказ» обращался к естественно-правовой трактовке отношений между государством и индивидуумом. При определении того, что следует понимать под безопасностью граждан, «Наказ» устанавливал гражданские права и связь между безопасностью и свободой90. Эти идеи о становлении правопорядка Екатерина II взяла из знакомства с современным ей западноевропейским дискурсом правовой безопасности. «Безопасность гражданина» – согласно «Наказу» – состояла в законной защите от покушений на его жизнь, свободу и собственность91. «Надлежит, чтоб законы, поелику возможно, предохраняли безопасность каждого особо гражданина»92. Связь между безопасностью и покоем в «Наказе» разъяснялась так: «Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа, происходящее от мнения, что всяк из них собственной наслаждается безопасностью»93. Правовая безопасность должна была дать гражданину защиту от вмешательства государства, она включала спокойствие относительно того, чтобы опасаться закона, но не произвола судьи94. В этой интерпретации покой исходил от властителя, «источника всякой правительственной и гражданской власти»95. Для гражданина же главным желанием было или должно было стать «видеть се общество свое на самой вышней степени благополучия, славы, блаженства и спокойствия»96.

На другом уровне Екатерина II описывала «безопасность постановлений государственных»97, тем самым утверждая действенность фундаментальных законов и для Российской империи. Безопасность подразумевала, таким образом, в первую очередь сохранение самодержавия как формы правления98.

И наконец, правительница рассматривала преступления/проступки против безопасности в связи с будущим просвещенным уголовным правом, которое должно было обеспечить правовую безопасность и соразмерность штрафов. На основании прочитанных трудов Монтескьё и Беккариа Екатерина II выводила классификацию преступлений и проступков, где особую категорию представляли собой преступления против «безопасности гражданина»99. При этом она подразумевала безопасность как жизни, так и собственности гражданина. Отдельным разделом стало оскорбление величества, которое императрица определяла так: «Под сим именованием разумеются все преступления, противныя безопасности Государя и Государства»100. Кроме того, Екатерина II определила выражение «общественной безопасности» общежития, соотнеся ее с «особой или частной» гражданина: «общая или частная безопасность»101.

Планируемый проект кодификации права в XVIII веке так и не был доведен до успешного завершения. Но предварительная работа комиссии вылилась в масштабные реформистские проекты и в обещанное придание самодержавию правовой базы. «Покой и безопасность» стали аргументом для развития и рационализации правительственной структуры и лучшей реализации законов102. В этом контексте термин «безопасность» стал употребляться все чаще. Губернской реформой 1775 года вводились так называемые мировые суды. Руководствуясь соображениями «любви к ближнему и гуманности», они должны были стать «преградою частной или личной безопасности»103. Жалованные грамоты городам и дворянству в 1785 году впервые документально зафиксировали защиту личности и собственности104. Фиксация дворянских привилегий и подтверждение отмены обязательной службы для дворян последовали – как гласила грамота 1785 года – во времена «внутренней и внешней тишины»105. Положение дворянства и дворянское достоинство Жалованная грамота связывала с «безопасностью отечества и престола»106. При угрозе им дворянство обязано было вновь поступить на службу. Еще одним фундаментальным для империи законом по плану Екатерины II должен был стать порядок престолонаследия. Но он был издан уже ее преемником Павлом I в 1797 году и при этом обосновывал примогенитуру только по мужской линии «спокойствием Государства»107.

Спокойствие и безопасность как элементы благоустроенной «полиции»

Контекст, в котором аргументами становились «покой и безопасность», описывал оформившиеся в течение XVIII века сферы деятельности «полиции» как «фундаментальный подпор человеческой безопасности»108. В рамках такого подхода «покой и безопасность» оказывались целевыми представлениями, которые только еще предстояло реализовать в настоящем и будущем. Таким образом, изменялось и темпоральное измерение политики, ведь идеальное состояние усматривали уже не в сохранении, но и в активном преобразовании текущей ситуации109. Правительственная политика благосостояния включала в себя не только защиту подданных от угроз, но и установление через «хорошую полицию» правил общественной жизни, предписания по отправлению культов и стремление к совершенствованию нравов110.

Темой главы о задачах «полиции» Екатерина II в своем «Наказе» 1767 года сделала «спокойство народное» и его защиту111. Эти размышления о задачах «полиции» в «Наказе» вылились в издание в 1782 году «Устава Благочиния или Полицейского»112. Отныне управа благочиния должна была следить за соблюдением законов и за тем, чтобы «не случилось чего в нарушение спокойства общего»113. Для описания общественного спокойствия использовались сочетания с «тишиной» (как «народная тишина»114), а также со «спокойствием» («общее спокойствие»115). В сферу полицейской службы входили охрана «общей тишины и безопасности»116 и обеспечение «доброго гражданского согласия, мира и тишины»117.

При учреждении министерств в 1802 году полицейские функции взяло на себя Министерство внутренних дел. Однако в 1810 году они были переданы во вновь учрежденное Министерство полиции, ответственное за «внутреннюю безопасность», в то время как за «безопасность внешнюю» теперь отвечали Военное и Морское министерства118. Были образованы отделы охранной и исполнительной полиции. В сферу задач охранной полиции входили, помимо хозяйственных дел, безопасность путей сообщения, медицинская сфера, а также надзор за институтами общественного призрения и цензурными делами119. Дальнейшая дифференциация полицейских функций видна из классификации законодательных актов, проведенной составителем в справочном томе первого «Полного собрания законов Российской империи» в 1830 году. В нем выделялась «полиция общественного порядка» с перечислением всех распоряжений по рубрикам «обычаи», «упрочение нравов», «развлечения» и «борьба с пороками», например роскоши или пьянства. Вторая группа законов и распоряжений включала в себя «полицию внешней безопасности». Она разделялась на «охранные мероприятия» и «несчастные случаи», описывая задачи по охране порядка и личной безопасности от угроз извне120. В первой из этих категорий были законы о порядке въезда и выезда, распоряжения о нищих, бедняках и бродягах, а также социальных конструктах в сфере угроз безопасности, таких как «тайные общества» и «возмущение»121. Во второй категории речь шла о социальной безопасности и защите людей от природных катастроф и несчастных случаев122. Помимо наводнений, пожаров, голода, нападений медведей и собак, сюда включалась помощь пострадавшим и лишившимся имущества в войну 1812 года123.

На примере двух специфически имперских тем особенно выделяется включение в сферу безопасности ряда новых проблем, а также отнесение их к области ответственности полиции124. Многообразие этносов и религий империи осознавалось как вызов спокойствию и безопасности, правительственные тексты подчеркивали усилия по интегрированию в монархическую империю. Тема «общественного спокойствия» и в «Наказе» 1767 года, и в полицейском статуте 1782 года эксплицитно указывала и на мирное сосуществование людей, «несмотря на различные их религии»125.

Веротерпимость к неправославным конфессиям была – согласно «Наказу» Екатерины – непременным условием для поддержания «спокойства и безопасности подданных» в многонациональной империи, где проживали приверженцы различных религий126. Эта линия была реализована в конфессиональной политике127. Многообразие религий как проблема безопасности решалась, таким образом, в светской, а не богословской перспективе128. Терпимость к неправославным религиям означала, что не должно быть миссионерства, запретов конфессий или обвинений в ереси129. «Учреждения для управления губерниями» (1775) закладывали основы для «общей тишины и безопасности», «снабдевая разными выгодами частное и личное состояние и пребывание, в недрах Государства живущих разного рода и поколения людей»130. Управа благочиния получала указание сохранять «между всеми в городе живущими, хотя различных вер, доброе гражданское согласие, мир и тишину»131. Постоянные увещевания губернаторам свидетельствуют, однако, каким непростым делом было поддерживать указания о «покое и безопасности» в качестве высшего приоритета в обращении с разнообразным в этноконфессиональном отношении населением132.

При этом политика в отношении отдельных религиозных организаций руководствовалась светскими, а не религиозными соображениями. Она определялась вкладом этих организаций в пользу государства и возможностью контроля над ними. В 1772 году, после первого раздела Речи Посполитой, императрица провозгласила свободу в отправлении культа и гарантию правовой защиты собственности в том числе для всех своих новых подданных, прямо называя и «еврейские общества»133. Приверженцам лютеранской религии во включенном в состав империи в 1795 году герцогстве Курляндия и Семигалия императрица тоже гарантировала «спокойную принадлежность всех церквей»134.

Вторым принципом религиозной политики стала бо́льшая осторожность и сдержанность при выдвижении обвинений в колдовстве или ереси. Как писала Екатерина II в «Наказе»: «Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан»135. Со вступлением в силу в 1782 году «Устава благочиния» впредь преследование по закону за богохульство и колдовство осуществляли полицейские инстанции и светские суды. Они охраняли «мир и тишину Православныя Святыя церкви»136.

«Спокойствие и безопасность» в империи правительство противопоставляло «безпокойствам», которые, к примеру, продолжались в Речи Посполитой137. Поддержка «диссидентов», то есть некатолического населения этого государства, демонстрировала притязания императрицы обеспечивать защиту и иностранным подданным138. При аннексии и присоединении новых территорий губернаторам давались специальные указания о необходимости позаботиться о том, чтобы на вновь обретенных землях установились «порядок, тишина и спокойствие»139. Обещания мира, спокойствия, защиты безопасности личности и собственности жителям новоприсоединенных провинций представляли собой предложение интеграции. В этом контексте следовали заявления о гарантиях свободы отправления культов, а также «сохранения в безопасности как личной, так и имущественной»140. Условием к тому были принесение новыми подданными присяги на верность и их «жизнь в тишине и спокойствии», то есть лояльное принятие ими новой власти141. Вопрос о неприкосновенности личности и имущества в этом имперском контексте оказывался вне сословных рамок, что было важным отличием от основной территории империи, где подобными привилегиями обладали лишь дворянство и часть городского населения.

Угрозы со стороны «нарушителей общего покоя»

Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции142. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие – результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века143.

Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления»144. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества145. Вновь созданные учреждения – земельные суды, полицейские управы – должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства»146. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя»147. «Нарушитель покоя» – единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой»148.

Диапазон преступников, которые причислялись к «нарушителям общего покоя», был весьма широк. Он простирался от заговорщиков, которые в начале правления Екатерины II обвинялись в преступлении против монарха, так как якобы готовили мятежи против правительницы и «общего покоя»149; чиновников, которые не следовали указаниям при межевании земли, являясь потому «вредными нерачителями об общем благе и спокойствии Государственном»150, и до участников Чумного бунта 1771 года в Москве, которых повесили «не токмо как убийц, но как злейших из всех нарушителей общей тишины преступников»151. Покой в империи могла подорвать и публикация книги. Так, писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), бичевавший положение крепостных крестьян, был отправлен в ссылку как «нарушающий покой общественный»152.

Универсальная угроза безопасности исходила от действующих в разных странах групп масонов. В 1822 году они были запрещены в Российской империи в связи с действиями «ко вреду спокойствия государств»153. Уже в 1803 году Александр I в указаниях студентам Дерптского университета запретил вступление в братства, поскольку они угрожают «общественному спокойствию и порядку»154.

В то время как упомянутые выше темы были отнесены к безопасности, кризисы, подобные восстанию Пугачева (1773–1775), в официальных правительственных текстах не рассматривались с точки зрения спокойствия или безопасности. Наряду с принятием многочисленных мер противодействия в официальном дискурсе не было попыток интерпретации бунта как потрясения порядка – скорее присутствовало стремление предать его забвению. В то же время во внутренних распоряжениях все же приводились аргументы о «беспокойствах» и «безопасности»155. Еще одним примером такого «вывода за рамки сферы безопасности» отдельных тем или угроз могут служить меры, предпринятые после Французской революции156. Отношения с Францией были разорваны не в связи с покоем и безопасностью, а из‑за падения легитимной власти и порядка в этой стране157.

Межгосударственный мир, спокойствие и безопасность

Самым серьезным вызовом покою и безопасности были войны. Мир между государствами был основой спокойствия, поэтому официальная риторика прославляла внешнюю политику миролюбия. Войны с этой точки зрения велись только для обороны или для восстановления спокойствия и безопасности. В связи с заключением мира с Османской империей в 1775 году профессор Московского университета Иоганн Готтфрид Рейхель сформулировал это по-немецки так: «Es war keine Begierde Eroberungen zu machen, welche Unsere Große Monarchinn zu diesem Kriege nöthigte; nur die Sicherheit Ihrer Staaten, nur ein dauerhafter Frieden waren Ihre höchsten Absichten»158 («К этой войне нашу великую правительницу вынудила не жажда завоеваний, а только безопасность ее владений, лишь прочный мир был ее главным намерением») (пер. с нем. – Д. С.). Мир этот должен был принести «тишину и спокойствие», о чем и было заявлено в императорском манифесте об окончании войны159.

В правление Александра I (1801–1825) и в годы Наполеоновских войн доминировал топос восстановления утраченного мира160. Созыв ополчения Александром I в 1806 году был направлен на «возстановление благословенной тишины и спокойствия»161. Стремление к миру перерастало в надежду на его прочность и стабильность162. Вслед за провалом усилий монарха по «восстановлению спокойствия и целостности союзных с Нами держав» и в связи с опасностью, угрожавшей со стороны Франции163, последовали меры по обеспечению и внутригосударственного спокойствия. В 1807 году Александр I повелел образовать комитет, который должен был карать за преступления «противу общего спокойствия и безопасности». Источником всех зол Александр I объявлял «коварное правительство Франции», которое разрушило «всеобщее спокойствие». Особые меры принимались против проживавших в Российской империи французов164.

Манифесты Александра I в военные годы писал его государственный секретарь и будущий министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, использовавший религиозный слог с напоминавшими молитвенные формулировками: «Он (Господь. – И. Ш.) низпошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину»165. В императорском манифесте Шишков называл Наполеона и Францию «враг общего спокойствия, враг России»166. Кампанию Наполеона 1812 года в России он описывал как попытку «потрясти спокойствие великой сей Державы»167. Россия же, напротив, «желает только спокойствия и тишины каждому и всем», как было заявлено в императорском манифесте в 1812 году после вторжения наполеоновских войск на территорию России168. Новый рекрутский набор и созыв ополчения в 1812 году должны были создать основы «для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия169. В то же время воззвание Святейшего Синода напоминало о том, что даже времена мира не принесли покоя170. Высшая духовная инстанция апеллировала к готовности верующих взяться за оружие словами: «Не щадите временного живота вашего для покоя церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое»171.