И дарована была свобода

Следом за ним, цокая шпильками по щербатому бетону, бежала Модель. Её лицо казалось застывшей маской из пластика, а губы, надутые до предела, напоминали те самые «фонарики» с блузки Клавдии, только в современном исполнении. Она судорожно тыкала пальцем в экран смартфона, поднося его к лицу Человека в плаще.

– Слышь, – капризно тянула она, – мне нужно, чтобы в вагоне было зеркало с фильтром. И чтобы губы – как вот тут, в «Инсте»[1]! Чтобы все видели, какая я «топ». Я же бренд, я же картинка! Куда грузить мой гардероб из Дубая?

Человек в сером плаще лишь молча указал чёрной перчаткой на открытый зев последнего вагона.

– Деньги девяностых? – проскрежетал рупор. – Сложите их под полку, они там хорошо гниют. Губы из Инстаграма? Проходите, там уже сидят те, кто покажет Как имитировать счастье. Весь балласт – внутрь!

Мужчина с чемоданом и Модель, толкаясь, запрыгнули на подножку. Они были уверены, что купили VIP-билеты, не понимая, что в этом поезде единственная валюта – чистота смыслов, которой у них нет.

Внутри вагона Мужчина тут же начал пересчитывать свои пачки, а Модель – искать ракурс для селфи. Они все были так заняты демонстрацией своих «активов», что никто не заметил: вагон больше не имеет связи с локомотивом.

А снаружи, на скамеечке, двенадцатилетняя девочка равнодушно проводила их взглядом. Она знала: чемоданы с деньгами и губы из пластика не летают. Летают только шарики, которые она рисует своим воображением.

На перроне царил хаос, напоминающий эвакуацию с тонущего корабля. Марина в своих каблуках подпрыгивала по заплёванному бетону, размахивая распечатками старых журналов.

– Боря! Поторапливайся! Я слышала, в последнем вагоне дают бесплатный суп! Я там буду вести мастер-класс по пул-дэнсу, кому за пятьдесят! Мы ещё с тобой можем дать жару!

Борис бежал следом, волоча за собой огромный рюкзак, набитый непарными тапками и стопкой грамот спортивных достижений юности.

– Я уже выставил статус «В пути»! – кричал он, на ходу закрывая профиль от самого себя. – Пусть все локти кусают! Все эти бывшие! Я еду в прекрасное вчера! Подсовывайте мне кого хотите, а я – кремень!

Из-за угла выплыли две девушки. Они тащили вещи на вешалке прямо с антресолей.

– Подождите нас! – кричала первая. – Мы не успели ещё плащ урвать на распродаже! Главное – сесть в последний вагон, там все наши! Начальник обещал повышение всем, кто оплатит эту поездку!

Они штурмовали ржавую подножку последнего вагона с такой яростью, словно это был ковчег. Внутри уже сидели парни в растянутых свитерах; один из них зачитывал стихи в личку пустой полке…

– Успели! – Марина победно вскинула ногу на пилон, который оказался просто поручнем у туалета. – Мы в игре!

Человек в перчатках жестикулировал и поторапливал суетливых пассажиров: «Поторапливайтесь, господа, места ограничены! Берём только самое необходимое!» Девочка рисовала, неспешно проводя карандашом по листку блокнота, эта суета совсем не занимала её. Она была сосредоточена и тихо улыбалась, водя по бумаге.

На перрон, задыхаясь, выбежала женщина. В одной руке она тащила двоих детей, в другой – бережно прижимала кастрюлю, обмотанную полотенцем, от которой шёл густой пар.

– Витя! – закричала она, перекрывая скрежет ржавых рельсов. – Витя, ты куда?! Я тебе котлет нажарила, свежих, как ты любишь! Вернись, Витя, дети плачут!

Витя, тот самый «Лёша» в другой ипостаси, уже стоял на подножке вагона, вцепившись в поручень побелевшими пальцами. Он посмотрел на жену сверху вниз, и в его взгляде вспыхнуло то самое «величие», которое он годами копил в закрытых чатах.

– К чёрту котлеты! – рявкнул он, расталкивая локтями Мужчину с чемоданом из девяностых. – Это мой единственный шанс! Я рождён для великого, я в «Роднике» публиковался! А ты… ты вообще плохо заслуживала мою любовь! Ты котлеты жарила, а надо было вдохновлять!

Он с грохотом захлопнул дверь вагона, едва не прищемив пальцы завучу. Жена осталась на перроне, в облаке пара от кастрюли, глядя, как её Витя присоединяется к Марине, Сергею из Омска и Мужчине с чемоданом.

Внутри вагона Витя тут же занял место у окна и гордо выпрямился.

– Наконец-то, – прошептал он, глядя на своё отражение. – Теперь я свободен от этого балласта. Теперь я – Ого-го!

Он не видел, что за его спиной Человек в сером плаще уже вытянул чеку из сцепки. Витя был уверен, что едет к славе, хотя на самом деле он ехал в вечную пустоту, где нет ни любви, ни даже котлет.

А девочка на скамейке, рисовавшая свои миры, проводила взглядом кастрюлю с паром. Она знала: любовь, которую надо «заслуживать», весит столько же, сколько ржавый вагон, который никогда не тронется с места.

Следом за Витей, пошатываясь и цепляясь за пустые бутылки в карманах безразмерного плаща, в вагон ввалился Пьяный Поэт. В руках он бережно нёс кипу пожелтевших листков – свой «Опус от творца», заляпанный кофейными кругами и слезами непризнанности.

– Дорогу… гению! – икнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на Человеке в сером. – Я всю жизнь отдал этому городу, а они мне – второе место на региональном конкурсе! Пустите меня в купе для пророков, я там буду депеши в Космос писать…

За ним, не проронив ни слова, проскользнул Художник-абстракционист. Он нёс огромный пустой холст, на котором не было ничего, кроме серой пыли перрона.

– Что ты рисуешь, мастер? – язвительно бросила Марина, поправляя на пилоне-поручне свои прозрачные каблуки.

Художник посмотрел на неё сквозь мутные линзы очков:

– Я рисую Пустоту. Это единственное, что осталось от этого города после того, как отсюда ушла Роза. Это шедевр моего отрицания. Я впишу этот вагон в вечность, даже если мы не сдвинемся с места.

Он уселся в углу, установил мольберт и начал вдохновенно водить сухой кистью по белому полотну, имитируя движение, которого не было. Поэт тут же начал декламировать стихи стене, Мужчина из девяностых пересчитывал пачки, а Модель надувала губы для селфи в «Пустоту». В вагоне стало тесно от их общего вранья. Каждый из них вёз с собой свой личный «балласт», надеясь, что Человек в сером плаще нажмёт на рычаг.

Глашатай с рупором в последний раз обвёл их взглядом чёрных перчаток.

– Все в сборе? – проскрежетал металл. – Сцепка разорвана. Наслаждайтесь своим триумфом.

Марина, грациозно изогнувшись на скрипучем сиденье, заглянула в пустые глаза Художника:

– Можно, я буду вашей музой? – прошептала она, стараясь, чтобы прозрачный каблук заманчиво блеснул в пыльном свете. – Пустота – это то, что я чувствую лучше всего. Я всю жизнь её декорирую восточными танцами и пилоном, но только сейчас поняла: мой истинный масштаб – это ваше Ничто.

Художник, не оборачиваясь, мазнул сухой кистью по воздуху:

– Становитесь в профиль, Марина. Вы будете моим «Главным разочарованием».

А в другом конце вагона Поэт уже вошёл в экстаз. Он вцепился в коленки Модели, чей силикон казался ему твердью, на которой можно построить новый Парнас.

– Кровь – любовь! Мимозы – розы! – завывал он, брызгая слюной на её безупречный тональный крем. – Много лирики и прозы! Ты – моя муза из Инстаграма, мой идеал из филлеров и грёз!

Модель, не понимая ни слова, но чуя привычный запах лести, хлопала ресницами, похожими на лапки гигантского паука, и визжала:

– Браво! Просто великолепно! Это так… так… концептуально! А в этом вагоне есть вай-фай? Мне нужно выложить этот исторический момент!

Дядька из девяностых, не обращая внимания на этот «праздник духа», с хрипом вывалил содержимое чемодана прямо на грязный пол. Он лихорадочно пересчитывал засаленные, пахнущие подвалом и страхом купюры.

– Пятьсот… тысяча… пять тысяч… – бормотал он. – Сейчас куплю этот вагон. Куплю локомотив. Куплю эту девку с шариками на перроне. Всё куплю!

Они так галдели, так упивались своей «значимостью», что не услышали, как снаружи наступила абсолютная космическая тишина. Сцепка давно лопнула. Вагон стоял, глубоко уйдя колёсами в землю, а в его разбитых окнах отражался только ржавый забор с неприличными надписями.

А на скамейке девочка дорисовала последний, седьмой, шарик. Он был таким ярким, что прожёг бумагу и устремился вверх, вслед за невидимым Экспрессом. Она знала: пока эти люди «декорируют пустоту» и «считают тлен», Жизнь уже пронеслась мимо, оставив их в вечном, неотапливаемом тупике их собственного эго.

Следом за Поэтом, отдуваясь и вытирая пот со лбов, в тамбур втиснулись Пузатые Мужики. На каждом был тот самый «благородный антрацитовый» свитер, растянутый на животе до состояния рыболовной сети. Они несли в руках папки с отчётами и смотрели на окружающих с таким видом, будто каждый из них – это главный джекпот в мировой лотерее.

– Подвинься, чемодан! – рявкнул один, толкая Дядьку из девяностых. – Мы – золотой генофонд! Мы – призы, за которые женщины по тридцать лет бьются! Где наше VIP-купе? Нам обещали, что в Будущем нас будут кормить домашними котлетами за одно наше присутствие!

Они уселись на скамейки, широко расставив ноги и заняв всё пространство своим «величием». Один из них тут же достал зеркальце и начал любовно поправлять три волосины на лысине.

– Ишь, бабы обнаглели, кофе им в пластиковых стаканчиках подавай! А мы – вот они, рядом! Мощные, надёжные, в свитерах! Нас ценить надо, пока мы в этот вагон сели!

В этот момент, расталкивая пузатых, в вагон влетела Женщина в Вечном Поиске. На ней было всё лучшее сразу: юбка для восточных танцев поверх лосин для пулдэнса и театральный грим, который в свете тусклой лампы делал её похожей на Пьеро в активном поиске.

– Где он?! – кричала она, вглядываясь в серые лица пассажиров. – Мне обещали, что в последнем вагоне едет Принц! Я уже тридцать три хобби сменила, на пяти сайтах знакомств отсидела, я два пилона стёрла, я готова! Кто тут из вас самый классный? Я ищу резонанс! Я ищу того, кто оценит мою незавершённость! И чтобы не ниже ста семидесяти сантиметров!

Она металась между Мужчиной с чемоданом и Пузатыми в свитерах, не замечая, что «Принц» давно пронёсся мимо в зеркальном Экспрессе.

– Садись, муза, – икнул Пьяный Поэт, похлопав по свободной коленке Модели. – Я тебе про «мимозы – розы» зачитаю, это и есть твой резонанс.

Марина поджала губы, Модель захлопала ресницами, Пузатые довольно заурчали, а Дядька продолжал слюнявить пальцы, считая засаленную бумагу. Они все нашли друг друга в этом тесном, вонючем пространстве.

А снаружи Человек в сером плаще наконец-то поднял рупор:

– Пассажиры! Проверьте свой балласт. Мы… остаёмся.

Лязгнул металл, и вагон окончательно замер, погружаясь в пространство тупика. Внутри начался бурный пир: Пузатые требовали внимания, Женщина в Поиске танцевала восточный танец на чемодане с деньгами, а Поэт рифмовал их общую Пустоту. Девочка на перроне закрыла альбом. На её рисунке семь шариков превратились в звёзды. Она знала: чтобы лететь, нужно не «искать принца» и не «быть призом», а просто иметь внутри чистый свет, который не поместится ни в один растянутый свитер.

Женщина в Поиске, замирая от восторга, прильнула к засаленному плечу Поэта. Тот, не выпуская из другой руки коленку Модели, по-хозяйски обхватил новую музу за талию. Его пальцы впились в ткань её юбки для восточных танцев.

– Слушай, о дева, мой шёпот про розы… – завыл он, дыша на неё перегаром и несбывшимися амбициями. – Забудь про Мадрид, там одни только грозы!

Она закрыла глаза, и на её лице, покрытом густым театральным гримом, расплылась блаженная, почти идиотическая улыбка.

– Наконец-то… – прошептала она, прижимаясь к его растянутому свитеру. – Наконец-то я тебя нашла. Ты такой… настоящий. Такой «рядом». Я теперь всё поняла. Я ведь умею, я очень хорошо умею заслуживать любовь! Я буду жарить тебе котлеты, я буду слушать твои «мимозы» до рассвета, я буду твоим зеркалом…

Пузатые мужики одобрительно загудели, Дядька из девяностых кивнул, не отрываясь от пересчёта купюр, а Модель зевнула, проверяя, не размазался ли филлер. В вагоне воцарилась идеальная гармония неликвида. Они были счастливы в своей тесноте. Они нашли то, что искали: право быть никем и называть это «судьбой». Они «заслуживали» друг друга в этом неподвижном вагоне, пока снаружи время превращалось в вечность.

В последний момент, когда Человек в сером уже занёс руку, чтобы закрыть дверь, в вагон протиснулась Женщина за пятьдесят. В руках она сжимала засаленную колоду Таро и рекламный буклет из продуктового магазина.

– Погодите! – кричала она, перепрыгивая через чемодан Дядьки из девяностых. – Я разложила на дорогу! Выпала карта «Стабильность в тупике»! Здесь есть гадалки? Мне нужно знать, в каком ряду будут раздавать бесплатные флаеры и когда в этом составе объявят распродажу прошлогодних надежд?

Она тут же подсела к Марине и Женщине в Поиске, разложив свои карты прямо на коленке Пьяного Поэта.

– Девочки, глядите! – затараторила она, вытягивая карту с изображением перевёрнутого солнца. – Это всё морок! Настоящий мужчина – это тот, кто за тысячу рублей оценит твой внутренний мир и твои тапки. Я вот своему разложила: он в этом вагоне – Король Кубков. Ну и что, что кубки пустые, зато рядом!

Марина одобрительно кивнула, Женщина в Поиске, заслуживающая любовь, прижалась к Поэту, а Женщина за пятьдесят начала гадать Модели на «удачный филлер». В вагоне стало так тесно от предсказаний, рюшей и «заслуженной любви», что воздух окончательно превратился в нафталин.

Они все нашли свою «правду» в этом тупике. Женщина за пятьдесят торжествующе смотрела на свои карты, не видя, что на них вместо символов – лишь серые пятна плесени. Они обсуждали скидки на жизнь, пока их время стремительно обесценивалось до нуля.

В тамбур, едва не сбив с ног Женщину за пятьдесят, втиснулся Мужчина с папкой «Дело №». Его костюм был застёгнут на все пуговицы, а лицо напоминало сухую гербовую печать. Он лихорадочно перелистывал пожелтевшие страницы, тыча пальцем в пункты и параграфы.

– Так, – скрипел он, не глядя на окружающих. – По инструкции посадка разрешена только при наличии справки от врача! Где печать? Почему рюши не соответствуют ГОСТу 1984-го года? У меня всё задокументировано! Мы не можем ехать, пока не заполнен протокол!

Он пытался выстроить Пузатых Мужиков в шеренгу, требуя соблюдения регламента тупика, но его папка уже начала рассыпаться от ветхости.

Следом за ним, спотыкаясь о чемодан с деньгами, влетела Женщина, которая ничего не успевает. В одной руке она держала недопитый чай, в другой – полунадетый сапог, а на плече у неё висела авоська с нестиранным бельём.

– Ой, подождите! – причитала она, роняя на пол бигуди и квитанции за свет. – Я ещё не успела определиться! Я не успела доварить суп, не успела в магазин заскочить, не успела заплатки поставить! Подождите, я только на минутку, мне ещё нужно бельё погладить!

Она металась по вагону, пытаясь одновременно застегнуть пальто и вникнуть в «Дело №», создавая вокруг себя облако бессмысленной тревоги.

– Проходите, гражданочка, – ухмыльнулся Мужчина с папкой. – По инструкции вам положено место в углу, там как раз не успели помыть пол. Всё по регламенту!

Они заняли свои места. Мужчина начал нумеровать присутствующих, Женщина – лихорадочно искать в сумке то, что она забыла ещё в прошлом веке. Марина хохотала, Поэт рифмовал, а новые герои добавили в этот хаос финальный штрих: бюрократию мёртвого слова и суету пустой жизни.

А снаружи Человек в сером плаще посмотрел на этот цирк. Под его чёрной перчаткой на мгновение вспыхнул одинокий фонарь. Он включил свет для тех, кто живёт «по инструкции», и для тех, кто «не успевает» жить.

Следом за Женщиной, которая ничего не успевает, в вагон ворвался Мужчина с дипломатом. Он так торопился занять место «согласно купленным билетам», что зацепился углом чемоданчика за поручень. Замок щёлкнул, и над перроном взметнулся вихрь пожелтевших листков, испещрённых графиками, схемами и какими-то расчётами.

– Мои данные! Моя база! – закричал он, судорожно пытаясь поймать бумаги, которые ветер торнадо уже уносил в сторону тумана.

Он опустился на четвереньки, собирая то, что осталось, и, запрыгнув в тамбур, начал лихорадочно раскладывать листки на коленках Мужчины с папкой «Дело №». Его глаза за стёклами роговых очков лихорадочно блестели.

– Всё под контролем, – бормотал он, поправляя галстук. – Главное, что мы в вагоне. Это логично. Сцепка проверена, регламент соблюдён – это технично. Логично-технично, господа! Мы движемся в вечность по строго заданному алгоритму!

Марина из своего «угла музы» одобрительно кивнула:

– Конечно, логично! Пустота – это тоже система!

– Технично, – икнул Поэт, прижимая Модель. – Рифма «розы – мимозы» – это высший инженерный расчёт!

Мужчина с дипломатом довольно заурчал и начал чертить на пыльном окне вагона схему их «движения». Он доказывал всем присутствующим, что вагон несётся со скоростью звука, потому что это «подтверждено его графиками». Ему было плевать на реальность – ему было важно, чтобы всё было логично-технично в его маленькой голове.

А за окном по-прежнему стоял неподвижный ржавый забор.

– Мы едем, господа! Навстречу счастью! – надрывалась Марина, пытаясь изобразить полёт валькирии на ржавом поручне. – Я чувствую, как ветер свободы развевает мой люрекс!

– Логично! – гаркнул Мужчина с дипломатом, судорожно прижимая к груди пустые листы. – Если есть вокзал, значит, должен быть путь! Если есть мы, значит, есть и прогресс! Всё по формуле, всё технично!

Модель, вытянув губы «уточкой» и стараясь поймать в мутном стекле отблеск фонаря, капризно повела плечом:

– Ой, ну хватит орать, нужно сделать селфи! В Будущем этот вайб соберёт миллионы лайков. Напишу в сторис: «Лечу в закат, ни о чём не жалею».

Пузатые Мужики в растянутых свитерах довольно переглянулись, похлопывая себя по карманам с пенсионными удостоверениями:

– Да-а, там-то, в Будущем, женщины будут немеркантильные! Там нас будут ценить за душу и за то, что мы просто «рядом» сидим, в папки смотрим. Счастье – это когда тебя не просят меняться!

– Наш паровоз вперёд летит! В коммуне… ик… остановка! – заорал Пьяный Поэт, размахивая пустой бутылкой, как знаменем. – Запевай, славяне! Кровь – любовь, мимозы – розы! Ура, господа! Ура-а-а!

Их коллективный вопль «Ура!» на мгновение заглушил даже тишину тумана. Они обнимались, поздравляли друг друга с «прибытием» и искренне верили, что пространство под их ногами трещит от скорости, хотя это просто ржавое дно вагона окончательно проседало в сырую землю.

А снаружи Человек в перчатках в последний раз посмотрел на этот «праздник жизни». Он щёлкнул выключателем, и одинокий фонарь моргнул, оставляя этот хор безумцев в тусклом, сером мареве.

Дядька из девяностых, не замечая общего «ура!», слюнявил пальцы и лихорадочно перебирал засаленную пачку.

– Две тысячи пятьсот… три тысячи… – бормотал он, прищуриваясь от удовольствия. – Скоро на виллу в Ницце хватит. Или на целый завод…

Он не понимал, что считает пустоту.

Сквозь толпу «пузманов», тяжело дыша, пропихивалась женщина в пуховике необъятных размеров. Одной рукой она мёртвой хваткой держала за локоть долговязого мужчину лет тридцати пяти с бледным лицом и вечно открытым ртом. В другой руке у неё была всё та же сумка с тормозками и запасными носками.

– Ну ма-а-ам… – ныл «корзиночка», пытаясь вырваться и поправить съехавшую шапку с помпоном. – Ну куда мы едем? Я в танчики не доиграл, там рейд… И вообще, в вагоне дует!

– Молчи, Павлик! – прикрикнула мать, затаскивая его на подножку. – Мы едем за невестой! Там, в Будущем, девки не такие наглые, там тебя оценят! Мой сын достоин только лучшего: чистой, тихой, чтоб и борщ варила, и рот не открывала, и твою гениальность в разгадывании кроссвордов понимала!

Она усадила Павлика в угол, прямо напротив Марины, и начала заботливо вытирать ему нос платочком.

– Смотри, Павлуша, сколько тут невест! – она обвела рукой Модель и Женщину в вечном поиске. – Выбирай любую, я договорюсь. Скажу, что ты у меня золотой, просто «не нашёл ещё ту самую».

Павлик лишь вздохнул и снова затянул своё:

– Ма-а-ам, я кушать хочу…

– Логично! – поддакнул Мужчина с дипломатом. – Растущий организм требует подпитки в условиях межпространственного перехода! Технично продумано!

Дядька из девяностых мельком глянул на Павлика и бросил ему «купюру» в три тысячи:

– На, малой, купи себе леденец в Будущем.

Вагон наполнился запахом домашних котлет, детской присыпки и затхлой материнской любви. Все были при деле: Поэт обнимал Музу, Витя требовал признания, Павлик ныл, а мать охраняла его «достоинство» от реальности. Марина, вцепившись в косяк двери, восторженно смотрела в окно, где в полной серости не двигалось ни одно дерево, ни одна тень.

– Мы едем, господа! – взвизгнула она, перекрывая храп пьяного Поэта. – Чувствуете? Ветер! Это ветер перемен!

Борис судорожно кивнул, лихорадочно обновляя пустую страницу в телефоне:

– Да! Скорость бешеная! Пространство трещит!

Дядька из девяностых начал разбрасывать засаленные купюры, как конфетти, празднуя прибытие в воображаемую столицу своего успеха. Вагон ходил ходуном от их коллективного прыжка в бездну самообмана.

А снаружи стояла мёртвая тишина…

В самый последний момент, когда туман уже начал лизать порог тамбура, в вагон, кряхтя и цепляясь зонтиком за косяк, втиснулась Пожилая Преподавательница. На ней было пальто цвета мокрого асфальта, а в руках она, как святыню, сжимала старый, пухлый, засаленный журнал с обтрёпанными краями. Она обвела вагон взглядом поверх треснувших очков, и в купе мгновенно воцарилась тишина – даже «корзиночка» Павлик перестал ныть и втянул голову в плечи.

– Посредственность… – проскрежетала она, пробираясь между чемоданом с деньгами и мольбертом Художника Пустоты. – Сплошная бездарность. Рифмы – костыли, логика – дырявая, набойки – кривые.

Она с грохотом опустилась на свободное место, раскрыла свой журнал и начала яростно черкать в нём обломком красного карандаша.

– Борису – два за поведение в чате! Марине – два за отсутствие воланов! Мужчине с дипломатом – два за несоблюдение параграфа № 5! Все… все в этом вагоне – неуды! Балласт истории!

Она ставила двойки с наслаждением палача, не замечая, что её журнал давно превратился в труху, а оценки падают в пустоту. Для неё время остановилось в тот момент, когда она впервые решила, что имеет право «казнить или миловать» чужой талант.

– Мы едем, Марь Иванна! – пискнула Марина. – Мы – в будущее!

– Вы никуда не едете, – отрезала Преподавательница, не поднимая глаз от журнала. – По моей программе будущее не предусмотрено. Сидите и переписывайте вчерашний день, пока не научитесь заслуживать мою «тройку»!

Она была последним кирпичом в стене, которую они построили вокруг себя.

А снаружи Человек в сером плаще посмотрел на эту финальную мизансцену. Он щёлкнул выключателем, одинокий фонарь вспыхнул и тут же погас, оставляя вагон в вечном сумраке. Преподавательница продолжала черкать красным в темноте, Витя грезил о котлетах, а Художник рисовал пустоту. Человек в сером плаще медленно подошёл к скамье. Его фигура заслонила собой свет экрана, и тень от широких полей шляпы легла на чистый лист блокнота. Из недр плаща донёсся голос – теперь он не гремел, как из рупора, а звучал мягко.

– А ты? – Чёрная перчатка указала на открытую дверь последнего вагона, откуда доносился хохот Марины и завывания про мимозы. – Не хочешь к ним? Там весело, там все «свои». Там тебя научат заслуживать любовь, подбирать рюши и гадать на скидки. Там не нужно рисовать – там всё уже придумано за тебя.

Девочка даже не подняла головы. Её рука, испачканная графитом, уверенно вела линию.

– Нет, – ответила она голосом, в котором не было ни страха, ни сомнения. – Мне там будет тесно. Я рисую Жизнь.

Она повернула блокнот. На серой бумаге, вопреки всем законам провинциальной светотени, пульсировал свет. Семь шариков, рвущихся в стратосферу, и семь цветочков, пустивших корни в саму вечность. Это был не просто набросок – это была партитура.

Человек в сером замер. На мгновение показалось, что из-под чёрной перчатки пробилось сияние.

– Семь и семь… – прошептал он. – Ты знаешь код.

Он выпрямился и в последний раз посмотрел на вагон, где Женщина за пятьдесят раскладывала Таро на коленках Пузатого Мужика.

– Тогда нам не по пути с этим составом.

– Семь – число завершённости, – произнёс Человек в перчатках, и голос его вибрировал в унисон с далёким гулом Экспресса. – Ты сама можешь нарисовать тот мир, который хочешь. Ведь всё – в нашей голове: и радость, и боль, и алчность, и гордыня. Милосердие и братство, свет и тень… Ты не боишься тени?

Девочка подняла глаза – ясные, как небо в апреле.

– Нет, – ответила она. И в этом «нет» было больше силы, чем во всех криках на перроне. – Мой свет живёт внутри меня. Тень только подчёркивает его яркость.