Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Франциска Шедеви

Доверие и процедуры

В государствах с монархической и тем более автократической формой правления, таких как Российская империя в начале XIX века, все вопросы безопасности неизбежно вращались вокруг фигуры правителя240. В таких государствах правитель241 берет на себя главную ответственность за безопасность своих подданных; он выстраивает вокруг себя систему, которая должна легитимировать его единоличное положение – и которая тем самым становится первой линией защиты от возможных нападений, поскольку в такой системе автократ является основной мишенью для посягательств как в идейном, так и в физическом смысле.

Чем больше у правителя оказывается регуляторной власти, тем важнее и интереснее вопрос о том, как он или она подходит к постановке и осмыслению всего комплекса проблем безопасности, которые, в свою очередь, тоже становятся более острыми. На основе этого можно делать выводы об имеющемся у правителя представлении о самом себе, своей задаче, а возможно, и миссии, о его психологическом состоянии и мерах безопасности в виде механизмов упреждения или защиты, на которые он полагается; кроме того, это позволяет показать, какие изменения происходили в системе после преодоления тех или иных кризисов безопасности. Те же соображения применимы и к ближайшему окружению правителя, то есть людям, которые находятся рядом с ним (или с ней), формируют его взгляды или дают ему советы, а значит, обладают собственной значимостью и заслуживают отдельного внимания. С этой точки зрения вопросы о том, как наделенные огромной регуляторной властью автократические правители понимают безопасность в своем ближайшем личном окружении, затрагивают, с одной стороны, структуры всей социально-политической системы, включая население в целом с его жизненным опытом и перспективами; с другой стороны, такие вопросы все же приходится рассматривать индивидуально и с учетом множества субъективных критериев.

Эмпирический ключ к этому дает факт, также имеющий отношение к сложившимся структурам: в прошлом правители обычно были неразрывной частью семьи, династии, а близкие им с детства братья и сестры во взрослом возрасте часто оказывались за границей – в основном вследствие династических браков. Для исторических исследований это обстоятельство имеет то преимущество, что на больших расстояниях общение между этими ближайшими родственниками могло происходить только в письменной форме и, в отличие от устного общения при дворе, сохранилось в архивах. В идеале привлечение таких источников, как частные письма членов династий, например братьев и сестер, может дать представление о психике и субъективных, индивидуальных представлениях и приобретенных убеждениях правителей и их личного окружения. Частные письма предоставляли членам этого самого близкого круга наибольшую степень свободы в том, что касается изъявления чувств, обмена советами, словами ободрения и даже серьезной критикой, поиска подтверждения, преодоления сомнений, – короче говоря, давали возможность лично убедиться в правомерности своих мыслей и поступков. Это касается не только чрезвычайных ситуаций и серьезных кризисов, но именно в последнем случае переписка становится особенно интересной. Ведь результаты осмысления происходящего, то есть те формы культуры безопасности, которые отражены в личных письмах, могут не только объяснить политику той эпохи для сегодняшних исследователей, но и, возможно, реально и ощутимо влияли на нее в то время242.

В настоящей статье анализируются аспекты переписки великой княгини Марии Павловны, старшей сестры Николая I и с 1804 года супруги наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского, связанные с политикой безопасности. Как она, находясь при далеком от российской столицы Веймарском дворе, описывала, осмысливала и оценивала ситуацию и динамику безопасности в Петербурге, сначала, с декабря 1825 по февраль 1826 года в своей спонтанной реакции, и впоследствии, при зрелом размышлении по прошествии некоторого времени в июне–июле 1826 года? Какие поведенческие модели и стратегии она (сознательно или бессознательно) использовала, какие конкретные предложения по обеспечению будущей стабильности выдвигала в своих письмах? Даже приведенный здесь анализ относительно небольшой выборки из в общей сложности очень обширного корпуса писем позволяет выявить два таких ключевых аспекта в российско-европейском контексте: во-первых, важность доверия – и, следовательно, личностное, человеческое измерение; во-вторых, важность процедур стабилизации безопасности – и, таким образом, историко-правовое измерение, которое в контексте частных, внутрисемейных писем приобретает новую, нетривиальную сторону: а именно новое личностное измерение субъективных факторов, определяющих историко-правовые процессы, которое требует дальнейшего исследования в рамках будущих работ. В качестве конкретного примера в настоящей статье рассматривается восстание декабристов 1825 года, которое в то время, несомненно, считалось одной из первоочередных угроз безопасности Российского государства и его властей.

Дж. Доу. Портрет великой княгини Марии Павловны. 1822 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов

Хотя восстание было быстро подавлено, оно стало переломным событием с долговременными последствиями, особенно с точки зрения безопасности243. Во-первых, оно не только произошло практически неожиданно в самом центре столицы, но к тому же вскоре стало известно, что его лидеры уже давно состояли в тайных обществах внутри страны и им удалось еще на некоторое время продолжить восстание на южных окраинах империи. Во-вторых, цели декабристов были качественно новыми и уже не сводились только к традиционным требованиям русской дворянской оппозиции, добивавшейся расширения политических прав и местного самоопределения для своего собственного сословия; теперь они включали в себя новые, республиканские требования, которые в своей логике доходили вплоть до необходимости цареубийства. В-третьих, восстание имело последствия, важные с точки зрения политики безопасности: с одной стороны, оно произошло в символически сложный момент вступления Николая I на престол, который и без того был омрачен ранней, внезапной смертью Александра I в далеком Таганроге и открывшимся нарушением порядка престолонаследия: Александр, сам не имевший детей, не позднее 1822 года поставил своих братьев Константина и младшего, Николая, в известность о планируемой передаче престола последнему; однако он не объявил об этом официально и тем самым не дал своим подданным возможность осознать правомерность данного решения. Ричард Уортман описывает, как Николай справлялся с психологической травмой своего вступления на престол244. Согласно ему, Николай не только не преуменьшал опасность данного бунта и не пытался провести последовавший за этим уголовный процесс как можно быстрее и незаметнее, как это сделала его бабка Екатерина II в случае с Пугачевским восстанием; напротив, Николай делал все возможное, чтобы превратить восстание в центральный элемент и источник своей легитимности как правителя и постоянно чуть ли не в режиме самобичевания напоминать о нем самыми разными способами. Тем самым, по мнению Уортмана, Николай хотел изолировать группу повстанцев как чуждый его империи элемент. В качестве контрпроекта он создал себе образ автократического правителя, вернувшего богоугодный порядок; сильного защитника от опасности, которой, по его мнению, оказалось подвергнуто все государство245. Уортман интерпретирует эту стратегию как радикальный прорыв консерватизма в борьбе против рациональных западных идей, представителями которых были изображены декабристы. Идей, которые, согласно этой трактовке, были чужды русской национальной сущности, идеальному единодушию правителя и народа – но которые, тем не менее, смогли пустить корни в России в эпоху его старшего брата, покойного Александра I. По сути, это была стратегия, направленная на то, чтобы в какой-то степени нейтрализовать либерализм или, по крайней мере, эксцентричные его проявления при старшем брате. Речь шла также о сохранении легитимности династической традиции, достаточно уязвимой в России246.

Николай лично принимал активное участие в судебном процессе над декабристами, включая допросы и расследования, проводившиеся специально назначенной им комиссией. Кроме того, спустя полгода после восстания он создал III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии247 – тайную полицию, которой суждено было остаться неразрывно связанной с его именем248.

В духе новой стабильности, основанной на консервативных принципах, Николай I требовал от себя и своих подданных абсолютной лояльности государству и сам скрупулезно воплощал пример такой лояльности. В письмах, которые пишет его сестра Мария Павловна сразу после восстания, используется лексика, идеально, как нам представляется, подчеркивающая этот образ: в них говорится о «conduite <…> belle et noble» («прекрасном и благородном поведении»)249, а также о том, что «Николай умеет сочетать величие с непоколебимостью»250. Убежденность в том, что Николаю помогает сам Бог, также прослеживается в каждом письме Марии Павловны251; к этому, однако, примешивается контекст, согласно которому Николай предстает и как фигура, которая ввиду «жестоких необходимостей, проистекающих из его положения»252 заслуживает не только восхищения, но скорее сострадания253. Он не просто получал помощь свыше, но, как подчеркивается, получал, потому что нуждался в ней.

В письмах Марии Павловны прослеживается разница в отношении к братьям Александру и Николаю по нескольким параметрам. Во-первых, смерть Александра, разумеется, была для Николая не меньшим потрясением, чем для всей семьи, и ему внезапно пришлось иметь дело с новыми, серьезными вызовами. Во-вторых, соглашаясь с трактовкой Ричарда Уортмана, в царской семье существовало своего рода разделение ролей. К «сценарию» Николая относилось сожаление по поводу жертвенности и в еще большей степени ее признание, для Александра преобладал отрешенный, ангелоподобный и при этом героически-победоносный образ254. В-третьих, сравнение с письмами Марии Павловны, написанными при жизни Александра, наводит на мысль, что Николай, даже став императором, оставался в ее глазах младшим братом: «pauvre garçon» («бедный мальчик»)255 – даже будучи царем. Он не смог стать для старшей сестры таким же авторитетом, каким при жизни был старший брат Александр, которым Мария Павловна восхищалась и которого почитала, несмотря на все личные разногласия и болезненные конфликты256.

В 1926 году в Советском Союзе было издано собрание первоисточников «Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи»257. Еще один сборник первоисточников был опубликован в 2007 году258. Однако, поскольку крайне обширный архив Марии Павловны (включая письма ее корреспондентов, умерших до нее) по большей части хранится в Веймаре и доступ к нему был предоставлен лишь относительно недавно, в более ранних публикациях эти документы и их анализ отсутствуют. Веймарский фонд стал объектом систематического изучения только после первого издания ранних дневников Марии Павловны, подготовленного Е. Дмитриевой и В. Кляйн в 2000 году259. По этой причине рассматриваемый в настоящей статье вопрос остается малоизученным.

Переписка Марии Павловны и Николая I на протяжении всего царствования была проанализирована в статье, также написанной Виолой Кляйн260. Она показывает, что в этот период, ознаменованный реформами, революцией и реакцией, Мария Павловна пыталась выступать в роли посредницы между Веймаром и Россией; в своем либеральном Великом герцогстве она пыталась заручиться пониманием в отношении авторитарного курса брата, ссылаясь в качестве аргумента на отличия сложившейся в Российской империи ситуации. Для целей настоящей статьи данный контекст, описанный Виолой Кляйн, важен по обратным соображениям. Вдохновленные Западом политические идеи декабристов в России легко ассоциировались с предвестниками Просвещения и радикальной оппозиции в Веймаре261. Ведь события «горячей фазы» в 1817–1819 годах – Вартбургское празднество, политически мотивированное убийство Августа фон Коцебу и Веймар как эпицентр кризиса – в декабре 1825 года были еще очень недавними. Соответственно, в статье ставится вопрос не о том, как Россию воспринимали в Веймаре, а, наоборот, о том, какую роль играл веймарский контекст в письмах Марии Павловны в Россию262.

В статье Рафаэля Утца приводится анализ дневников Марии Павловны и ее переписки с Николаем I в период до смерти Гёте в марте 1832 года; на этот период пришлось и Ноябрьское восстание в Польше. Утц утверждает, что Мария Павловна была настоящей политической советницей царя, предостерегавшей его в том числе от принятия драконовских мер263. Для целей настоящей статьи, посвященной предшествующему периоду, то есть восстанию декабристов и его непосредственным последствиям, необходимо отметить, что по крайней мере в Веймаре подобных писем между братом и сестрой за период до марта 1826 года не сохранилось, за исключением двух264. В одном из этих двух сохранившихся писем, датированном 4 января 1826 года, Николай пишет сестре: «Только чувство того, что я исполнил свой долг пред Богом и пред людьми, может поддержать меня в моем ужасном положении»265.

Это высказывание еще раз подтверждает тезис Уортмана о самопрезентации Николая: он выполнял свой долг, жертвуя собой, действуя самостоятельно и в одиночку266.

В остальном одних только писем в архиве Марии Павловны чрезвычайно много267. Приведенный в этой статье анализ необходимо предварить замечанием, что и здесь рассмотрены не все имеющиеся в фонде письма. Анализ всех писем возможен только в рамках отдельного, более масштабного проекта, каковой было бы очень желательно провести в будущем: ведь это позволило бы исследовать обширную параллельную переписку, обладающую уникальной источниковой ценностью, и на этой новой основе по-новому подойти к изучению не только восстания декабристов, но и еще предстоявших процессов и событий в Европе, включая кризисы268.

Корпус писем, проанализированных при написании данной статьи, включает в себя письма Марии Павловны с декабря 1825 по февраль 1826 года (непосредственные реакции на восстание) и с июня по июль 1826 года (параллельно с завершением процесса над декабристами), адресованные ее матери (а также матери Александра и Николая), вдовствующей императрице Марии Федоровне. Эти письма (в том числе и не попавшие в выборку) не только покрывают весь указанный период269. Их двойная ценность в том, что, как это завелось еще при Александре I, информация и без того попадала к Марии Павловне в основном через Марию Федоровну, так что после многих лет интенсивной ежедневной переписки им не пришлось в сложившейся экстремальной ситуации начинать с налаживания канала коммуникации. На следующем этапе (уже выходящем за рамки данной работы) требуется, исследовав источники, находящиеся в Санкт-Петербурге, попытаться найти ответ на вопрос, в какой степени письма Марии Павловны влияли на взгляды и поступки в российской столице.

Зимой 1825/26 года Мария Павловна оказалась в ситуации, которая стала для нее, возможно, наиболее экстремальной, включая предыдущие 21 год. При этом – как можно судить по письмам – в центре внимания было вовсе не восстание как таковое: письма Марии Павловны скорее полны памятью о «Нем» [подчеркнуто в письме!]270, «notre Cher Ange»271 («нашем дорогом ангеле»), Александре I, чья смерть, собственно, и стала причиной несчастья – «notre malheur»272.

Существенным мотивом писем Марии Павловны является осмысление, как она пишет, «жестокой, невосполнимой утраты»273, совпавшее по времени с последовавшими сразу за смертью Александра бурными обстоятельствами. В этом смысле восприятие Марией Павловной событий восстания неразрывно переплелось с ее реакцией на переживаемую утрату. Письма четко отражают растущий уровень ее информированности и степень ее собственной рефлексии. Так, Мария Павловна сначала спонтанно записывает простую мысль о том, что «Бог хотел избавить его [Александра] от дальнейших страданий и переживания человеческой низости»274 и поэтому помог ему уйти из жизни еще до восстания. Однако вскоре такие ободряющие заявления, черпаемые из непреходящего репертуара утешительных фраз, в письмах Марии Павловны стали перемежаться сообщениями о вселяющих тревогу разговорах с другими, порой более осведомленными людьми. Принцесса с надлежащей осторожностью поднимала тревожный вопрос о том, неужели появление мятежных тенденций оказалось незамеченным во время правления Александра. «[В]едь полагали, что он был любим своим народом»275 – так, например, 27 января 1826 года Мария Павловна пересказала слова графини Витгенштейн276, переадресовав матери эту подчеркнутую в письме фразу в виде открытого вопроса.

Уже в начале февраля 1826 года она открыто высказала предположение о том, что Александр должен был знать о заговоре против него. Вернее, ее интересовало, кому еще он сообщил об этом перед смертью. Тут в письме Марии Павловны появляется князь Меттерних, бывший в глазах принцессы если не антагонистом-недоброжелателем, то фигурой, вызывавшей у нее раздражение еще со времен конфликтов 1817–1819 годов, когда Веймар оказался в эпицентре международных политических катаклизмов277. Мария Павловна писала 4 февраля:

Ныне говорят, ссылаясь на источник, представляющийся достоверным, что наш любимый в Бозе почивший незадолго до своей кончины был предостерегаем князем Меттернихом о заговорах против него и безопасности государства: неужели и впрямь сам князь Меттерних известил об этом брата? Вы несомненно знаете это, дорогая матушка278.

В этом письме Мария Павловна все еще была на стадии первичного сбора фактов, который, поскольку она находилась далеко в Веймаре, оказался затяжным, но незаменимым. Поэтому в данном месте письма никаких дополнительных комментариев не последовало. Оборот «Est-ce (que)…?», который не раз встречается в ее письмах в начале предложений и который можно перевести примерно как «Верно ли, что…?», также указывает на то, что ей в первую очередь были нужны факты и она жаждала подробной информации о происходящем. Принцесса хотела знать, что произошло в Петербурге, и пыталась в Веймаре отделить достоверные новости от просто слухов. То, что ее расспросами всегда невольно руководили и мысли о покойном Александре, становится особенно видно по вопросу, заданному совершенно неожиданно посреди других вопросов и безо всякой связи с ними: «Верно ли, что его предали упокоению в греческом монастыре в Таганроге?»279 Этот вопрос не имел никакого отношения к восстанию; принцессе были важны все подробные обстоятельства внезапной и трудно поддающейся осмыслению утраты, почтительное и достойное (в том числе из соображений политической необходимости) обращение со скончавшимся далеко от нее братом. Поэтому первый фундаментальный вывод, который можно сделать, проанализировав ее письма к Марии Федоровне, следующий: в письмах всегда присутствовала мысль об Александре I. Александр был образцом, по которому Мария Павловна мерила других своих братьев; его имя писалось в письмах отдельно, в то время как Константина, Михаила и даже нового царя Николая она почти всегда упоминала вместе280. Впоследствии мысль об Александре сопровождала Марию Павловну и в ее размышлениях о стабилизации ситуации и о мерах, принимаемых Николаем после восстания.

Земельный архив Тюрингии – Главный государственный архив Веймар, архив великогерцогского дома (Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv. A XXV Korrespondenzen. R 170, Bl. 4r, 4v)

Первые известия о восстании Мария Павловна очень туманно упоминает в своем письме от 5 января 1826 года. Она получила тревожные новости через курьера из Лейпцига и Берлина, не зная, откуда они поступили – из Варшавы или напрямую из Петербурга281. 6 января пришла депеша от дрезденского посланника Ханыкова, посланная с целью проинформировать ее о хронике событий («la journée») 14 (26) декабря282.

На этом самом первом этапе в начале января переписка оказалась в некотором смысле обоюдно парализована тем, что мать Марии Павловны не могла заставить себя писать, а сама она «не могла держать перо от волнения»283. В то же время она с нетерпением ждала возможности увидеть почерк матери284. Безусловно, в первый момент получения информации такие реакции психологически объяснимы: в то время главной задачей было обрести уверенность и минимизировать ущерб. С точки зрения Марии Павловны, речь шла о жизненно важном анализе сложившейся ситуации: кто находился в безопасности? Кто нет? Кто, возможно, даже погиб?285 Из писем хорошо видно, каково это было в 1825–1826 годах, когда для доставки даже самых важных срочных сообщений с использованием тогдашних средств связи, то есть гонцов и конных курьеров, все еще требовалось несколько дней. На деле Мария Павловна после первой волны косвенных сообщений из Германии поначалу успокоилась, все еще полагая – и, в принципе, вполне обоснованно, если говорить непосредственно о событии восстания, – что масштаб случившегося имел ограниченный характер286. Но затем последовала вторая волна, первоначальные впечатления вернулись, когда 19 января к ней в Веймар с устным докладом прибыл генерал Стрекалов, посланный Николаем I прямо из Петербурга287. «Правда ли, что <…>»288 – эта уже упомянутая выше формула, опять появившаяся в ее письмах, после пережитого шока289 знаменует собой следующий этап первичного осмысления, заключавшийся в упорядочивании и проверке информации.

На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения – как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I – даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.

В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями:

Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине290, что мне показали: мне он был совершенно непонятен291.