Люксембургский сад. Из французской поэзии XIX-XX вв.
- -
- 100%
- +
Пышная растительность поэтического сада французской поэзии
Французская поэзия, несмотря на все еще бытующее мнение о не-поэтичности и сухом рационализме французского языка, издавна привлекала внимание русских переводчиков и давала порой великолепные образцы переводов. Современный читатель имеет возможность познакомиться и с различными переводческими версиями стихотворений разных поэтов (например, в антологиях «Французские стихи в переводах русских поэтов XIX–XX вв.», 1969 и «Французская поэзия в переводах русских поэтов 10–70-х годов ХХ века», 2005), и с антологиями нескольких веков французской поэзии, составленных одним переводчиком («Рог. Из французской лирики» Ю. Корнеева, 1989; «Семь веков французской поэзии» Е. Витковского, 1999; «Фавн перед зеркалом» Р.Дубровкина, 2008), не говоря уже об изданиях переводов отдельных французских поэтов. В то же время потребность в появлении новых поэтических интерпретаций, как и расширение спектра имен и произведений, входящих в читательских обиход, сохраняется по сей день. И появление сборника «Люксембургский сад» можно только приветствовать.
Вера Орловская достаточно давно известна любителям поэзии как автор, имеющий свою собственную лирическую интонацию и стиль. Как можно заметить, обладание ярко выраженной поэтической индивидуальностью не всегда помогает поэту-переводчику, ведь перед ним стоит задача не столько проявить собственную индивидуальность, сколько открыть чужую, почувствовать и передать ее средствами другого языка. Можно ожидать, поэтому, что для перевода такой поэт, дабы не заслонить собой переводимого автора, отбирает лишь стихи, эмоционально и стилистически близкие его типу дарования. Так, сборник «Французская поэзия в переводах Натальи Стрижевской» (2008) выявляет очевидное тяготение автора сборника к философской лирике разных веков. Однако замысел обширной антологии, включающей переводы разных жанров различных по типу творчества – романтиков, символистов, сюрреалистов… – двадцати четырех французских поэтов от начала XIX в. до современности, от Марселины Деборд-Вальмор до Ива Бонфуа, требовал широкого диапазона поэтического созвучия, способности вчувствования, вживания в разные ритмы, образы, стили. В. Орловской это вполне удалось.
В антологии мы встречаем произведения, еще не известные русским любителям поэзии, что само по себе ценно, расширяет наше знакомство с поэтической Францией. Но переводчица отважно берется и за собственную поэтическую интерпретацию уже переведенных, даже хрестоматийно известных стихотворений, много раз представленные читателям большими поэтами, классиками поэтического перевода – достаточно вспомнить верленовское «Il pleure dans mon coeur…». Надо сказать, что в этом стремлении «перетворить пройденное» в поэтическом переводе нет ничего удивительного. Иногда, и, пожалуй, не без основания, кажется, что заново сделанные переводы иностранной прозы не нужны, во всяком случае, они скорее портят впечатление от знакомых читателю произведений, оказываются ничуть не адекватнее в художественном смысле, если даже они и буквальнее в смысле языковом. Так, появившийся гораздо более буквально точный перевод романа Д. Сэлинджера «Ловец во ржи» М. Немцова отнюдь не превзошел переводческого шедевра Р. Райт-Ковалевой «Над пропастью во ржи», сколь бы много доводов ни приводили в его пользу. Иначе, думается, обстоят дела с переводами поэзии: ведь при отсутствии возможности найти прямые и однозначные соответствия ритмике и образности стиха, поэтический перевод заведомо более свободен в способах интерпретации, в каждом новом переводе нам открываются новые, порой неожиданные стороны подлинника.
Не стану говорить, что представленные В. Орловской переводческие интерпретации лучше известных – это не только было бы неправдой (хотя бы потому, что многие из уже известных переводов ближе мне, да, видимо, и другим читателям, своей привычностью, врощенностью в русскую поэтическую традицию; к тому же переводчице часто приходится соперничать с весьма большими поэтическими величинами), но они всегда интересны, поскольку обладают качеством свежести и – порой удивительной – гибкости автора, умеющей передать и остроумно-комическую интонацию, и драматическое напряжение, и глубокую рефлексию, и изысканную метафорику различных текстов. Сохраняя собственное поэтическое лицо, Вера Орловская умеет одновременно быть разной – и это придает ее антологии необходимое своеобразие, позволяет надеяться на заинтересованный читательский прием «поэтической растительности» «Люксембургского сада».
Н. Т. ПахсарьянПереводы
Marceline Desbordes-Valmore
(1786–1859)
Марселина Деборд-Вальмор
(1786–1859)
Les roses de Saadi
J’ai voulu ce matin te rapporter des roses;Mais j’en avais tant pris dans mes ceintures closesQue les noeuds trop serrés n’ont pu les contenir.Les noeuds ont éclaté. Les roses envoléesDans le vent, à la mer s’en sont toutes allées.Elles ont suivi l’eau pour ne plus revenir.La vague en a paru rouge et comme enflammée.Ce soir, ma robe encore en est toute embaumée…Respires-en sur moi l’odorant souvenir.Розы Саади
Эти розы тебе подарить я желала;Мои лифы туги, а завязки, как жала:Не вместили всех роз, что несла для тебя.Развязались узлы и цветы улетели,Ветер к морю их нес и качал в колыбели,На волнах голубых лепестки теребя.От того и вода вдалеке пламенела.Я от запаха роз в этот вечер пьянела,Я дышала тобой, вспоминая, любя.Les cloches du soir
Quand les cloches du soir, dans leur lente volée,Feront descendre l’heure au fond de la vallée;Quand tu n’auras d’amis, ni d’amours près de toi; Pense à moi! Pense à moi!Car les cloches du soir avec leur voix sonoreA ton coeur solitaire iront parler encore;Et l’air fera vibrer ces mots autour de toi: Aime-moi! Aime-moi!Si les cloches du soir éveillent tes alarmes,Demande au temps ému qui passe entre nos larmes:Le temps dira toujour qu’il n’a trouvé que toi, Près de moi! près de moi!Quand les cloches du soir, si tristes dans l’absence,Tinteront sur mon coeur ivre de ta présence;Ah! c’est le chant du ciel qui sonnera pour toi, Et pour moi! et pour moi!Вечерние колокола
Когда вечерние колокола, взлетая,В долину времени опустятся, как стая;Когда друзья вдали и нет с тобой любви, Зови меня! Зови!О, те колокола с их заунывным звоном,Им все еще звучать в твоей душе со стоном;Но ветер донесет слова мои звеня: Люби! Люби меня!И если сердца звон колоколам созвучен,Пусть время скажет вновь, что путь наш неразлучен,Когда сей мир потерь меж нами стал стеной, Но ты со мной! Со мной!Как благостную весть колокола вещаютО том, что счастье есть, и счастье обещают.Ах! Это неба песнь; она звучит, маня, Тебя, мой друг! Меня!Prière
Ne me fais pas mourir sous les glaces de l’âge,Toi qui formas mon coeur du feu pur de l’amour;Rappelle ton enfant du milieu de l’orage:Dieu! J’ai peur de la nuit. Que je m’envole au jour!Après ce que j’aimai je ne veux pas m’éteindre;Je ne veux pas mourir dans le deuil de sa mort:Que son souffle me cherche, attaché sur mon sort,Et défende au froid de m’atteindre.Laisse alors s’embrasser dans leur étonnement,Et pour l’éternité, deux innocentes flammes.Hélas! n’en mis-tu pas le doux pressentimentDans le fond d’un baiser où s’attendaient nos âmes?Молитва
Не дай мне умереть от леденящих лет,Коль сердце из любви Ты создал и огня.Услышь свое дитя, когда померкнет свет,Мой Боже! В мрак ночей не отпускай меня!Уже познав любовь, я не хочу забвенья:Погаснуть до конца, как бледная свеча…Мне страшно чуять смерть у своего плеча.К тебе, Господь, я шлю моленья.Позволь еще хоть раз обняться крепко нам,Когда сердца в пылу – одно к другому рвется.Невинных две души соединяться ль тамВ единый поцелуй, что вечностью зовется?Les séparés
N’écris pas! Je suis triste, et je voudrais m’éteindre;Les beaux étés, sans toi, c’est l’amour sans flambeau.J’ai referme mes bras qui ne peuvent t’atteindre;Et frapper à mon coeur, c’est frapper au tombeau. N’écris pas!N’écris pas! n’apprenons qu’à mourir a nous-mêmes.Ne demande qu’à Dieu…qu’à toi, si je t’aimais.Au fond de ton silence écouter que tu m’aimais,C’est entendre le ciel sans y monter jamais. N’écris pas!N’écris pas! je te crains, j’ai peur de ma mémoire;Elle a garde ta voix qui m’appelle souvent.Ne montre pas l’eau vivre à qui ne peut la boire,Une chère écriture est un portrait vivant. N’écris pas!N’écris pas ces dues mots que je n’ose plus lire;Il semble que ta voix les répand sur mon coeur,Que je les vois briller a travers ton sourire;Il semble qu’un baiser les empreint sur mon coeur. N’écris pas!Разлученные
Не пиши! Я грустна; в череде лет угасшихМоя жизнь без тебя – горстка пепла теперь.Не поднять мне к тебе рук, объятья разнявших;Сердце – брошенный склеп, не стучись в его дверь. Не пиши!Не пиши! Что прошло – не вернуть ненароком;Только Бога спроси, как любила тебя,Только в сердце своем ты спроси одиноком:Никогда не взойти в небеса, не любя. Не пиши!Не пиши! О тебе сердце думать боится,Моя память хранит голос манящий твой.Но истекшей воды мне уже не напиться;Дорогое письмо – как портрет твой живой. Не пиши!Не пиши! Этих слов я читать не посмею,Лишь в улыбке твоей им сиять и звучать,Озаряя уста, от которых немею;И на сердце моем поцелуй, как печать. Не пиши!Le nid solitaire
Va, mon âme, au-dessus de la foule qui passe,Ainsi qu’un libre oiseau te baigner dans l’espace.Va voir! et ne reviens qu’après avoir touchéLe rêve… mon beau rêve à la terre caché.Moi, je veux du silence, il y va de ma vie;Et je m’enferme où rien, plus rien ne m’a suivie;Et de son nid étroit d’où nul sanglot ne sort,J’entends courir le siècle à côté de mon sort.Le siécle qui s’enfuit grondant devant nos portes,Entraînant dans son cours, comme des algues mortes,Les noms ensanglantés, les voeux, les vains serments,Les bouquets purs, noués de noms doux et charmants.Va, mon âme, au-dessus de la foule qui passe,Ainsi qu’un libre oiseau te baigner dans l’espace.Va voir! et ne reviens qu’après avoir touchéLe rêve… mon beau rêve à la terre caché!Одинокое жилище
Лети, моя душа, свободно и незримоВ пространстве над толпой, идущей мимо, мимо,И птицей воспарив, коснись моей мечты.И возвращайся вновь на землю с высоты.В молчании немом в тиши уединеннойЯ чувствую себя от мира отдаленнойВ жилище, где мои рыдания со мной,Я слушаю, как век проходит стороной,Пустых обетов, клятв напрасных не скрывая,Как будто водоросли мертвые срывая,Уносит имена, погрязшие в крови,А из других имен плетет венок любви.Лети, моя душа, свободно и незримоВ пространстве – над толпой, идущей мимо, мимо,И птицей воспарив, коснись моей мечты.И возвращайся вновь на землю с высоты.Allez en paix
Allez en paix, mon cher tourment,Vous m’avez assez alarmée,Assez émue, assez charmée…Allez au loin, mon cher tourment,Hélas ! mon invisible aimant !Votre nom seul suffira bienPour me retenir asservie ;Il est alentour de ma vieRoulée comme un ardent lien :Ce nom vous remplacera bien .Ah ! je crois que sans le savoirJ’ai fait un malheur sur la terre ;Et vous mon juge involontaire ,Vous êtes donc venu me voirPour me punir, sans le savoir ?D’abord ce fut musique et feu,Rires d’enfants, danses rêvées;Puis les larmes sont arrivéesAvec les peurs, les nuits de feu …Adieu danses, musique et jeu !Sauvez-vous par le beau cheminOù plane l’hirondelle heureuse:C’est la poésie amoureuse:Pour ne pas la perdre en cheminDe mon coeur ôtez votre main.Dans votre prière tout bas,Le soir, laissez entrer mes larmes ;Contre vous elles n’ont point d’armes.Dans vos discours n’en parlez pas!Devant Dieu pensez-y tout bas.Идите с миром
Идите с миром, дорогой,Вы мучили меня довольно.Мне говорить об этом больно,Идите прочь, мой дорогой,Увы! дорогою другой!Всё в вашем имени одном:Оно меня в неволе держит.Своим звучаньем дивным нежитИ связывает сладким сном.Жизнь в этом имени одном.Ах! Я сама того не зная,Могла свершить сей шаг опасный,Но ваш поступок не напрасный,Судья невольный, спасена я.Иль действовали вы, не зная?Вначале – музыка и свет,Смех детский, танцы, тайны, грезы.Но подступили к горлу слезы,Как будто счастья больше нет.Прощай же, музыка и свет!Пускаясь в неизвестный путь,Любовь, как ласточку ловите;Но мое сердце мне вернитеВ мою, теперь пустую, грудь,Оно само отыщет путь..Но хоть в молитве помянитеТу, что не в силах слез сдержать.Ах! вас ли ими удержать…Ни слова больше… Уходите!Меня в молитве помяните…Ma chambre
Ma demeure est haute,Donnant sur les cieux ;La lune en est l’hôte,Pâle et sérieux :En bas que l’on sonne,Qu’importe aujourd’hui ?Ce n’est plus personne,Quand ce n’est pas lui!Aux autres cachée,Je brode mes fleurs ;Sans être fâchée,Mon âme est en pleurs ;Le ciel bleu sans voiles,Je le vois d’ici;Je vois les étoiles :Mais l’orage aussi!Vis-à-vis la mienneUne chaise attend :Elle fut la sienne,La nôtre un instant :D’un ruban signée,Cette chaise est là,Toute résignée,Comme me voilà !Моя комната
Я живу высоко —В небесах мой дом,Лунной гости окоСветит над окном.Звон внизу; неужтоНынче важный день?Без него – всё пусто:Никого… Нигде!Вышиваю розы,В тайниках душиЛью украдкой слезыВ горестной тиши.Небеса не звездны,Но отсюда такжеМне их свет из бездныВиден в тучах даже.Предо мной напротивСтул на том же месте,Не был бы он противНас увидеть вместе…И стоит бессменно,Ждет, печаль храня,Молча и смиренно,Преданно, как я!Souvenir
Quand il pâlit un soir, et que sa voix tremblanteS’éteignit tout à coup dans un mot commencé;Quand ses yeux, soulevant leur paupière brûlante,Me blessèrent d’un mal dont je le crus blessé;Quand ses traits plus touchants, éclairés d’une flamme Qui ne s’éteint jamais,S’imprimèrent vivants dans le fond de mon âme; Il n’aimait pas, j’aimais!Воспоминание
Когда бледнеет он, и голосом дрожащимВ вечерней полутьме на вдохе вдруг немеет,Когда от глаз его, томлением горящимЗажжется сердце и мой разум охмелеет,Какой бы нежный свет черты не излучали В пылу того огня,На дно моей души падет печать печали: Не он любил, а я!Les éclairs
Orages de l’amour; nobles et hauts orages,Pleins de nids gémissants blessés sous les ombrages,Pleins de fleurs, pleins d’oiseaux perdus, mais dans les cieux,Qui vous perd ne voit plus, éclairs délicieux!Молнии
Шторма любви полны высоких бурь-пыланий,Полны разбитых гнезд, в тени листвы стенаний,Полны цветов и птиц, потерянных на воле,В ком дивных молний нет, тот их не видит боле!Qu’en avez-vous fait?
Vous aviez mon coeur,Moi, j’avais le vôtre:Un coeur pour un coeur;Bonheur pour bonheur!Le vôtre est rendu;Je n’en ai plus d’autre;Le vôtre est rendu,Le mien est perdu!La feuille et la fleurEt le fruit lui-même,La feuille et la fleur,L’encens, la couleur:Qu’en avez-vous fait,Mon maître suprême?Qu’en avez-vous fait,De ce doux bien fait?Comme un pauvre enfantQuitté par sa mère,Comme un pauvre enfantQue rien ne défend:Vous me laissez làDans ma vie amère;Vous me laissez là,Et Dieu voit cela!Savez-vous qu’un jour,L’Homme est seul au monde?Savez-vous qu’un jour,Il revoit l’Amour?Vous appellerez,Sans qu’on vous réponde,Vous appellerez;Et vous songerez!Vous viendrez rêvantSonner à ma porte;Ami comme avant,Vous viendrez rêvant,Et l’on vous dira:«Personne!… elle est morte.»On vous le dira:Mais, qui vous plaindra?Что же вы наделали?
Отдала Вам сердцеЯ в обмен на Ваше:Сердце ради сердцаВ счастье радо спеться!К Вам оно вернулось,Пусто в моей чаше:К Вам оно вернулось,Как я обманулась!Листья и цветок,Плод сам наливной,Листья и цветок —Запахов исток.Что же Вы наделали?Повелитель мой?Что же Вы наделали?В душу боль посеяли.Бедное дитя,Дверь затворенаБедное дитя —Брошена шутя.Вами предана,Плача и страдая,Вами предана,Я совсем одна!Разве можно житьВ мире одиноко?Разве можем жить,Чтобы не любить?Позовете вновь,Мучаясь жестоко,.Позовете вновьПрежнюю любовь!Вы придете снова,Вздрогнет дверь от сна:Так же, право слово,Вы придете снова.Скажут вам в тот час:«Умерла она…»Скажут вам в тот час:Кто ж утешит Вас?Détachement
Yet, are there souls with whom my own would rest whom I might bless, with whom I might be blessed!
ByronCommbien il faut avoir souffert, pour être fatigué même de l’espérance !
Il est des maux sans nom, dont la morne amertumeChange en affreuses nuits vos jours qu’elle consume.Se plaindre est impossible; on ne sait plus parler;Les pleurs même du coeur refusent de couler.On ne se souvient pas, perdu dans le naufrage,De quel astre inclément s’est échappé l’orage.Qu’importe! Le malheur s’est étendu partout;Le passé n’est qu’une ombre, l’attente un dégoût.C’est quand on a perdu tout appui de soi-même;C’est quand on n’aime plus, que plus rien ne nous aime;C’est quand on sent mourir son regard attachéSur un bonheur lointain qu’on a longtemps cherché,Créé pour nous peut-être! qu’indigne d’atteindre,On voit comme un rayon trembler, fuir… et s’éteindre.Равнодушие
«Тем не менее, есть души, с которыми моя собственная отдыхала бы, которых Я благословил, от которых я мог бы получить благословение»
БайронКак же надо было страдать, чтобы устать даже от надежды!
Нет имени тому, чья горечь поражаетКошмаром ваши дни, и ночи пожирает.Нет в мире слов таких, чтобы смягчили зло,И слез на сердце нет, поскольку их сожглоЗабвение о тех, потерянных в пучинеИли по воле звезд, иль по иной причине.Не все ль равно! Беда повсюду среди вас.Прошедшее – лишь тень, безвкусна жизнь сейчас.Чем дух слабей – скорей опоры сокрушимы,Чем больше любим мы, тем менее любимы,Чем цель дороже нам, тем чаще в одночасьеСмерть оставляет взгляд на долгожданном счастье,Что создано для нас, быть может, кто же знает…Луч света чуть дрожит, бежит… и угасает.La couronne effeuillée
J’irai, j’irai porter ma couronne effeuilléeAu jardin de mon père où renaît toute fleur;Mon âme y repandra sa vie agenouillée:Mon père a secrets pour vaincre la douleur.J’irai, j’irai lui dire, au moins avec mes larmes:«Regardez; l’ai souffert…» Il me regarders.Et sous mes jours changés, sous mes pâleurs sans charmes,Parce qu’il est mon père, il reconnaîtra.Il dira: «C’est donc vous, chère âme désolée;La force manque-t-elle à vos pas égarés?Chère âme, je suis Dieu: ne soyez plus troublée;Voici votre maison, voici mon coeur, entrez!»O clémence, ô douceur, ô saint refuge, ô Père!Votre enfant qui pleurait, vous l’avez entendu!Je vous obtiens déjà puisque je vous espèreEt que vous possédez tout ce j’ai perdu.Vous ne rejetez pas la fleur qui n’est plus belle,Ce crime de la terre au ciel est pardonné.Vous ne maudirez pas votre enfant infidèle,Non d’avoir rien vendu, mais d’avoir tout donné.Опавшая корона
Пойду, пойду я в сад в короне уж опавшей,В сад моего отца, где возрожденья свет,О жизни расспрошу его душой уставшей,У моего отца от боли есть секрет.Пойду, пойду к нему с горячими слезами:«Смотрите, стражду я…». Посмотрит наконец.Под рубищем в рубцах, оставленных годами,Узрит свое дитя, поскольку он – Отец.И скажет: «Это вы, душа, что шла так долго?В борьбе с самой собой вам не хватало сил,Но я – есть Бог, я – дом; войдите в сердце Бога,Не бойтесь ничего, душа, я вас простил!».О милосердие! Приют благой святыни!Отец мой, к Вам спешит несчастное дитя,Что плакало, и вот – услышано отныне.Здесь обретаю то, что потеряла я.Не бросите цветка, хоть стал он не красив,Но от земного зла очистили его:Неверное дитя за все грехи простив.Вы, отдавая всё, не взяли ничего.Alphonse de Lamartine
(1790–1869)
Альфонс де Ламартин
(1790–1869)
«Le mur est gris, la tuile est rousse…»
Le mur est gris, la tuile est rousse,L’hiver a rongé le ciment;Des pierres disjointes la mousseVerdit l’humide fondement;Les gouttières, que rien n’essuie,Laissent, en rigoles de suie,S’égoutter le ciel pluvieux,Trançant sur la vide demeureCes noirs sillons par où l’on pleure,Que les veuves ont sous les yeux;La porte où file l’araignée,Qui n’entend plus le doux accueil,Reste immobile et dédaignéeEt ne tourne plus sur son seuil;Les volets que le moineau souille,Détachés de leurs gonds de rouille,Battent nuit et jour le granit;Les vitraux brisés par les grêlesLivrent aux vieilles hirondellesUn libre passage à leur nid!Leur gazouillement sur les dallesCouvertes de duvets flottantsEst la seule voix de ces sallesPleines des silences du temps.De la solitaire demeureUne ombre lourde d’heure en heureSe détache sur le gazon:Et cette ombre, couchée et morte,Est la seule chose qui sorteTout le jour de cette maison!«Скрип кровли, серая стена……»
Скрип кровли, серая стена…Зима изгрызла твердь цемента,Осел фундамент до окна,Где мох, как бархатная лента.Ржавеют трубы водостока,В которых копоть от истока,Стекающих дождем годов.В дом опустевший капли льютсяИ черным следом остаютсяКак слезы на глазах у вдов.Дверь, где паук на паутинеНе слышит речи звук живой,Он скован тишиной отныне,И на порог не лезет свой,Где створки хлопают со скрипом,И воробьи взлетают с криком,Испачкав стершийся гранит.Где окна, выбитые градом,И день, и ночь стучат над садом,Что ласточек с собой роднит.Их радостное щебетанье —Такое легкое, как пух,Но этих комнат ожиданьеПрервет их голос, ранив слухВоспоминанием иного…Тень на газон выходит снова,И эта мертвенная теньЕсть то единственное чудо,Что появляется оттуда —Из дома этого весь день!Adieu à Graziella
Adieu! mot qu’une larme humecte sur la levre;Mot qui finit la joie et qui tranche l’amour;Mot par qui le depart de delices nous sevre;Mot que l’eternite doit effacer un jour.Adieu!.. je t’ai souvent prononce dans ma vie,Sans comprendre, en quittant les êtres que j’aimais,Ce que tu contenaie de tristesse et de lie,Quand l’homme dit:»Retour!» et que Dieu dit: «Jamais!»Mais aujourd’hui je sens que ma bouche prononceLe mot qui contient tout, puisqu’il est plein de toi,Qui tombe dans l’abime, et qui n’a pour reponseQue l’eternel silence entre une image et moi…Et cependant mon coeur redit a chaque haleineCe mot qu’un sourd sanglot entre coupe au milieu,Comme si tous les sons dont la nature est pleineN’avaient pour sens unique, hélas qu’un grand adieu!Прощание с Грациеллой
Прощай! и по губам слезой стекает слово,То слово гонит прочь и радость, и любовь;То слово поглотит все наслажденья снова,То слово в смертный час замрет, как в жилах кровь.Прощай! как часто я произносил, не зная,Не чувствуя тебя и тех, кого любил,Я с легкостью бросал… Бывало плоть земнаяКричит во след:»Вернись!» а Бог не так решил!Сегодня понял я то, что уста сказали,И в этом слове всё – оно тобой полно.Теперь мы до конца безмолвие узнали,Где вечное Прости с прощаньем заодно.Но сердцу повторять больнее с каждым вздохомТо слово, словно плач, оборванный в груди,И пустота лежит между землей и Богом,И лишь одно Прощай пред нами на пути!Felix Аrver
(1806–1851)
Феликс Арвер
(1806–1851)
Sonnet
Mon Ame a son secret, ma vie a son mystère:Un amour éternel en un moment conçu.Le mal est sans espoir, aussi j’ai dù le taire.Et celle qui l’a fait n’en a jamais rien su.Héla! j’aurai passé près d’elle inaperçu,Toujours a ses cotés et pourtant solitaire;Et j’aurai jusqu’au bout fait mon temps sur la terre,N’osant rien demander et n’ayant reçu.Our elle, quoique Dieu l’ait fait douce et tendre,Elle suit son chemin, distraite, et sans entendreCe murmure d’amour élevé sur ses pas.A l’austère devoir plèusement fidèle,Elle dira, lisant ces vers tout remplis d’elle:«Quelle est donc cette femme?» et ne comprendra pas.Сонет
Мистерия души, всей жизни моей тайна —Извечная любовь на грани моих сил,Но я молчу о том, хоть кровоточит рана,Хоть сам я иногда не ведал, что творил.Я перед ней, как тень, незримо проходил:Опущен ее взор, она всегда печальна.Я знаю – жизнь моя предрешена, фатальна,Но я люблю ее все так же, как любил.Зачем Господь вложил в нее такую сладость,Когда земная жизнь как будто ей не в радость?Не слыша слов любви, не подняв головы,Она несет свой крест и набожно, и верно,И спросит, прочитав мои стихи, наверно:«Кто эта женщина?» и не поймет, увы…