Переосмысление роли религиозного фактора в глобальных

К переосмыслению роли религиозного фактора в глобальных политических процессах приводит формирующаяся социально-экономическая среда гетто европейских городов, возрастание ее роли в формировании феномена исламизма постиндустриального времени и громкие события, произошедшие в октябре 2020 года, которые вновь заставили международную общественность вспомнить о проблеме исламского экстремизма в Европе. Первым стало убийство парижского учителя Самюэля Пати, который, выполняя требования школьной программы, демонстрировал в классе карикатуры на пророка Мухаммада. Вторым – террористическая атака в Ницце. В ответ французское правительство приняло Закон об укреплении республиканских принципов, усиливший государственный надзор над школьным образованием, работой религиозных учреждений и миграционными процессами[5].

Пока еще не вполне понятно, какие последствия будут иметь резкие и для многих долгожданные действия французских властей. Однако вряд ли проблему распространения в Европе (и во Франции, в частности) радикальных религиозных идеологий удастся решить лишь силовыми способами. Как показывает практика, меры оперативного воздействия имеют весьма ограниченный ресурс, тем более когда речь идет о сложном феномене, имеющем с некоторого времени глобальный политический характер. После американского вторжения в Ирак и миграционного кризиса второй декады XXI века на Западе начала складываться новая форма радикального ислама, которую с определенной долей условности можно назвать исламизмом постиндустриального времени (радикальный ислам эпохи постмодерна).

Характеризующими новое явление чертами являются следующие:

– приверженность адептов доктрине священной войны (газавата) и уверенность в «спасение мира» через построение глобального халифата;

– безразличие к отличиям между конфессиями и направлениями ислама (главное – быть на пути джихада);

– образ жизни носителей, далекий от религиозных стандартов, сочетающийся с презрением ко всему христианскому и западному;

– особая манера поведения (jihadi cool, jihobbyist), заключающаяся в потреблении специфического культурного и информационного продукта, создаваемого специально для «модерн-джихадистов»[6].

Данный феномен появился из синтеза криминальной культуры, очень распространенной в зонах компактного проживания мусульманских общин Европы, так называемых гетто, и радикальных религиозных настроений. Как первое, так и второе является порождением социально-политической среды западных государств, в которой остается крайне мало места для реальной адаптации мигрантов (речь здесь идет о моментах сугубо экономических – трудоустройство, стабильная работа, регулярная профессиональная коммуникация с европейцами, перспективы получения хорошего образования и т. д.).

В рамках данного текста мы постараемся исследовать социально-экономическую среду гетто, чтобы четче понять, какие именно причины привели к появлению здесь такого специфического феномена, как новое издание радикальной исламской идеологии.

О мусульманских анклавах как о реальной проблеме заговорили в самом начале 2000-х годов. Первые статьи и книги стали появляться намного позже громких терактов (взрывы в Мадриде – март 2004 года и Лондоне – июль 2005 года) и характеризовались некоторой размытостью подходов и неточностью базовых формулировок. Например, исследование Тревиса Морриса «Темные идеи: как неонацисты и джихадисты создают новый терроризм», выдержанное в духе «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, проводит однозначную параллель между фашизмом и радикальным исламом1. В каждой из глав книги сравниваются по две биографии, а также работы и идеи представителей исламизма и неонацизма. Замысел автора не оставляет сомнений – убедить читателей в абсолютной тождественности двух на самом деле совершенного различных идеологий.

Сборник статей под названием «Мы любим смерть так, как вы любите жизнь: моджахеды городских окраин Великобритании» хотя и констатирует усиление радикальных настроений в среде мусульманской молодежи Европы, но не касается глубоко социально-экономической природы этой радикализации[7][8]и т. д. Однако почти все без исключения исследователи обращают внимание на то, что очаг напряженности находится в зонах компактного проживания мусульманских общин, в так называемых гетто.

Сразу оговоримся, что использование термина «гетто», равно как и другого введенного в оборот американским исследователем Даниэлем Пайпсом no-go-zones, носит здесь определенную долю условности. Ни один ни другой не приняты повсеместно ни международным научным сообществом, ни официальными органами власти. Иногда гетто напрямую называют гетто, иногда используют более толерантные формулировки, например Zones Urban Sensible в Дании[9] или habitation a loyer modere во Франции. Таким образом, обозначаются не только «этнические» кварталы, но и просто зоны дешевого социального жилья, где концентрируются мусульманские мигранты, переселенцы из стран Восточной Европы и с Балканского полуострова.

В тексте данной работы термин «гетто» будет употребляться как слово, обозначающее районы европейских агломераций, являющиеся сосредоточением мигрантов – выходцев из стран Ближнего и Среднего Востока, а также Африки. Гетто представляют интерес как специфические территории, в которых формируется культура исламизма постиндустриального общества. Происходит это предположительно потому, что экономически и идеологически эти районы постепенно обособились от основной части европейских городов. Здесь процветают теневые виды бизнеса, активно распространяются радикальные идеи, а жители (в первую очередь молодежь) являются носителями поведенческих стереотипов, плохо сочетаемых с традиционными европейскими ценностями. Однако обо всем по порядку.

История вопроса

Промышленный бум на Западе достиг своего пика к концу 1950-х годов, выявив острую проблему дефицита рабочих рук. В результате индустриальные гиганты будущего ЕС заключили с рядом стран Ближнего Востока и Северной Африки соглашения о найме рабочей силы и облегчении в связи с этим для переселенцев визового режима. В 1961 году соответствующие договоры были подписаны между ФРГ и Турцией, а позже, в 1963 и 1965 годах, между ФРГ, Марокко и Тунисом[10]. Примерно по аналогичной схеме начали действовать и другие страны Старого Света. В результате к началу XXI века доля мусульманского населения Европы достигла 7,8 % от общего числа жителей Франции, 4,1 – Германии, 4,7 % – Великобритании [11]. Несколько позже соглашения о найме рабочей силы были подкреплены и расширены за счет принятия законов о воссоединении семей мигрантов (1973–1976 годы). Именно в этот момент в крупных городах Европы начинают формироваться зоны компактного проживания мусульманского населения – гетто.

Сам термин «гетто» носит серьезный негативный оттенок. Активно использовать его применительно к мусульманским анклавам начали примерно с 1970-х годов, отмечая, таким образом, не только высокую концентрацию «иноязычного» населения, но и накопившиеся здесь серьезные социальные проблемы. Слово в европейский речевой обиход пришло фактически через СМИ из американской традиции, где уже достаточно давно использовалось для обозначения афроамериканских и пуэрториканских кварталов Нью-Йорка, Чикаго и Детройта. Именно негативная, криминальная, коннотация роднила между собой гетто американские и гетто европейские. Однако на первых порах общность феноменов не была столь уж очевидна. В пристанища для криминала и радикальных идеологий мусульманские кварталы превратятся несколько позднее – в начале 2000-х годов. В конце же века двадцатого эти районы пугали европейцев инаковостью местных жителей, которые общались друг с другом и вели себя немного по-другому. Проблема находилась еще в стадии зарождения.

Первым о гетто как о проблеме заявил в 1973 году немецкий журнал Der Spiegel. В статье с броским название «Гетто в Германии: миллион турок» и сопровождавшейся подзаголовком «Турки приходят, сохраните себя, если сумеете» ставился вопрос о возрастании нагрузки на социальную инфраструктуру Берлина из-за слишком большой концентрации мигрантов, говорилось о непонятном и подчас неприемлемом для простых немцев образе жизни переселенцев-турок (и курдов. – Авт.), констатировалось увеличение количества мусульманского населения ФРГ и т. д.[12] Специально подчеркивалось, что переселенцы не только не могут вписаться в повседневный ландшафт Германии, но и не хотят этого делать. В качестве примера авторами приводилась забастовка 1973 года, в которой турецкие рабочие проявили себя как «нецивилизованные и склонные к использованию прямого насилия» [13].

Статья в Der Spiegel наряду с другими материалами подобного свойства (например, в феминистском журнале EMMA в 1977 году) вызвала серьезный общественный резонанс. После этого программы найма за пределами Германии рабочей силы были серьезно ограничены. Однако к этому моменту целые кварталы крупных немецких городов были заселены переселенцами с Востока (Der Spiegel сравнивал берлинский Кройцберг с американским Гарлемом)[14].

Примерно идентичные процессы происходили и в других европейских странах. Вдобавок к этому помимо миграции трудовой, на пути которой периодически удавалось поставить законодательные заслоны, добавилась проблема беженцев (в том числе из стран Восточной Европы – Албании, бывшей Югославии и т. д.). Переселенцы проникали в Европу, где ко второй половине XX века всеми возможными способами сформировалась отличная система социального обеспечения. Так, согласно подсчетам специалистов Санкт-Петербургского государственного экономического университета, по ситуации на 2016 год среди наиболее частых причин переезда мигрантов во Францию на первом месте значилось воссоединение семей – 39 %, на втором – учеба и бегство от гуманитарных катастроф (31 и 14 %) и лишь на третьем – поиски работы (10 %)[15].

Очередным рубежом в процессе формирования гетто стал конец 80-х – начало 90-х годов XX века. Это было время подписания Маастрихтского договора и окончательного формирования Европейского союза. Параллельно с процессом объединения политического (основные контуры альянса экономического сложились задолго до этого времени) шло формирование общей идеологии – идеологии единого общеевропейского пространства, где найдется место всем народам и всем религиям. В контекст этого события попали и европейские мусульмане. Огромное количество вчерашних переселенцев оказалось вдруг абсолютно легитимной и главное – защищаемой с ценностной точки зрения, частью европейского сообщества. При этом социальные процессы, происходившие внутри «пришлых» общин (имеются в виду именно мигранты, а не европейцы исламского вероисповедания), развивались таким образом, что формировали диаметрально иное отношение мусульман к общеевропейским ценностям, они ими попросту не принимались. Особенно ярко это проявилось в 2005 году, когда жители «особых зон» Франции заявили о себе как об активном, весьма криминализированном элементе европейского сообщества, организовав массовые беспорядки. Поводом для них стала смерть 27 октября 2005 года двух подростков, один из которых был выходцем из Туниса, другой – из Мали. Трагедия произошла в тот момент, когда юноши, спасаясь от полиции, спрятались в трансформаторной будке, где получили смертельный удар током. После этого по крупным городам Франции прокатилась волна протестов, характерной чертой которой стали массовые поджоги автомобилей (всего за период между 28 октября и 15 ноября 2005 года сгорело несколько тысяч автомобилей и автобусов). Массовость хулиганства, масштаб и размах вандализма, неуважение к правам граждан поразили не только простых европейцев, но и научное сообщество. Проблема попала в фокус академических исследований[16]. Ярче и громче многих на тему происходящего высказался уже упоминавшийся выше Д. Пайпс. Его оценки были (и остаются) наиболее острыми и политически невыдержанными. Вторил ему другой американский исследователь – С. Керн.

В целом Д. Пайпс и С. Керн рассматривали мусульманские гетто как зоны, фактически вышедшие из-под контроля государственной власти. Согласно их оценкам, к началу 2000-х годов мусульманские районы превратились в так называемые no-go-zones, где обычным гражданам лучше вообще не появляться[17]. Здесь, как они считали, царствовали криминал, радикальный ислам, наркоторговля, не действовало европейское законодательство.

Точка зрения американских исследователей была встречена в штыки как их коллегами, так и почти всеми без исключения европейскими чиновниками. На ученых посыпались обвинения в шовинизме, недостаточной толерантности, расизме. Очевидно, что евробюрократам в этой ситуации было невыгодно говорить о радикализации значительной части мусульманской общины, так как это ставило под вопрос саму концепцию толерантности и примата европейских ценностей. Что касается научного сообщества, то оно вторило чиновникам, поскольку также находилось под давлением окружающей идеологической среды.

В целом накал страстей вокруг концепции no-go-zones весьма сложно представить объективно, не будучи плотно погруженным в информационную среду Европы начала 2000-х годов. Очевидно одно: взгляды Д. Пайпса и С. Керна во многом легли в основу демонического сюжета о зонах, «запретных для европейцев». При этом, если обратиться к официальным оценкам, можно увидеть ситуацию под несколько иным углом.

Так, согласно данным французских исследователей, на которые ссылаются отечественные ученые, арабский элемент в этнической преступности республики не является превалирующим. Север страны контролируется по большей части выходцами из Югославии, северо-запад – румынами и цыганами, запад – албанцами, хорватами и марокканцами, юго-восток и юго-запад принадлежит албанцам, кавказцам (в основном – грузинам), балканцам и африканским (южнее Сахары) сообществам, Эльзас и Лотарингия – опять же балканцам и туркам. И только лишь на юге (Марсель) и в Иль-де-Франс прослеживается доминирующее влияние арабов из Магриба (все приведенные выше сведения базируются на официальных отчетах Министерства внутренних дел Франции)1.