Повседневная жизнь осажденного Ленинграда в дневниках очевидцев и документах

Каждый день налеты. Помнится мне день, когда было 24 налета. А теперь еще обстрелы по городу из артиллерийских орудий.

Я не пожелала эвакуироваться, оставлять город в такую тяжкую пору. Решила быть с ленинградцами, бороться на том ответственном участке, куда направила меня партия.

Вот уже два дня, как мы с Михаилом ничего не едим, кроме хлеба. Делим наш суточный паек в 125 г на три части: на завтрак, обед и ужин. Утром и вечером поджариваем его на сковороде без масла – едим гренки. А на обед едим тюрю: крошим хлеб в кипяток и едим как суп.

Завтра Михаил понесет на рынок последнее, что осталось из вещей, – менять на хлеб или крупу.

Голодно нашим девушкам из учетного бюро. Целыми днями они толкуют о еде и об эвакуации.

Мы приставлены к величайшим ценностям – нам доверили беречь каждый грамм хлеба, распределять продкарточки. Я вижу, что кое-кто из наших работников под влиянием трудностей дошел до грани морального падения, таких единицы, но они есть – ловчат с талонами и карточками, присваивая себе.

10 декабря 1941 года

Мне, контролеру, приходится составлять акты о положении граждан, подавших заявления об утере карточек. Без предварительного обследования и акта, подтверждающего утерю, новых не выдают. Иначе нельзя – ведь на учете каждый грамм хлеба. Поэтому я и хожу из дома в дом. Поднимаясь по лестницам, держусь за перила и останавливаюсь почти на каждой площадке.

Поднялась на седьмой этаж типичного старого петербургского дома. Даже вспомнился Достоевский. Обнаружила, что все восемь человек – члены рабочей семьи – умирают от дистрофии. Карточки потеряны. Я составила акт, потом пошла в столовую и выпросила по своим талонам за вторую декаду три тарелки супа и принесла их в стеклянной банке. Но хлеба у меня не было, потому что вперед не дают, а сегодняшнюю норму я уже съела. Рано утром принесу им свои 125 г. Но что это для семьи в восемь человек?

Некоторые из наших инспекторов-контролеров до того забюрократились – это в голодном-то Ленинграде, – что даже кричат на клиентов, приходящих за хлебными карточками.

Есть в нашем городе и такие, что настроены враждебно, ждут немцев. Виновницей голода и войны считают советскую власть. Наш сосед Васильев даже изрек: «Ну, теперь вопрос скоро решится. Немцы прут на Москву. Возьмут Москву, и войне конец». Ждет немцев.

Нет света, нет воды. Мы сидим на жестком электролимите. Поочередно выключается на неделю то один, то другой район. Уже два месяца, как нет керосина. У нас нет дров. А морозы стоят такие, что трамваи и троллейбусы стоят. Ленинградцы тянутся пешком с Охты и других окраин в центр города. По дорогам, по рельсам, не считаясь с правилами уличного движения, тянется народ пешком, волоча за собой детские саночки с домашним скарбом или с больными, ослабевшими людьми либо с мертвыми, зашитыми в простыни или одеяла. Санки теперь самый распространенный вид транспорта в Ленинграде.

11 декабря 1941 года

С сегодняшнего дня нам, контролерам, установлена 1-я категория: будем получать 250 г хлеба. Значит, нам с Михаилом будет полегче, вместе с его 125 г будем иметь 375 г хлеба в день.

13 января 1942 года

Сегодня Михаил собрал с подоконника оставшиеся с осени промерзшие зерна овса и пшена, которыми он кормил голубей. Маленькая, совсем крохотная горсточка – не более столовой ложки. Они, эти зерна, были вперемешку со снегом и голубиным пометом. Он промыл их и сварил «с крупкой».

Сварил студень из столярного клея, который выменял на рынке на пару своего трикотажного белья. Кроме столярного клея получил горсточку табаку. Он очень страдает из-за отсутствия курева. Пару раз даже отдал свои ломтики хлеба за табак.

10 апреля 1942 года

22 марта умер Михаил. Я тоже была уже в состоянии полнейшей прострации. Лежала на своей кровати, а Михаил на своей, три дня лежала с покойником. Только 25 марта пришли девушки из МПВО, зашили его в простыню и сохранившуюся зеленую гардину.

В день его смерти, в 8 часов утра, какая-то сила заставила меня встать с постели и почти ползком дотащиться до столовой: хотела получить для Михаила и для себя суп и кашу по нашим карточкам. В столовой была огромная очередь. Только к 12 часам дня получила я наши порции и потащилась домой. А когда пришла, Михаил был уже мертв.

25 марта, когда бойцы МПВО положили его останки на большие деревянные сани-розвальни, я пожелала сопровождать его до морга.

Посадили на сани и меня, закутали в шали и множество платков поверх моего ветхого зимнего пальто.

Моргов в Ленинграде было много – тот, куда свезли Михаила, помещался где-то возле завода имени Марти. Помню, что я даже не ужаснулась, когда увидела штабелями, как дрова, сложенные трупы.

17 апреля 1942 года

Михаил похоронен в братской могиле на Пискаревском кладбище – такую справку мне прислали.

Город совсем весенний. Восстановлены чистота и порядок: сами ленинградцы это сделали, работали ломами, кирками и метлами. По некоторым маршрутам идут трамваи. У ворот играют дети – те, что уцелели. Женщины дежурят у своих ворот, читают, вяжут, переговариваются.

Большое солнце. Весна в разгаре. Все залито ярким светом. Радио разносит по городу веселые песни, вальсы, арии из опер.

Только в госпитале, где я лежала около двух недель, и теперь здесь, в стационаре на Фонтанке, я начала приходить в себя после перенесенного кошмара смерти Михаила.

Сегодня мне разрешили выйти в город. Решила наведаться домой. Пошла пешком – по Невскому: трамваи еще не идут. Дома все так же неуютно, пусто и холодно.

24 апреля 1942 года

Скоро кончится мой вынужденный отдых, вызванный дистрофией. Буду работать на той же работе в учбюро. Постараюсь никогда не уподобляться тем работникам, которые забывают, что они для трудящихся, а не наоборот. Как разговаривают они с просителями даже в наше трудное военное время! Каждое дело, каждая сводка, каждая бумажка превращается у таких работников в нечто самодовлеющее, они не видят за сводками людей.

1 мая 1942 года

Я уже работаю. С 1 по 20 мая мне дали усиленное питание и прикрепили к специальной столовой, где выдают такое питание людям. Я прикреплена к ресторану «Москва».

4 мая 1942 года

Никто из работников нашего учбюро, никто из контролеров не потерял членов семьи. Никто у них не умер от дистрофии, и сами они не выбывают из строя, как я, от голода. Упала женщина, когда я шла на работу. А потом упал старик. Чья-то мать, чей-то отец.

Но жить в Ленинграде стало полегче. Смертность от дистрофии снизилась. Помогла Дорога жизни и забота всей страны о блокадном Ленинграде. К тому же надвигается лето – ждем продукции со своих огородов.

22 мая 1942 года

Обследуя домохозяйства и учреждения (правильность выдачи продкарточек), встречаюсь с интересными людьми, подлинными героями. Но есть и такие, как управляющая домохозяйством № 110 З-ва. Приходится иногда превращаться в следователя и передавать дела прокурору. З-ва уже арестована. Ведется следствие. Мой материал о злоупотреблении ею продкарточками полностью подтверждается. Воровала у голодных ленинградцев крохи хлеба и продуктов для себя и своих родичей, продавала карточки, спекулировала.

15 июня 1942 года

Мне совершенно ясно, что мы, коммунисты, в последние годы недооценили значение антирелигиозной пропаганды. Решили, что в СССР все атеисты. А теперь, обходя квартиры граждан (составляя акты об утере хлебных и продовольственных карточек), убеждаюсь в том, что религия занимает еще прочное место в быту у многих.

П-на – ответственный редактор Гостехиздата, а ее сестра – корректор. У обеих за плечами два-три вуза. П-на математик, немало технических книг прошло через ее руки. Сейчас выпускает оборонную литературу. Часто бывает по вызовам в горкоме партии. А дома все углы в иконах.

То же у К-ой, нашей активистки из управхозов.

Была у П-их. Культурнейшие люди, у матери тоже за плечами два вуза. И у них иконы. И у тети Наташи, уборщицы райбюро. Но ей простительно: полуграмотная старая женщина. А первые? Люди с большим образованием, причастные к точным наукам, работают в советских органах. Или эти иконы появились как маскировка, на случай прихода немцев? Мы, мол, не коммунисты и несоветски настроенные люди. Видите, в бога верим – иконы. Значит, ждут немцев: не верят в нашу победу.

19 июля 1942 года

Обследуя частных граждан, я вижу, что кое-кто живет по двум карточкам: от умерших остались и не сданы или получены иным путем. Ведь к нам часто поступают заявления об утере карточек. А как проверишь? Выдаем дубликаты. Не выдать – можно загубить человека, если действительно потерял. А ведь есть и ловкачи, которые карточек не теряли, просто захотели получить вторые.

Появилась в Ленинграде и специальная категория – «ухаживатели». Это люди, которые берутся ухаживать за соседями, кто на ладан дышат; они выкупают их хлеб, продукты, присваивают львиную долю себе и тем ускоряют смерть того, за кем ухаживают.

За мной и Михаилом ухаживали две девушки – бойцы МПВО, бывшие домработницы соседей, живущих ниже нас этажом. Ухаживали честно. В день Мишиной смерти они были заняты, вот почему мне пришлось ползти за кашей, и Миша умер в одиночестве.

6 августа 1942 года

Повсюду теперь огороды. Над грядками порхают мотыльки.

7 августа 1942 года

Сегодня я представила Е-ой, начальнице учбюро, акт об одном домохозяйстве, где я обнаружила явные злоупотребления. Мне был брошен упрек, что я «из мухи делаю слона». Вот как! Я борюсь за каждый грамм хлеба, а когда обнаруживаю украденный у голодающего населения грамм, расценивают это как мародерство на фронте. Иначе не могу и не буду, если это даже кое-кому и не нравится.

У меня явилась сегодня мысль: контроль и контролеров нужно убрать из участковых бюро и районных отделений и оставить за ними только выдачу карточек и учет. Тогда не будет сращивания контролеров с учбюро, контроль будет острее и действеннее. Разве это правильно, когда инспектор учбюро выдает карточки и продталоны, и он же контролер? Это все равно, что продавца магазина сделать контролером.

13 августа 1942 года

В мае этого года всех контролеров учбюро направили в типографию им. Володарского дежурить у машин, когда печатаются продовольственные и промтоварные карточки. Нас направило горуправление. И тогда меня поразило, что мы, контролеры, не знаем – нам не говорили – сколько листов бумаги идет на каждую машину. Мы зорко следили, стояли у машин, глядели в оба глаза, сами меняли каждый бракованный лист бумаги, передавали на машину чистый лист, брак актировали, подбирали все клочки гознаковской бумаги, сжигали. Но тут мало одной надежды на зоркость твоих глаз. Какой толк в контракте, если мы не знали, сколько листов дано на машину? Мы не могли быть гарантированы, что нет утечки на сторону, утечки отпечатанных карточек.

Я подняла по этому поводу шум. Мое предложение учли. Теперь мы хозяева бумаги, все листы, идущие на машину, пронумерованы и проштемпелеваны.

Сегодня мы дежурим в типографии, положение изменилось: контролеры записывают каждую пачку, что идет на машину (записываем номера машин от и до), записываем номера бракованных листов и их замены. Обнаруживая в пачке недостающий номер, записываем его и составляем акт.

Не добраться до причин недостачи и где получилась эта недостача, из чьих рук вышла пачка с нехваткой, понять не можем. Просчет ли это счетчицы или злоупотребление? Среди счетчиц типографии обезличка. Счетчица не ставит свою фамилию на ярлычке, как браковщица на фабрике или заводе. Отсюда и безответственность счетчиц: можно просчитаться или унести пачку, неизвестно, с кого спросить. Может быть, это не вина счетчицы, отпускающей со склада чистую бумагу, а вина того, кто в цехе подсчитывал съем с машины. Я внесла предложение: ликвидировать обезличку в работе счетчиц. Оно принято. ‹…›

23 августа 1942 года

Пока мы еще в кольце блокады. И каждый день обстрелы – частые с короткими промежутками. Из тяжелых орудий. К ним мы уже привыкли, как и к налетам с воздуха. Налеты стали реже, но обстрелы – ежедневно. Это теперь постоянный компонент нашей блокадной жизни. Они пострашнее налетов. О приближающихся к городу вражеских самолетах предупреждает заранее сигнал воздушной тревоги, а об обстрелах никаких предупреждений нет, да они и невозможны. Население узнает о них по жуткому свисту в воздухе, когда уже летит снаряд, и не может от него укрыться своевременно в бомбоубежище. На некоторых улицах появились предупреждающие надписи: «Во время обстрела эта сторона улицы наиболее опасна».

Регулярно выходит «Боевой карандаш» – листки ленинградских художников. Они вывешиваются на окнах правления Союза художников на ул. Герцена, рядом с домом, где я живу. У этих окон всегда много людей: читают листки. Они напоминают листки РОСТА, которые выпускал Маяковский.

27 августа 1942 года

Было совещание контролеров в городском управлении. Начальник управления напомнил, что контролерами должны работать люди грамотные и энергичные, острые, неподкупные, предельно преданные нашему строю и кристально честные.

Я подумала: а он руководствуется этим принципом, подбирая кадры для управления? Секретарем у него работает З-ва. Я знала ее с 1930–1931 годов, когда она работала техническим секретарем в Московско-Нарвском РайКК – РКИ. Когда я увидела там впервые эту маленькую горластую женщину, мне сразу захотелось повернуть обратно и отложить свои вопросы до прихода Мещерского, председателя парттройки, который был в тот день на заседании бюро райкома партии. Секретарем райкома партии был в те годы легендарный герой Гражданской войны Иван Иванович Газа.

В 1931 году З-ва ушла на другую работу, и больше я ее не видела. И вдруг встретила здесь – такая же грубая, крикливая. Говорят, что просители боятся заходить к ней со своими насущными вопросами. И еще говорят, что она далеко не неподкупный работник.

28 августа 1942 года

Война как меч над головами людей нашего поколения. Живем как на вулкане. Она наложила отпечаток на каждого человека нашего времени. Японская, Первая мировая, Вторая.

Когда я совсем распухла от голода и еле волочила ноги, я дотащилась до поликлиники. Там увидела немолодого человека, вернее старика, с протезом вместо ноги. Он ждал своей очереди к врачу. Завязался разговор о войне, блокаде и голоде.

– Да, – сказал человек с протезом, – одну мою ногу немец забрал в 1914 году, теперь, очевидно, за другой пришел.

9 сентября 1942 года

Многие не эвакуировались из Ленинграда, потому что не хотели срываться с насиженных мест, оставлять нажитые за долгую жизнь вещи. Думали: «Авось уцелеем, выживем». Привязанность к обжитому углу, к вещам погубила многих. Их нельзя осуждать! Это такое естественное человеческое чувство – привязанность к обжитому месту, к родному дому, к дорогим тебе вещам, с которыми связано так много воспоминаний.

20 сентября 1942 года

Как омерзительны эти сытые, пышно-белые «талонщицы», вырезающие в столовых и магазинах карточные талоны у голодающих людей и ворующие у них хлеб и продукты. Это делается просто: «по ошибке» вырезают больше положенного, а голодный человек обнаруживает это только дома, когда никому уже ничего доказать нельзя.

10 октября 1942 года

Райком договорился с обкомом партии и с гороно: мне дают командировку в Рыбинск на три недели. Еду как сопровождающая эшелон с учебниками, тетрадями и теплыми вещевыми посылками для ленинградских ребят, эвакуированных в Ярославскую область. Через пару дней уезжаю.

Сегодня узнала, что при торготделах исполкомов создаются бюро учета нормированных товаров и туда заберут всех контролеров из учбюро. Это правильно. Я давно пришла к выводу, что они не должны работать при учбюро: получается сращивание, а не действенный контроль.