Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 8

Б. А. Азнабаев. Пограничная служба башкир в XVI–XVIII вв.

В историографии, рассматривающей присоединение башкир к Российскому государству в середине XVI в., укоренилось мнение, что ключевой побудительный мотив башкирских родов заключался в поиске внешней защиты. Представление о том, что Россия приняла на себя роль покровителя башкир, ограждая их от нападений ногайцев и сибирских шибанидов, восходит к оценкам П. И. Рычкова[1]. Первый системный труд по истории включения Башкирии в состав России, написанный А. Н. Усмановым, также утверждал: присоединение сопровождалось обязательством Москвы оборонять край от грабительских налетов соседей и претензий кочевых ханов[2]. Ч. Стейнведал объяснял обращение башкирских вождей к Москве отсутствием у башкир развернутой политической архитектуры: внешний союз, по его мнению, должен был заменить ее и обеспечить военную поддержку против ногайцев и сибирских татар[3]. В современном прочтении аналогичную позицию развивает Ф. А. Шакурова, предлагая трактовать взаимоотношения российской администрации с башкирской элитой именно как протекторат; в качестве аналогии она вспоминает «призвание варягов» славянскими и финскими племенами – типичную, как она считает, практику для обществ сходной ступени развития[4].

Насколько применим «протекторат» к башкирскому материалу? Понятие «протектората» в строгом смысле предполагает межгосударственную модель, где одно государство берет под защиту другое. Проблема в том, что убедительных доказательств существования у башкир полноценного государства накануне принятия ими российского подданства в историографии нет. И хотя аргументы И. Г. Акманова, отвергающего саму возможность протектората внутри централизованной России[5], спорны (ведь и в XVIII–XIX вв. Российская империя имела подобные образования – Картли-Кахетию в XVIII в., Младший казахский жуз в начале XIX в.), «протекториальная» схема по ряду формальных признаков на башкирскую ситуацию ложится плохо.

Возникает вопрос, нуждались ли башкиры в протекторате в этот период? Историки переоценивают давление с ногайской и шибанидской сторон. Примечательно, что в 1611 г. последний ногайский наместник в Башкирии, мурза Кара Кель-Мухаммед, отклонил просьбу русского посланника о совместных военных действиях против поляков, мотивировав отказ тем, что основные силы у него связаны заставами против калмыков и… башкир[6]. Его летние кочевья располагались прямо под Уфой, то есть ногайский наместник сам нуждался в российском прикрытии от башкир. К тому же, события 1630-х гг. показали, что именно ногайцы не выдержали напора калмыков.

Если даже допустить, что часть башкир искала военно-политического покровителя, то следует признать: Москва не торопилась исполнять роль защитника башкир. Помимо рейда казаков на Сарайчик в 1573 г. и двух походов стрелецких голов Турова и Волохова в 1585–1586 гг.[7], устойчивого военного присутствия России в крае не наблюдалось.

Возникает закономерный вопрос: какие цели преследовали башкирские роды, добровольно принося присягу Ивану IV? И. Г. Акманов, опираясь на башкирские родословные (шежере), делает вывод: центральным предметом переговоров был земельный вопрос – возвращение и юридическое закрепление вотчин, утраченных из-за ногайской экспансии конца XV – первой трети XVI в[8]. Но что именно подразумевалось под «закреплением»? Угроза ногайского реванша ко второй половине XVI в. была невелика, а одно лишь признание Москвой родовых прав не могло, будь у ногайцев реальная сила, остановить их экспансию. Русская же колонизация Башкирии долгое время была ограничена: в середине XVI в. здесь не существовало ни одного русского города; и даже в XVII столетии земледельческая заселенность Уфимского уезда касалась лишь окрестностей немногочисленных крепостей и дворцовых слобод. По данным Н. Ф. Демидовой, к 20-м гг. XVIII в. все русское население Уфимской провинции не превышало 10000 человек[9]. Очевидно, что причина обращения башкир к российскому государству коренилась в самом башкирском обществе, не способном самостоятельно справиться с внутренними проблемами. Башкирское общество к этому времени оформилось как горизонтальная полития: доминировали связи «по горизонтали» между родоплеменными единицами, а всплески иерархии появлялись лишь в моменты максимального военного напряжения и не превращались в устойчивые институты. Единого сакрализованного правителя и центрального управления не существовало. Все роды обладали равным правовым статусом; при разборе межродовых конфликтов численность ополчения, площадь владений или «стаж проживания» на башкирской земле не брались в расчет. Вопросы, затрагивающие интересы всех родов, решались исключительно на йыйынах – народных собраниях. Ни один военный лидер башкир не мог действовать без их санкции. Тем не менее эта горизонтальная структура общества даже соседями башкир воспринималась как организованная полития. К примеру, Ногайская орда, заняв в начале XVI в. центральные башкирские территории, учредила Башкирское наместничество, не включенное в крыльевую систему Ногайской Орды[10]. Позже, в первые два десятилетия XVIII в., в период разрыва подданнических отношений с Россией, в российской официальной документации появляется политоним «Башкирская орда»[11]. И ногайские бии, и российская администрация тем самым признавали существование определенного политического единства башкир.

При этом эта политическая структура не могла стать суверенным государством. Главное препятствие – акефальность: отсутствие верховной инстанции, способной правовыми методами погасить внутренние противоречия. Земельные споры и кровная месть не имели устойчивых процедурных решений; война как способ урегулирования могла длиться бесконечно. В результате роль беспристрастного арбитра над родоплеменными сегментами неизбежно принимали на себя имперские центры – монгольский или российский. При этом башкирские шежере фиксируют важную деталь, на которую исследователи часто не обращали внимания: башкирские посланцы просили у Москвы не только подтвердить вотчинные права, но и обмерить и размежевать земли. В родословной росписи племени Минг прямо говорится: «земли просили поделить, чтобы избежать взаимного насилия»[12] – то есть требовался именно правовой механизм. В свою очередь российские власти возложили на башкир обязанность самостоятельно охранять юго-восточную границу России.

Что представляла собой эта пограничная область? Одним из самых сложных сюжетов историографии остается определение южной границы Башкирии в XVI – начале XVII в. Р. Г. Кузеев полагал, что зимние откочевки в Прикаспийскую низменность прекратились еще до монгольского времени; документы Посольского приказа подтверждают нестабильность южной зоны расселения[13]. В XVII в. рамки Уфимского уезда очерчивали территорию, с которой платился ясак; в дипломатических бумагах эти зоны именовались «государевых ясашных людей вотчинные земли». Есть свидетельство 1649 г. о том, что ясак собирался и с угодий по Эмбе: башкиры жаловались на калмыков, ежегодно «кочующих» там и наносящих ущерб[14]. При этом вотчинные земли за Яиком формально не управлялись уфимской администрацией. Дальняя уфимская станица доходила до Царева брода в устье Сакмары (граница нынешнего Оренбурга). Наказы 1643 г. предписывали станичным головам отмечать знаки до самого брода; «недоезд» считался проступком[15].

Память о правах на угодья за Яиком держалась долго: в «изъяснении» 1734 г., подготовленном к Оренбургской экспедиции, констатируется, что казахские орды захватили башкирские земли по Тургаю, Яику и Эмбе[16]. Исследователи по-разному реконструируют южный рубеж Башкирии. Коллектив авторов «Истории башкирского народа» фиксирует границу по среднему и верхнему течению Яика и его притокам (Илек, Орь, Сакмара, Кил)[17]. Н. Н. Томашевская указывает и более южные линии: Эмба, Большой и Малый Узень, Чижа, вплоть до нижнего Яика, – соответствующие ситуации начала XVII в., когда Ногайская Орда была максимально ослаблена[18]. В 1607 г. в Уфимском уезде прошло межевание вотчинных земель и уточнение ясашных окладов; московская политика нацелилась на подтверждение за башкирами угодий, ранее освоенных ногаями. Н. Ф. Демидова замечает: башкирские посольства, прибывавшие в Казань для «принятия подданства», просили передать им владения, остававшиеся после ногайской знати; земли минцев, например, выросли более чем вдвое[19]. А. Рябинин приводит грамоту Ивана IV о даровании тарханства башкирам, где просится провести южный рубеж по Яику у Сарайчука – фактически претензия на столичный центр Ногайской державы[20].

Однако закрепиться за Яиком башкиры надолго не смогли: калмыцкая экспансия 20–40-х гг. XVII в. оттеснила их к северу. Условия принятия калмыками российского подданства включали претензии на Яик, левобережье Волги и степи от Астрахани до Самары. К середине XVII в. земли южнее реки Самары и все степные кочевья за Яиком были выведены из башкирского фактического владения[21].

Башкир (пеший). Худ. А. О. Орловский.

Возложение на башкирский народ обязанности охраны границы не означало включения башкир в штатную военную систему царства. Маршруты, заставы, нормы участия определяли сами роды; вмешательство властей было минимальным. В грамоте от 22 июня 1722 г. после восстановления подданства подтверждалось: башкиры должны «предостерегать» приход каракалпаков и киргиз-кайсаков, «свойски» выходить им навстречу и своевременно извещать уфимских и иных воевод. В самой коллективной челобитной, предшествовавшей указу, обязанности прописаны еще шире: обязательство башкир действовать не только против внешнего неприятеля, но и против «своих товарищей», если те нарушат государев порядок[22].

Границы участка, фактически порученного башкирам, начинаются от верховьев Самары и заканчиваются верховьями Тобола, а его протяженность суммарно составляет чуть менее 1500 км. Общая оборона породила феномен общебашкирского пользования приграничными ресурсами: хотя земли «между родами разделены», охотничьи стации за Яиком и Илецкие соляные промыслы считались достоянием всех. Для зимней охоты за Яиком формировались смешанные партии из разных дорог и волостей; известен эпизод 1648 г., когда на Уе пленили 20 башкир из семи волостей, включая Гайнинскую – в 800 км от места промысла. Илецкую соль башкиры ревниво охраняли и «чужих» туда не допускали; добыча требовала экспедиции не менее чем в 3000 человек, из которых лишь сотни грузили соль, а большинство держало круговую оборону – с регулярными боями и потерями[23]. Не случайно И. К. Кирилов подчеркивал: «вся та земля – башкирская, и владелец здесь тот, кто сам того желает»[24], – фиксируя статус пограничья как зону башкирского контроля.

Конные башкиры на бивуаке. Худ. А. О. Орловский.

Необходимость непрерывной охраны южного рубежа впервые потребовала от родоплеменных структур единой координации. Однако даже при возникновении Башкирской орды как военно-политического организма не сложилась ханская иерархия, свойственная соседям – казахам, калмыкам, каракалпакам, ногаям. В 1920-е гг. Б. Э. Нольде, не найдя у башкир институт ханской власти, сделал вывод об отсутствии у башкир политической организации вообще[25]. Позднее А. Каппелер повторил мысль, что башкиры не образовали цельной политической структуры, оставаясь в орбите Казани и Сибири на севере и ногайцев и казахов на юге. Отсюда – скепсис относительно существования договорного подданства башкир: если нет субъекта, то нет договора[26].

Но возникает контраргумент: чем тогда объяснить беспрецедентные привилегии башкир XVII – первой половины XVIII в.? Уже Н. А. Фирсов отмечал: ни один «инородческий» этнос не получал столь щедрых земель, не платил столь малых податей и не имел сопоставимой свободы самоуправления и религии[27]. Популярные объяснения вроде тезиса Б. Нольде о «пассивной» Москве, которая «не спешила» в край и избегала конфликтов с «инородцами», выглядят неубедительно; аналогично и версия М. Тепеюрта о неспособности властей эффективно управлять полукочевыми родами[28]. Проблема возникает от того, что «политическую организацию» смешивают с государством-ханством. Следуя К. Шмитту, «политическая» не сводится к «государственному», особенно в демократических – акефальных конфигурациях[29]. В канцелярских бумагах XVIII в. сама структура вполне конкретно именуется «Башкирской ордой». Ф. Г. Чекина (1728 г.) указывает на опасность объединения четырех орд: башкирская орда фигурирует наряду с калмыками, каракалпаками и киргиз-кайсаками[30]. В 1729 г. ротмистр А. Аничков говорит об опасностях «жизни посреди Башкирской Орды»[31]. Сенатская резолюция 1733 г. велит адресовать обращение «когда Башкирская орда будет в сборе под Уфой»[32] – то есть речь о реально функционирующем общем сходе (на Чеснаковке), где формировались решения и писались челобитные, а отнюдь не о «географическом» понятии.

Эти «мирские сборы» не были церемонией лояльности: башкиры жестко критиковали уфимскую администрацию, торгуясь и добиваясь уступок; И. К. Кирилов прямо описывает и практику «умиротворения подарками», после чего «вечером писали похвальные письма»[33]. Масштаб участия опровергает версию «съезда знати»: к примеру, в 1737 г. на сбор по Казанской дороге пришло 15 тысяч человек – практически все взрослое мужское население дороги[34].

Сплоченность Башкирской орды мотивировалась необходимостью охраны границы. Чем сильней был натиск неприятелей, тем крупнее становились отряды ополчения и чаще созывались общебашкирские йыйыны. Таким образом, именно пограничная служба требовала круглогодичной координации караулов и готовности быстро выставлять ополчение. Экономическое измерение не менее важно: раз границу защищают все, то и право пользования приграничными ресурсами принадлежит всем башкирам. В центральных областях Башкирии обычно собственником земли выступает конкретная волость, но земли за Яиком – исключение: илецкая соль закреплена за всем башкирским народом; формально семь волостей платили ясак, фактически же солью пользовались все. При добыче соли и на зимних охотах башкиры неизбежно сталкивались с соседями: в XVII в. – с ногаями и калмыками, в начале XVIII в. – с казахами и каракалпаками. По челобитной 1718 г., башкиры «на соль ездят тысячи по три, из них 300 грузят, прочие обороняются»[35]. Собрать 3000 воинов под силу не каждой волости – потому формировались смешанные отряды. Такая экзополитарная модель укладывается в общий евразийский номадический ряд (Н. Н. Крадин)[36].

Контроль юго-восточной границы придавал «орде» субъектность во внешних делах: башкиры вели переговоры с калмыками, слали посольства в Крым и Турцию, приглашали чингизидов из Сибири и казахских степей. Уже в 1635 г. зафиксирован контакт с крымским двором (по Р. Н. Кюратту): «башкиры-ищтяки» предлагают ясак и вооруженную службу[37]; последний пример – 1739 г., когда ханом провозглашают шибанида Байбулата Хасанова[38].

Возникновение Башкирской орды внутри России было вызвано обязанностью охранять границу. Ее упадок начался с утратой контроля. Еще до Оренбургской экспедиции (1734–1735 гг.) башкиры жаловались на атамана Василия Арапова, поставившего крепость в устье Сакмары – на общей вотчине семи волостей, подтвержденной актами 1628 г.[39]. Крепость перехватывала единственный сухопутный путь на реку Илек. Однако именно до устья Сакмары доходили уфимские станицы 1643 г. Осознав угрозу, часть башкирской элиты призвали башкир к сопротивлению. По всей Башкирии стали созываться йыйыны. В Санкт Петербург была направлена делегация башкир с требованием срыть крепость, построенную на их земле без согласия вотчинников[40]. Ситуация на границе усугубилась в конце 20-х гг. XVIII в. Под натиском казахов Башкирская орда не смогла удержать угодья по Илеку, Яику, Ори, Тоболу.

В башкирском обществе наблюдается ослабление былой солидарности в деле защиты южных рубежей. Так, в августе 1733 г. глава казахских табынов Букенбай предупреждает зауральских башкир из рода каратабын о готовящемся рейде хана Средней Орды – Семеке. Глава башкир-каратабынцев Таймас Шаимов собирает силы из соседних волостей, разбивает противника, но ценой тяжелых потерь. Несмотря на призывы Таймаса, далеко не все ополчения Ногайской и Сибирской дорог выступили в поддержку каратабынцев[41]. В этих условиях часть башкирских старшин Зауралья содействует российскому укреплению в регионе. Тот же Таймас Шаимов предоставляет Ивану Кирилову свои земли под хлебную пристань на верховьях Яика – критически важную логистику для будущего Оренбурга[42]. Сам Кирилов прямо указывает на то, что верные России башкирские старшины ведут упорные бои с казахами, в то время как против правительства выступают те, чьи вотчинные земли не граничат с казахскими владениями: «Верно служат те, чья земля по Ори», «ворами» становятся те, у кого «владения здесь нет»[43].

Кульминацией стал раскол на «верных» и «воровских»: к финалу восстания 1735–1740-х гг. карательные экспедиции нередко шли силами лояльных башкир. Оренбург и цепь крепостей лишили башкир контроля над границей. Это приводит к распаду прежнего единства: формируется слой ориентированных на российскую власть старшин. Иногда «верность» мотивировалась и личной выгодой. Хрестоматийным примером этого является Шерып Мряков – старшина Каршинской волости, вполне порвавший с традиционным полукочевым укладом и приобретший городскую усадьбу. Шерып открыто занимался винными подрядами, будучи судьей шариатского суда. Современники отмечали злоупотребления, включавшие присвоение ясашных денег и торговые монополии. Его биография иллюстрирует появление верного слоя башкирской элиты, расколовшей прежнюю племенную солидарность[44]. С утратой контроля за южной границей начинается лишение башкир прав и привилегий. В 1736 г. власти запрещают йыйыны – центральный механизм политических решений.

После 1735 г. башкирские посольства в столицу утрачивают переговорную природу: состав формируется «сверху» из «доброжелательных» старшин, прием сводится к ритуалу лояльности и раздаче подарков (делегация 1742 г. на коронации Елизаветы Петровны)[45]. Администраторы в провинции прямо называли эти миссии «якобы от народу» и критиковали их «испросившие грамоты» формулы. В целом судьба Башкирской орды» иллюстрирует максиму К. Шмитта: если народ отказывается от трудов политического существования, другой народ берет на себя его защиту и власть[46].

Что представляла собой военная организация Башкирской орды? Обычно в степных армиях соседей башкир (калмыков, казахов, каракалпаков) ядро составляли дружины правителя и племенное ополчение; наиболее боеспособные (часто иноэтничные) составляли ханскую «гвардию». У башкир же при отсутствии ханских дружин все боеспособные мужчины находились в постоянной готовности. Петр Апраксин (1712 г.) характеризовал башкир как «народ военный»[47]; городские отчеты подтверждают наличие в каждом дворе оружия и доспехов; даже на охоту за Яик выезжали в полном вооружении[48].

Несмотря на численное превосходство калмыков (оценочно до 80 тыс. в 1620-е гг.), башкиры наносили им чувствительные удары, чем вызывали постоянные обращения тайшей к российскому правительству[49]. Четкая десятичная система в войске башкир проявлялась лишь эпизодически – в восстаниях под руководством чингизидов и преимущественно у зауральцев. При этом гражданско-административное «сотничество» часто не совпадало с полевым.

Появление знамен маркировало включение в иерархии «больших» – ханских или имперских – армий: знамя рассматривалось башкирами как знак делегированной власти. Россия регулярно выдавала сотенные знамена башкирам, участвующим в дальних походах русской армии. При этом в пограничных столкновениях башкиры действовали и без «знаковых» атрибутов. Интересны цвета знамен: белый – имперский монгольский, красный – по ряду интерпретаций связан с западной линией дома Чингисхана (Батый); в 1735 г. у Уфы фиксировано «красное кумачовое» знамя у восставших Ногайской дороги; зеленый имел религиозную коннотацию[50].

Титулатура руководителей башкирского ополчения предводителей включает батыров, князей, тарханов, старшин, сотников, мулл. Почти все (кроме звания «батыр») – пожалованные статусы, подтверждаемые верховной властью. К началу XVIII в. многие прежние титулы были сведены к тарханству как опоре администрации против старых родовых элит. Во время восстаний тарханство теряет смысл, и выдвигается статус батыра как исключительно военного предводителя. В отличие от казахского социума со строгой стратификацией «белой» и «черной» кости у башкир элитные позиции оставались открытыми. Пленник-калмык мог стать старшиной (случай Бокшурги Назарова); доля тарханов на одной Ногайской дороге в отдельные периоды доходила до четверти взрослого мужского населения. «Батыр» же – статус персональной доблести: победа в поединке, личная инициатива и командование отрядом. Татищев пишет: батыр – тот, кто «на съезде» убьет противника; такой должен идти «впереди», а прочие ему повинуются[51]. Поединок – форма «божьего суда», и общественное признание здесь вторично по отношению к самой победе. При этом батырство – отнюдь не пример меритократии в чистом виде. Кроме доблести и везения батыру требовался хороший доспех и боевой конь, которые стоили дорого. К примеру, батыр Алдар Исекеев – пример сочетания храбрости и материального ресурса. По некоторым источникам выясняется, что он владел 8000 лошадей[52]. Показательно, что в документах 1730-х гг. он фигурирует уже не как «батыр», а как тархан или бай, что косвенно указывает на военный титул «батыра» (не был пожизненным и актуализировался только в ходе боевых действий)[53]. С начала XVIII в. до 1730-х гг. статистически доля батыров среди подписантов общебашкирских челобитных возрастет. Это наглядно отражает милитаризацию башкирского общества, обусловленную усиливающимся натиском казахов. Однако ставка на «батырскую» модель командования имела оборотную сторону: чем дольше и кровопролитнее военные действия, тем быстрее происходит ротация башкирской элиты.

Как командиры башкирского ополчения выстраивали свою тактику в ходе защиты границы? Судя по источникам, обычная тактическая единица – отряд 500–1000, редко до 3000 человек. Сражения, в которых участвовали более крупные силы, удавались башкирам хуже. Успешнее действовали мобильные смешанные партии, использовавшие рельеф и бродовые «узлы»; именно так в 1648 г. разгромили калмыков на реке Армынте. Децентрализованная манера вступала в противоречие с ханской пирамидой командования, но хорошо работала для «длинного» пограничья и набегов. В 1733 г. башкирские отряды зауральских волостей нанесли сокрушительное поражение десятитысячному войску хана Среднего жуза Семеке. Историк С. У. Таймасов упоминал об этом событии следующим образом: «В 1733 г. хан Среднего Жуза Семеке потерпел поражение от Таймас-батыра, когда с крупным отрядом совершил набег на Сибирскую дорогу»[54]. Однако ни в фольклорной традиции, ни в топонимике башкир не сохранилось упоминаний о месте сражения, где участвовали тысячи бойцов. Изучение сенатских документов показывает, что лично Таймас Шаимов не мог руководить этими столкновениями, так как боевые действия с казахами происходили одновременно в нескольких волостях. В донесении башкир Куваканской волости Сибирской дороги от сентября 1733 г. Акмулла Камакаев писал уфимским властям: «Те киргиз-кайсацкие войска разделились на три части и нападали на наши улусы порознь, на Катайскую, Табынскую и Куваканскую волости. Мы же, получив известие от посланцев Абулхаир-хана, собрались значительным числом, вооружились и вступили с ними в большой бой. Многих из них побили, многих ранили и захватили до пятисот лошадей, около тысячи копий и ружей и два панциря»[55]. Таким образом, в разгроме Семеке участвовали десятки отдельных отрядов.

Какова была общая численность башкирского войска в XVII–XVIII в.? Официальных переписей башкир до конца XVIII в. не проводилось. Кунгурский бургомистр Юхнев (1725–1726 гг.) насчитал 11 655 дворов и оценил мужскую мобилизацию примерно в 40–42 тыс. человек (с оговоркой на недосчитанные волости башкирского Зауралья)[56]. В. Н. Татищев говорил о потенциале до 60 тыс. мужчин, годных к войне[57].

Знание местности позволило держать оборону границы не сплошной линией, а узловыми караулами на традиционных трактах и бродах (Самара, Кинель; верховья Темескея, Ика, Садефа, Чермасана). Схема удара по переправляющемуся противнику восходит к очень раннему пласту традиций (еще Ибн Фадлан отмечал страх перед башкирским «ударом на броду»)[58].