Журнал «Логос» №6/2025

Победа как цель и победа как конец победы

Элементы наброска теории «победоносного разума»

Петар Боянич

Институт философии и социальной теории, Белградский университет, Сербия; Уральский федеральный университет (УрФУ), Екатеринбург, Россия, bojanicp@gmail.com.

Ключевые слова: победа; победоносный разум; антагонизм; метаинституциональный протокол; демократический порядок.

В статье исследуются семантические, философские и институциональные аспекты «победы» как конечной цели и как регулятивного принципа, формирующего современную социальную, политическую и военную жизнь. Отталкиваясь от понимания победы Карлом фон Клаузевицем и советскими доктринами, автор рассматривает, как это понятие функционирует в качестве метаинституционального протокола, который структурирует антагонизм, легитимирует власть и определяет социальный порядок. В диалоге с Карлом Шмиттом, Эрихом Кауфманом и современными военными теоретиками в статье реконструируется генеалогия победы как акта исключения и асимметрии.

Победа анализируется не просто как военное или политическое событие, а как перформативный механизм, который стабилизирует неравенство и легитимирует господство. «Победоносный разум» описывается и как социальный габитус, и как эпистемическая форма, поддерживающая современные институты. В заключение статья предлагает критическое переопределение победы – такое, которое сопротивляется ее разрушительной, максималистской логике и рассматривает «победу над победой» как необходимое условие для постконфликтного социального обновления и демократического равновесия.

Что МЫ можем сегодня сделать с этим расплывчатым словом, фигурой, протоколом или ситуацией, которые мы называем победой? И почему сегодня это представляет для нас большую проблему, чем когда-либо прежде? Является ли это исключительно своего рода ретроградным отклонением, возвращающим нас в историю, где победа означала полное уничтожение другого (воина, врага, соперника) и, таким образом, стирание и прекращение антагонизма как такового?[1] Нужна ли нам сегодня такая абсолютная победа? Является ли максимализм и крайность действия или набора действий, которые мы называем победой или выигрышем (которые являются «победоносными»), абсолютно необходимыми для нас сейчас? Или, наоборот, нам нужно новое регулирование «победоносного разума» и совершенно новая теория, которая исследует происхождение и различные причины антагонистического протокола, который является, прежде всего, социальным, а не милитаристским?

Победа – это протокол, который определяет нас всеми возможными способами: мы живем в государствах, которым предшествовала победоносная война; мы живем в обществах, чьим структурам и конституциям предшествовала победа на выборах; на чьих рынках доминируют предпочитаемые нами продукты, одновременно исключая другие; мы живем в обществах, где мы всегда отдаем предпочтение и приоритет тем, кого оценивают лучше и кто, в свою очередь, лучше оценивает других; наконец, мы живем в группах, которые празднуют успехи самых выдающихся спортсменов, отдельных лиц или команд. Проще говоря, мы участвуем в жизни общества с намерением всегда выполнять более качественную работу, приводить более веские и сильные аргументы и обоснования (и постоянно исключать более слабые; худшее – это всегда то, что слабее) и, следовательно, всегда зарабатывать больше (побеждать и зарабатывать деньги (gagner) на французском, например, значит одно и то же. Победа и различные связанные с ней понятия (выгода, успех, прибыль или капитал; преимущество, приоритет или исключение) полностью окрашивают и определяют все, что касается нашей социальной жизни и социальных отношений.

Победа – это не просто неуловимое понятие, или даже «фиктивное понятие» (вероятно, это вообще не понятие, поскольку оно отсылает ко многим другим понятиям и отношениям между явлениями и акторами)[2], но и расплывчатый протокол или ситуация, которую очень трудно описать. Вероятно, это и есть основная причина попыток упростить и свести к минимуму «ситуацию на месте» (поле боя, зал суда, стол переговоров, аудитория, улица и т. д.), чтобы уменьшить любую неопределенность. Следовательно, победа может быть своего рода ситуацией, которую можно направить и отрегулировать определенным образом. Карл фон Клаузевиц осознавал, что победу и поражение трудно измерить и оценить (существует процент, количество или объем победы) и что исход конфликта никогда не бывает окончательным (конфликт перманентен, с более короткими или длинными перерывами)[3]. Однако в своем труде 1834 года «Набросок плана тактики или учения о бое» (Skizze eines Plans zur Taktik oder Gefechtslehre), который обычно фигурирует в качестве приложения к его основному военному сочинению, Клаузевиц гораздо более точен и помещает несколько определений победы в главу с претенциозным названием «Теория победы». Первое утверждение является ключевым: «Победа – это уход врага с поля боя», поскольку «бой является средством достижения победы», а раз нет победы без боя или без сражения, враг становится ключевым носителем машины или театра войны. Однако выбор слова «враг» проблематичен.

Остановка врага, а затем его отступление подразумевает, что победа на самом деле обязательно является исключением (альтернативное название для уничтожения) всего, что нам противостоит, и всего, что нам мешает. Или всего, что нам противостояло. Все, что не является нами, и все, что находится вне нас, должно быть аннулировано, чтобы мы могли говорить о победе в собственном смысле слова. Такое видение усложняет достижение победы как таковой и вводит максималистские и, следовательно, грубые милитаристские механизмы, которые по определению неполны и недолговечны. Все очаги сопротивления победе в истории мысли и действия возникают именно в этой точке[4].

Возможно ли тогда иное и более реалистичное определение победы, выходящее за рамки протоколов исключения и разрушения? Не является ли главной характеристикой и общим результатом победы институционализация в определенном пространстве и времени определенной асимметрии и неравенства между одним или несколькими акторами? Победа (или «настоящая», «истинная» победа) прежде всего предполагает наличие минимального консенсуса между всеми акторами и наблюдателями относительно ее существования и действительности. Асимметрия между акторами парадоксальным образом всех успокаивает и приводит к состоянию, свободному от конфликта. Более того, ретроспективно победе предшествуют антагонистические или сравнительные протоколы, а также определенные правила поведения или игры, которые, как это ни парадоксально, не ведут к равенству, а вместо этого порождают различие, прерывающее игру антагонизма на период, зависящий от соглашения, срока мандата победителя и права побежденного на реванш.

В «субстанцию победы» и в любую потенциальную теорию «победоносного разума» входят два безусловных условия. Первое – антагонистический протокол, доинституциональный (назовем его трансцендентным, поскольку он предшествует всему конституированному, а значит, и конститутивным правилам различных образований) в том смысле, что он предваряет все социальные, в том числе межсубъектные, отношения и отношения к объектам. Второе условие характеризует имманентный набор связей и отношений между социальными акторами (например, конкуренция, соперничество, сравнение и т. д.), которые предшествуют физическим или военным конфликтам (использование телесного или физического в спорте, военных или полицейских действиях или различных видах вооруженных акций). Тем самым социальное конституируется как антагонистическое в двойном смысле этого слова: ему предшествуют формы и структуры (или шаблоны), точное происхождение и причины которых нам неизвестны, и эти же формы и структуры проявляют и конституируют социальный мир как таковой, мир, в котором победа является идеалом и кульминацией. Ситуация, в которой победа является идеалом, подразумевает существование чего-то менее ценного и, более того, исключение или маргинализацию всего, что ею не является.

Метаинституциональный протокол победы – это структурированная логика, которая действует в разных областях, чтобы определить, как акторы генерируют, легитимируют и обеспечивают соблюдение полномочий объявлять результат окончательным. Он состоит как из перформативных действий, так и из нормативных ожиданий, которые стабилизируют победу как признанный конец состязания. Он функционирует не внутри социальных институтов, а над или перед ними, определяя, когда и как применяются правила, когда они приостанавливаются и когда появляются новые. В то время как конститутивные правила определяют, что считается законными ходами в рамках практики, а глубинные конвенции делают эту практику понятной как игру или состязание, победа превосходит и то и другое по охвату и функции. Эта триада – генерировать, легитимировать, обеспечивать соблюдение – отражает, как победа функционирует как суверенный акт, реорганизующий институциональное пространство. В то время как структурная триада (генерировать – легитимировать – обеспечивать соблюдение) проясняет институциональную логику победы, процессуальная триада (обещать – заслужить – (зло)употребить) отражает ее стратегическую и временную динамику. Явное соединение этих триад делает видимым, как структурные условия формируют стратегические действия, и наоборот, обеспечивая тем самым всеобъемлющую аналитическую линзу для изучения побед в различных областях.

Другими словами, победа представляет собой асимметричный момент временного прерывания антагонизма или оппозиции, который существенно определяет наше мышление и наше отношение к миру институтов, природе или миру сверхъестественного и трансцендентного. Если основа нашего мышления – это полагание объекта мысли (или сущего; субъект-объектные и субъект-субъектные отношения)[5], противопоставление объекту и другому субъекту(ам), если антагонизм с необходимостью обеспечивает развитие и прогресс всего вокруг нас – мыслить имманентно означает противопоставлять, сравнивать, разделять или собирать то, что разделено, – тогда победа должна быть временным прерыванием или передышкой для антагонистического разума в его непрекращающемся движении к самому себе (говоря гегельянскими терминами). Утвердительный момент, который могло бы представлять состояние или ситуация победы – прекращение конфликта, временный мир, – всегда, без сомнения, омрачается исключением и аннулированием всего, что «побеждено», что является помехой и что оттеснено на задний план.

Второе безусловное условие, или сущностный элемент, нашей будущей и фиктивной теории «победоносного разума» относится к социальному, или социальным отношениям, которые с необходимостью утверждают победу, победоносный дух или победоносную войну. И наоборот: социальное утверждается и конституируется через войну и победу. Рассмотрим следующий пример, который может удачно тематизировать это условие: в самом начале первого допроса Карла Шмитта 3 апреля 1947 года в Нюрнберге судья, доктор Роберт Кемпнер, задавая вопрос об ответственности немецкого юриста за милитаризацию и преступления Германии, поставил ему следующий вопрос:

Кемпнер: Считали ли вы несчастьем влияние (Einfluss) ваших еврейских коллег, которые были преподавателями международного права?

Шмитт: За исключением Эриха Кауфмана, там не было еврейских ученых-юристов. Он был воинствующим милитаристом (Militarist und Bellizist). Именно он изначально придумал фразу «Социальный идеал – это победоносная война»[6] в Die Clausula rebus sic stantibus.

Кемпнер: Однако сейчас здесь не Эрих Кауфман, а вы.

Шмитт: Я не хочу его обвинять[7].

Отнесем теперь на совершенно второй план магию отношений между этими двумя юристами, Шмиттом и Кауфманом[8], то есть этот сложный контекст, где победитель в войне расследует действия побежденного и изучает его ответственность за преступления или за поражение. Одновременно мы должны полностью отбросить природу «суда победителей» и вопрос, почему среди победителей часто оказываются те, кого легко можно было бы причислить к побежденным. Без всякого сомнения, также не может быть до конца осмысленной оценка степени ответственности теории (и теоретика) и ее влияния на политиков и военных экспертов. То есть замечание Шмитта о том, что, возможно, теория победителя, теория Кауфмана, гораздо больше соответствует судьбе Германии, теории победоносной войны и поражения в ней же. Более того, является ли идея Кауфмана победоносной в истинном смысле этого слова и действительно ли она поощряет определенный милитаризм и новые конфликты? Является ли теория как таковая милитаристской, и обязательно ли она умаляет равенство между социальными акторами? Возможно ли вообще тогда оценивать теорию, преследовать ее по суду и в конечном счете осудить?

Так что же на самом деле утверждал Кауфман?

Не «сообщество свободноволящих людей» является социальным идеалом, а победоносная война: победоносная война как последнее средство для достижения высшей цели. В войне государство проявляется в своей истинной сущности, это его величайшее достижение, и в войне его особенность полностью раскрывается[9].

Если мы проследим за реконструкцией этого фрагмента, которую Шмитт разрабатывает во многих разных местах, мы увидим, что она движется в нескольких направлениях. Казалось бы, Шмитт – также искушенный и, возможно, безупречный гегельянец – мог бы с равным успехом защищать эту точку зрения Кауфмана (безусловно, они оба какое-то время находились в полной теоретической гармонии); однако он настаивает на различных последствиях, а затем и на пределах этой позиции. Они всегда негативны, хотя Шмитт обстоятельно пытается в разных местах исправить и реконструировать свою собственную позицию, которая, так или иначе, в самом начале его творчества была развитой парафразой позиции Кауфмана. Шмиттовское «Понятие политического» обнаруживает конфликт и внутри государства, так что социальный идеал теперь расширяется и затрагивает также всех свободных граждан. Таким образом, Шмитт не оспаривает реализм Кауфмана и хорошее описание гармонии между обществом или общиной во время войны. Напротив, он хочет теоретически вмешаться в реальность и исправить ее, тем самым находя практическое применение тезису Кауфмана. Кроме того, он усложняет гегельянскую теорию Кауфмана, вводя больше фигур и отношений: гражданин, солдат… мы можем добавить политика, полицейского и др. Затем – внутренняя и внешняя война и т. д.

Первое следствие позиции Кауфмана – это настойчивое утверждение о существовании своего рода «победы граждан над солдатами»[10], что де-факто вводит дополнение, которое Шмитт, однако, нигде явно не утверждает и не объясняет: «Победоносная война – это социальный идеал демоса, демократии» (или демократического государства, гражданского государства как такового). Война находится на прямой службе либеральной демократии, и солдаты и их победа, следовательно, устанавливают общий гражданский демократический порядок. И наоборот, нет демократии без, возможно, всеобщей планетарной войны за демократию. Войны за демократию – на самом деле колониальные войны за демократию, оправданные мыслителями от Бертрана Рассела до Джона Ролза, – представляют собой единственно оправданные войны[11].

Связь между войной и демократией может породить для нас новые сложности. Если война (или конфликт; различие между polemos и stasis в этот момент перестает функционировать) «выталкивается» за пределы государства – если государство утверждает и вовлекает своих собственных граждан в войну, превращая их в солдат или полицейских, – тогда победа неумолимо означает расширение нового «гражданского пространства» без новых граждан или всегда с гражданами второго сорта. Следовательно, эти войны являются окончательными, кровопролитными и разрушительными. Существование демократии или демократического порядка подразумевает карательные войны[12]. Шмитт вскрывает и разрабатывает еще одно важное следствие позиции Кауфмана: она ставит под сомнение саму победу и возможность побед в рамках построенного Кауфманом размышления о победе как социальном идеале. Здесь есть два возражения: что вечного выигрыша не существует, что вечные победы нереалистичны и непоследовательны[13]; и что победа, или тот тип победы, о котором говорит Кауфман, является победой «над тенями мертвых противников»[14], или ложной победой.

Интересны и другие последствия позиции Кауфмана, которые Шмитт не предвидит: граждане, а затем и политики, контролируют солдат или сами превращаются в «солдат», тем самым отменяя приоритет экспертного применения насилия. Эксперты коррумпированы и ослеплены, вероятно, в первую очередь вечной криминализацией внешних врагов. Приоритизируя победу (или «победу»; речь идет о сведении того, что мы в быту называем демократическим принятием решений или обсуждением, к исключительно «победоносному» решению), гражданское общество милитаризуется, полномочия полиции на применение насилия внутри государства становятся неконтролируемыми, и все это становится введением в диктатуру. Гражданин становится политиком или полицейским (охотником на «нейтральных» и «внутренних врагов»), а институт полиции больше не является, как у Гегеля, институтом гражданского общества, обеспечивающим правильное обращение языка и товаров.

Давайте теперь, 100 лет спустя, преобразуем позицию Кауфмана о победе как социальном идеале в работу правительства государства, целью которого является достижение абсолютной победы, оккупация территории, которую оно считает уже принадлежащей ему как таковой, и принуждение врага навсегда ее покинуть[15]. Опишем и перечислим элементы, которые конструируют этот театр переговоров, принятия решений и голосования, состоящий из военных экспертов и членов политической партии, победившей на выборах в Израиле.

Группа граждан – члены партии, победившие на выборах и потому представляющие всех граждан в совокупности, – принимает в кабинете решение о будущем действии. Они победили не из‑за физической силы, а благодаря умению создавать союзы и численному превосходству: за них проголосовало больше избирателей, следовательно, их сторона потенциально сильнее. Решение кабинета безопасности премьер-министра также принимается большинством (без консенсуса): большинство утверждает свой план и побеждает, делая решение перформативным – публичным и обязательным для всех. Так запускается вовлечение всех.

Военные – инструмент тех, кто обладает властью (kratos), то есть победителей, решающих, когда наступает исключительная ситуация и когда начинать войну. Солдат профессионально применяет насилие, потому что обучен и дисциплинирован; таким образом, он является носителем группового знания об эффективном использовании силы. Его действия опираются на кодекс эффективного и морального применения насилия, согласованный с гражданским обществом и подтвержденный межгосударственными конвенциями.

Решению о насильственном действии (в данном случае – проект «оккупации территории Газы») предшествует набор регистров: антагонизм и фигура врага; образ чужого; проектный/насильственный разум; опасность; исключение; признанная невозможность дальнейших мирных процедур – переговоров, торговли, кооперации, совместных инфраструктурных проектов. Все эти регистры вплетены в протокол «победы».

Принимается решение о реализации проекта абсолютной победы как конца войны/насилия, состоящей из пяти пунктов. Контрфактически: если бы эти пять условий уже выполнялись, решения о новом насилии не понадобилось бы вовсе.

Есть три новых условия, или, возможно, три шага, которые лежат в основе этой победоносной конструкции, или, точнее, «победа» – это название для трех фигур или трех ситуаций, которые следуют одна за другой, достигая кульминации в третьей: победитель обладает легитимностью решать, диктовать приказы и изменять правила и процедуры (победа легитимирует его власть, и эта власть заключается в численности и множестве граждан, которые на последних выборах делегировали свою собственную силу, чтобы стать частью такого нового органа людей; победителю не обязательно проверять доверие граждан через непрерывные референдумы); далее следует следующий шаг – победитель дискриминирует всех вокруг себя – меньшинство, с которым он не согласен и которое он победил, затем врагов, которые должны быть обязательно исключены или устранены в определенное время и в определенном пространстве (победоносные акты – это те, которые подтверждают асимметрию и неравенство по отношению к другим акторам); наконец победитель проектирует и владеет проектом абсолютной победы.

Как мы можем ограничить победителя и предотвратить различные манипуляции победоносного разума? Возможно ли предварительно объединить весь опыт победы и выигрыша (война, спорт, рынок, языковые игры, выборы и т. д.) и составить набросок различных трудностей, возражений и проблем, с которыми мы сталкиваемся при тематизации сильных и слабых сторон победы и победителя?[16] Как мы можем регулировать победителя и предотвращать незаконные победоносные акты (которые впоследствии определяются как таковые)? Как мы можем ограничить количество и объем решений, которые производит победитель, и обусловить их систематическими экспертными оценками? Как мы можем быстро выявлять новые победоносные акты, которые не соответствуют предвыборным обещаниям, ради которых и была одержана победа? Как мы можем сократить мандат победителя или укоротить время победы? Все эти вопросы, безусловно, подразумевают существование некоей идеальной победы или существование некоего трансцендентального регулирования, которое оценивает, одновременно структурируя новый победоносный разум. Вероятно, речь идет о той победе, которая всегда одновременно первая и последняя – против самого́ «победоносного» протокола, по природе своей разделяющего и разрушительного; о победе над победоносной логикой, которая исключает, воспроизводит неравенство, преследует и в конечном счете уничтожает. Победа над фашизмом.

Библиография

Боянич П. Насилие, сила и победа // Этика войны в странах православной культуры / Под ред. П. Боянича. СПб.: Владимир Даль, 2022.

Боянич П. Что такое «победа» с точки зрения православной этики войны? // Новое литературное обозрение. 2023. Т. 6. № 184. С. 126–138.

Сергеев В., Цимбурский В., Кокошин А. Эволюция фразеологии «победы» в советской военной доктрине // Век XX и мир. 1991. № 12. С. 25–32.

Суворов А. В. Наука побеждать. М.: Рипол Классик, 2021.

Arendt H. Denktagebuch, 1950–1973. München; Zürich: Piper, 2002.

Bendersky J. W. Interrogation of Carl Schmitt by Robert Kempner 1 // Telos. Summer 1987. № 72. P. 97–107.

Bojanić P. In-Statuere. Figures of Institutional Building. Fr.a.M.: Vittorio Klostermann, 2022.

Bojanić P. Last War or a War to Make the World Safe for Democracy: Violence and Right in Hannah Arendt // Philosophy and Society. 2006. Vol. 31. № 3. P. 79–95.

Bojanić P. Última guerra ou a guerra para fazer o mundo seguro para a democracia: violência e direito em Hannah Arendt // História Revista. 2021. Vol. 26. № 2. P. 184–197.

Bojanić P., Djordjević E. The Messiness of Victory and Heroism: A Brief Response to Carl Schmitt // Philosophy and Society. 2021. Vol. 32. № 4. P. 662–673.

Desch M. Democracy and Victory: Why Regime Type Hardly Matters // International Security. Fall 2002. Vol. 27. № 2. P. 5–47.

Kaufmann E. Das Wesen des Völkerrechts. Tübingen: Scientia Verlag Aalen, 1911.

Kroenig M. The Return of Great Power Rivalry: Democracy Versus Autocracy From the Ancient World to the U.S. and China. Oxford: Oxford University Press, 2020.

Neff S. C. Conflict Termination and Peace-Making in the Law of Nations: A Historical Perspective // Jus Post Bellum / C. Stahn, J. K. Kleffner (eds). The Hague: T.M.C. Asser Press, 2008. P. 77–91.

Rasgon A., Odenheimer N., Bergman R., Kershner I. Israeli Security Cabinet Approves Plan to Take Control of Gaza City // The New York Times. 07.08.2025. URL: https://www.nytimes.com/2025/08/07/world/middleeast/israel-gaza-military-offensive.html.

Rawls J. The Law of Peoples. Boston, MA: Harvard University Press, 1999.

Reiter D., Stam A. C. Democracies at War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

Russell B. The Ethics of War // The International Journal of Ethics. January 1915. Vol. 25. № 2. P. 127–142.

Schmitt C. Antworten in Nürnberg / H. Quaritsch (ed.). B.: Duncker & Humblot, 2000.