- -
- 100%
- +
— Мам, ты знаешь, почему он был там?
— Нет.
— Знаешь.
— Прекрати.
— Но я вижу.
Елена резко подошла ближе.
— Вот именно это ты должна прекратить.
Анна растерялась.
— Что?
— Смотреть на людей так, будто знаешь о них всё. Говорить им, что они думают, чего боятся, что собираются сделать. Ты маленькая девочка, Аня. Тебе шесть лет. Ты не можешь знать всё.
— Я и не знаю всё.
— Тогда перестань вести себя так, будто знаешь.
Мама говорила всё громче, и Анна почувствовала знакомое неприятное ощущение: взрослый сердился, но причина его гнева находилась совсем не там, куда он указывал.
Мама боялась. Именно поэтому кричала.
Анна уже хотела спросить, чего именно, но вспомнила бабушкино правило. Особенно если взрослый врёт.
Она промолчала.
Елена тоже словно почувствовала, что сказала слишком много. Опустилась перед дочерью на корточки, поправила воротник ночной рубашки и уже значительно тише произнесла:
— Послушай меня. Иногда человеку кажется, что он что-то знает, потому что он очень наблюдательный. Ты у нас именно такая. Замечаешь то, чего не замечают другие, складываешь одно с другим и делаешь вывод. Это хорошо. Наверное, когда-нибудь тебе пригодится. Только не надо придумывать ничего сверх этого.
— Я не придумываю.
— Я знаю.
Но Анна увидела: мама снова солгала.
За завтраком отец был необычно молчалив. Он пил кофе и читал газету, хотя за десять минут ни разу не перевернул страницу. Елена стояла возле плиты, и между родителями происходил разговор, в котором не было произнесено ни одного слова. Мама несколько раз посмотрела на мужа, поставила чашку на стол чуть громче, чем требовалось, и только тогда Николай сложил газету.
— Что?
— Ничего.
— Лена.
— Я сказала — ничего.
Анна продолжала есть кашу.
— Ты сегодня к матери? — спросил Николай.
— Нет.
— Почему?
— Потому что не собиралась.
— Она звонила?
— Нет.
Отец помолчал.
— Странно.
— Что странного?
— Ничего.
Теперь Анна поняла, от кого мама научилась так отвечать.
— Пап, ночью кто-то стучал в моё окно.
Ложка в руках Елены звякнула о край кастрюли. Николай медленно поставил чашку.
— Когда?
— Не знаю. Было темно.
— Сколько раз?
Анна удивилась не самому вопросу, а тому, как быстро он был задан.
— Три.
Елена на мгновение закрыла глаза. Николай увидел.
— Лена...
— Не сейчас.
— Ты ей сказала?
— Ничего я ей не говорила.
— Что вы должны были мне сказать? — спросила Анна.
Николай провёл ладонью по лицу.
— Ничего.
— Опять ничего. Все говорят «ничего», когда есть что-то.
Несмотря на напряжение, отец вдруг усмехнулся.
— С этим трудно спорить.
— Коля!
— А что? Она права.
Елена отвернулась к плите.
— Отвези её сегодня сам.
— Мне к девяти.
— Значит, опоздаешь.
— Лена...
— Я сказала: сам.
Анна переводила взгляд с одного родителя на другого.
— Куда меня отвезти?
Мама ответила, не оборачиваясь:
— К бабушке.
Сирануш открыла почти сразу. На ней было тёмное домашнее платье, волосы собраны на затылке, в руке — кухонное полотенце. Увидев Николая, она не удивилась.
— Заходите.
— Я только Анну привёз.
— Заходи.
— Мне на работу.
— Николай.
Она произнесла его имя спокойно, но отец подчинился.
Дом встретил Анну привычной прохладой. После яркого утреннего солнца внутри казалось почти темно, а из кухни пахло кофе и свежим хлебом. На столе стояли три чашки.
Анна остановилась.
— Ты знала, что мы приедем?
— Доброе утро сначала.
— Доброе утро. Ты знала?
— Твоя мама позвонила.
Ответ оказался настолько простым, что Анна почувствовала разочарование.
Николай прошёл на кухню.
— Она сказала тебе?
— Да.
— Всё?
Сирануш бросила взгляд на внучку и поняла, что он имеет в виду.
— Аня, сходи во двор. Я вчера оставила на столе абрикосы. Выбери хорошие, будем варить варенье.
— Я хочу остаться. Вы будете говорить обо мне.
— Будем.
Такого честного ответа Анна не ожидала.
— Тогда почему я не могу слушать?
Сирануш немного подумала.
— Потому что иногда взрослым нужно сначала понять, что они хотят сказать ребёнку, прежде чем говорить с ним.
Это объяснение показалось Анне разумнее большинства взрослых объяснений, и она вышла во двор.
На деревянном столе действительно стояла большая миска абрикосов. Тёплые от солнца плоды были такими спелыми, что некоторые лопнули возле косточки. Анна начала их перебирать. Из кухни доносились голоса, но слов разобрать было нельзя.
Она не собиралась подслушивать. По крайней мере, первые несколько минут.
Потом отец заговорил громче:
— ...у окна!
Анна подняла голову.
— Не знаю, — тихо ответила Сирануш.
— Ты прекрасно знаешь.
— Николай, тише.
— Я двадцать лет слушаю это «тише»!
Анна замерла.
Двадцать лет?
Отец знал Сирануш гораздо меньше. Мама познакомила их всего несколько лет назад.
Девочка подошла ближе к открытому кухонному окну.
— ...обещали, что закончилось, — говорил Николай. — Ты сама говорила.
— Я ошиблась.
— Или не всё рассказала.
Наступила пауза.
— Я рассказала Елене столько, сколько она должна была знать.
— А мне?
— Ты сделал свой выбор, когда женился на ней.
— При чём здесь это? Это моя дочь.
— Именно поэтому я и молчала.
Анна перестала дышать.
— Она видела крест? — спросил отец.
— Да.
— Зачем ты ей показала?
— Потому что она знала.
— Что знала?
Сирануш ответила не сразу.
— То, чего знать не могла.
Анна отступила от окна. Ей вдруг стало стыдно — не столько из-за подслушивания, сколько из-за того, что взрослые говорили о ней так, словно её не существовало. Будто она была не человеком, а вещью, которую нужно решить, куда положить и от кого спрятать.
Она вернулась к столу и сердито принялась перекладывать абрикосы. Один плод оказался почти чёрным с одной стороны. Анна хотела выбросить его, но заметила под миской сложенный в несколько раз кусочек пожелтевшей бумаги, придавленный тяжёлой посудой, чтобы его не унёс ветер.
Она развернула его.
Это была старая фотография с выцветшими цветами и неровными белыми краями. На ней стояли мужчины в костюмах, две женщины и несколько детей. Анна сразу узнала молодую Сирануш — стройную, серьёзную, с длинными тёмными волосами. Рядом стоял незнакомый мужчина, но девочка почти не смотрела на него.
Возле Сирануш была девочка лет шести или семи.
На её шее висел крест.
Тот самый.
Анна приблизила фотографию к лицу. Девочка улыбалась человеку за камерой, и что-то в её лице казалось знакомым. Не черты. Взгляд.
На обороте сохранилось несколько написанных от руки строк. Большинство букв выцвело, но одну фразу ещё можно было разобрать:
«Мариам. Лето 1958 года. Последнее лето до того, как она начала отвечать».
Анна перечитала дважды.
Начала отвечать.
На что?
Скрипнула дверь. Анна быстро спрятала фотографию за спину, но вышедшая во двор Сирануш сразу посмотрела на миску, потом — на край бумаги, выглядывавший из-за детской ладони.
Её лицо изменилось.
— Где ты это взяла?
— Здесь лежало.
— Дай мне.
Анна отступила.
— Кто такая Мариам?
— Анна, дай фотографию.
— Она носила крест? Она тоже знала?
Сирануш остановилась. Анна впервые видела бабушку не сердитой и не строгой — испуганной.
— Что с ней случилось?
— Ничего.
— Это неправда.
Сирануш закрыла глаза, словно собиралась с силами, затем взяла внучку за руку и подвела к лавке возле стены.
— Садись.
Несколько секунд бабушка молча смотрела на виноградную лозу над двором.
— Мариам была моей младшей сестрой.
Анна снова посмотрела на фотографию.
— Ты говорила, что у тебя был брат.
— Был и брат.
— А про сестру не говорила. Почему?
— Потому что некоторые истории лучше не рассказывать детям.
— Она умерла?
Сирануш вздрогнула, и Анна поняла, что попала совсем близко к месту, которое бабушка столько лет старалась обходить.
— Она пропала.
— Как?
— Просто исчезла.
— Люди не исчезают просто.
— Иногда исчезают.
— Сколько ей было?
— Семнадцать.
— Её нашли?
— Нет.
— Никогда?
— Никогда.
Анна посмотрела на весёлую девочку на фотографии. Та улыбалась человеку за камерой, ещё не зная, что через одиннадцать лет семья будет говорить о ней словом «пропала».
— А что значит «начала отвечать»?
Сирануш медленно забрала фотографию и провела пальцем по выцветшей надписи.
— Мариам говорила, что иногда слышит вопросы.
— Какие?
— Разные.
— Кто спрашивал?
— Она не знала.
По рукам Анны пробежали мурашки.
— И отвечала?
— Сначала нет.
— А потом?
Бабушка помолчала.
— Потом стала.
— Что спрашивали?
Сирануш посмотрела куда-то за плечо внучки, в глубину дома.
— Где находится потерянное. Кто говорит правду. Кто вернётся. Кто уйдёт. Иногда люди сами приходили к ней и просили сказать то, чего не могли узнать другим способом.
— И она знала?
— Иногда.
— А крест?
Пальцы Сирануш сжали фотографию.
— Достаточно.
— Но...
— Я сказала — достаточно.
Она поднялась и направилась к дому, однако возле двери остановилась.
— И ещё, Аня. Если когда-нибудь услышишь, что кто-то зовёт тебя ночью, не отвечай.
Анне стало холодно, несмотря на жару.
— Кто?
— Неважно.
— А если это будешь ты?
Сирануш повернула голову.
— Особенно если это буду я.
После разговора о Мариам бабушка словно решила, что ничего необычного не произошло. Они сварили варенье: Сирануш принесла сахар, большой таз, заставила Анну вынимать косточки и несколько раз ворчала, что половина абрикосов оказывается у внучки во рту вместо кастрюли. Отец уехал. День становился жарче, по улице проходили соседи, кто-то здоровался через калитку, из соседнего двора доносился женский смех, где-то играло радио. Обычная жизнь продолжалась с той удивительной уверенностью, с какой она всегда продолжается рядом с чужими тайнами.
К обеду пришли две женщины. Одну Анна знала — тётю Асмик, маленькую и шумную, разговаривавшую так громко, будто все вокруг плохо слышали. Вторая была незнакомой и очень старой. Длинное чёрное платье, такой же платок, почти полностью скрывавший седые волосы, палка в руке.
Увидев её, Сирануш уронила ложку.
Металл звякнул о каменный пол.
— Шушан?
Старуха улыбнулась.
— Здравствуй, Сирануш.
Бабушка не двигалась.
— Я думала, ты умерла.
— Многие так думали.
Асмик засмеялась, будто услышала удачную шутку, но никто её не поддержал.
Шушан медленно повернула голову и посмотрела на Анну. Улыбка исчезла.
Она сделала шаг, потом второй, но Сирануш встала между ней и внучкой.
— Не надо.
— Я только посмотрю.
— Ты уже посмотрела.
— Значит, это она?
— Шушан.
Старуха словно не слышала. Чуть наклонилась, пытаясь увидеть Анну за плечом бабушки.
— Подойди, девочка. Не бойся.
— Я не боюсь.
Шушан улыбнулась.
— Конечно.
Сирануш резко сказала что-то на армянском. Анна не поняла слов, но смысл был очевиден: уходи. Старуха ответила на том же языке, и женщины заговорили быстро, почти перебивая друг друга. Асмик перестала улыбаться и растерянно переводила взгляд с одной на другую.
Потом Шушан произнесла слово, которое Анна знала.
Мариам.
Сирануш замолчала.
— Ты похожа на неё, — сказала старуха Анне.
— Вы её знали?
— Все знали.
— Что с ней случилось?
Сирануш схватила Шушан за руку.
— Хватит.
Старуха посмотрела на её пальцы.
— Ты всю жизнь думаешь, что молчание может что-то изменить.
— Уходи.
— Уже изменило?
— Уходи из моего дома.
Шушан усмехнулась.
— Это не твой дом, Сирануш. Ты прекрасно знаешь.
Бабушка побледнела.
Старуха развернулась и медленно пошла к калитке, но возле выхода остановилась.
— Девочка.
Анна посмотрела на неё.
— Если услышишь три стука, не открывай.
У Анны пересохло во рту.
— Шушан! — резко сказала Сирануш.
Старуха уже открывала калитку.
— Почему? — успела спросить Анна.
Шушан посмотрела через плечо.
— Потому что первые два раза оно просит войти.
— А третий?
Старуха помолчала.
— Третий означает, что оно уже внутри.
ГЛАВА 3. ТО, О ЧЁМ МАТЕРИ МОЛЧАТ
Елена приехала за дочерью раньше обычного. Солнце ещё стояло высоко, абрикосовое варенье только начинало густеть в большом тазу, а Сирануш уже дважды сняла с него пену и дважды отогнала Анну, которая обнаружила, что горячая сладкая пена значительно вкуснее самого варенья.
После ухода Шушан бабушка почти не разговаривала. Она занималась привычными делами с каким-то преувеличенным усердием: перемыла чашки, хотя Асмик едва прикоснулась к своей, подмела двор, поправила скатерть и несколько раз проверила калитку. Анна наблюдала за ней и постепенно приходила к выводу, что взрослые гораздо чаще детей пытаются избавиться от страха с помощью совершенно бесполезных действий.
Когда появилась Елена, Сирануш даже не поздоровалась.
— Она приходила.
Мать остановилась посреди двора.
— Кто?
— Шушан.
Всего одно имя — и мама, которая секунду назад собиралась отчитать дочь за испачканное абрикосовым соком платье, забыла и про платье, и про Анну.
— Ты же говорила...
— Я сама так думала.
Елена посмотрела на дочь.
— Она разговаривала с Аней?
Сирануш не ответила. Этого оказалось достаточно.
— Мама!
— Не при ней.
— Теперь уже «не при ней»?!
Анна сидела на низкой скамейке возле стены и чувствовала себя предметом мебели, которому почему-то запрещено слышать разговор, хотя разговаривают именно о нём.
— Я здесь, — напомнила она.
Елена резко повернулась.
— Собирайся.
— Я ещё не закончила.
— Что?
— Варенье. Я обещала помогать.
— Бабушка закончит. Анна, пожалуйста.
Последнее слово прозвучало неожиданно устало. Девочка посмотрела на Сирануш; та едва заметно кивнула.
— Иди.
На этот раз Анна не стала спорить. Вымыла липкие руки, переоделась и сложила вещи в маленькую сумку, которую мать всегда брала, когда оставляла её у бабушки. Уже выходя из комнаты, она заметила, что нижний ящик старого комода теперь заперт, а ключ из замка исчез.
По дороге домой Елена почти не разговаривала. Она слишком крепко держала руль обеими руками и несколько раз посмотрела в зеркало заднего вида, хотя дорога позади была пустой.
— Мам, ты знаешь Шушан?
— Немного.
— Она сказала, что бабушкин дом не принадлежит бабушке.
Елена ничего не ответила.
— Чей он?
— Бабушкин.
— Тогда почему Шушан сказала...
— Потому что Шушан старая женщина и любит говорить загадками.
— Бабушка тоже старая.
Елена неожиданно рассмеялась. Смех получился коротким, почти нервным, но всё же настоящим.
— Только не говори ей этого.
— Почему? Она знает, сколько ей лет.
— Иногда знать и хотеть это слышать — разные вещи.
Анна задумалась. Взрослая жизнь становилась всё сложнее: некоторые вещи нельзя было говорить, даже если они правдивы; на некоторые вопросы нельзя отвечать, даже если знаешь ответ; иногда следовало делать вид, будто не замечаешь очевидного, потому что иначе человек мог обидеться. Неудивительно, что взрослые постоянно ссорились.
— Мам, а кто такая Мариам?
Улыбка исчезла.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Нашла фотографию. Там была девочка с крестом.
Машина замедлилась.
— Где она была?
— Во дворе, под миской. Бабушка сказала, что Мариам была её сестрой. Она пропала, когда ей было семнадцать. И ещё она слышала вопросы.
Елена резко нажала на тормоз. Машина остановилась у обочины, сзади возмущённо просигналили, но мать словно не услышала.
— Что именно тебе рассказала бабушка?
Анна перечислила всё, что запомнила. Чем больше она говорила, тем бледнее становилась Елена. Когда рассказ закончился, мать несколько секунд сидела неподвижно, потом закрыла лицо ладонями.
— Господи...
— Мам? Тебе плохо?
— Нет.
— Ты плачешь?
— Нет.
Между пальцами матери блеснула слеза.
— Плачешь.
Елена опустила руки.
— Аня, можно тебя кое о чём попросить?
— Можно.
— Никогда не бери у бабушки этот крест.
— Она мне его и не давала.
— Даже если даст.
— Почему?
— Просто пообещай.
— Я не люблю обещать, если не понимаю зачем.
В другое время Елена, наверное, рассердилась бы. Сейчас лишь устало покачала головой.
— Ты невозможный ребёнок.
— Почему?
— Потому что нормальный ребёнок сказал бы: «Хорошо, мамочка», — и через пять минут забыл.
— Тогда зачем обещать?
На этот раз мать действительно улыбнулась. Протянула руку и провела пальцами по волосам дочери. Этот жест был таким редким, что Анна замерла.
— Иногда мне кажется, что тебе не шесть, а шестьдесят.
— Мне шесть. И через четыре месяца будет семь.
— Это я тоже знаю.
Елена убрала руку.
— Хорошо. Я объясню. Только не всё. Когда я была маленькой, бабушка рассказывала мне о Мариам. Потом перестала. Я выросла и решила, что это просто старая семейная история, которую со временем сделали страшнее, чем она была на самом деле.
— Как сказка?
— Скорее как легенда. В каждой семье есть такие истории: кто-то видел призрака, кто-то предчувствовал смерть, кому-то приснился вещий сон. Люди любят находить смысл там, где его, возможно, никогда не было.
— А ты веришь?
Елена посмотрела через лобовое стекло.
— Не хочу верить.
Анна заметила разницу.
— Я спросила не это.
Мать молчала долго.
— Иногда верю.
— Почему?
Елена завела машину.
— Потому что однажды Мариам сказала бабушке, что у неё родится дочь, которая выйдет замуж за чужака.
— За человека не из их народа?
— Да.
— За папу?
— За папу.
Анна нахмурилась.
— Но меня тогда ещё не было.
— Меня тоже.
Впервые за последние дни Анне самой не захотелось задавать следующий вопрос.
Вечером Николай вернулся поздно. Елена уложила дочь раньше обычного и долго сидела рядом, читая книгу, хотя несколько раз начинала один и тот же абзац сначала.
— Мам, ты неправильно читаешь.
Елена посмотрела на страницу.
— Точно.
— Ты думаешь про Мариам?
Мать закрыла книгу.
— А ты?
— Да.
— Не надо.
— Я не умею не думать, если мне говорят не думать.
— Этого, кажется, никто не умеет.
Анна устроилась поудобнее и после небольшой паузы спросила:
— Почему ты меня боишься?
Елена вздрогнула.
— Я тебя не боюсь.
— На свадьбе боялась.
— Я испугалась за тебя.
— Нет. Папа тоже сказал, что начинает меня бояться.
Мать посмотрела на дочь так, словно та только что открыла дверь, которую родители тщательно запирали.
— Ты слышала?
— Да. Вы думали, что я сплю.
Елена медленно провела ладонью по покрывалу.
— Взрослые иногда говорят глупости, когда напуганы.
— Чем вы были напуганы?
По лицу матери Анна увидела привычное «ничем», уже готовое сорваться с губ. Но на этот раз Елена остановилась.
— Тем, что не понимаем.
— Меня?
— То, что с тобой происходит.
— Со мной ничего не происходит.
— Я очень надеюсь.
Анна протянула руку и неожиданно для самой себя взяла мать за пальцы.
— Я всё равно твоя.
Елена закрыла глаза, потом наклонилась и крепко прижала дочь к себе. Анна почувствовала запах её волос, крема для рук и духов, которыми мама пользовалась только по особым случаям, хотя сегодня никакого особого случая не было.
— Конечно, моя, — прошептала Елена. — Именно поэтому мне страшно.
Анна хотела спросить, чего она боится, но не стала. Возможно, бабушка была права: иногда человеку действительно нужно время, чтобы понять, какие слова он способен произнести.
Глубокой ночью Анна проснулась. На этот раз никто не стучал. За дверью комнаты разговаривали родители. Сначала она попыталась снова заснуть, но услышала своё имя.
— ...нужно уехать, — говорила мать.
— Куда?
— Не знаю. В Россию.
— Лена, ты в своём уме?
— А что ты предлагаешь?
— Для начала перестать сходить с ума из-за старой женщины.
— Шушан должна была умереть двенадцать лет назад.
— Кто тебе сказал?
— Мама.
— Значит, ошиблась.
— Моя мать была на её похоронах.
После этих слов наступила тишина.
— Что? — голос Николая изменился.
— Она была на похоронах, Коля. Видела гроб. Видела, как его опускали в землю.
— Может, другая Шушан.
— Нет.
— Тогда твоя мать что-то путает. Люди не возвращаются с кладбища.
— Я знаю.
— Значит, есть объяснение.
— Найди его.
Отец ходил по комнате; Анна слышала шаги.
— И что сказала эта женщина?
— Что всё началось снова.
— Что именно?
— Я не знаю.
— Лена.
— Не знаю! Мама никогда не рассказывала до конца. Каждый раз, когда я спрашивала про Мариам, она замолкала. А когда родилась Аня, заставила меня поклясться, что я не стану рассказывать ей о кресте.
— Почему?
— Потому что Мариам тоже была такой.
— Какой «такой»?
— Сначала просто замечала больше остальных. Потом стала предсказывать вещи.
— Ерунда.
— Я тоже так говорила. А потом Аня в три года сказала, что соседский мальчик не вернётся домой.
Анна перестала дышать. Этого она не помнила.
— Какой мальчик? — спросил отец.
— Дима. С пятого этажа.
— Он погиб в аварии.
— На следующий день.
— Совпадение.
— Конечно.
— Лена...
— А в четыре года она сказала твоей матери не ехать на дачу.
— Потому что услышала прогноз погоды.
— В прогнозе не было аварии на трассе.
— Но мама не попала в неё.
— Потому что осталась дома.
— Именно.
Анна лежала, натянув одеяло до подбородка. Она действительно помнила бабушку отца, собиравшуюся куда-то ехать с большой клетчатой сумкой. Помнила её красное пальто и собственное необъяснимое желание, чтобы та его сняла. Но остального не помнила.
— И были другие случаи, — продолжала Елена. — Я записывала.
— Что?
— Всё, что она говорила.
— Ты вела записи?
— С трёх лет. Я хотела доказать себе, что это совпадения.
— И?
Ответ матери прозвучал так тихо, что Анна едва расслышала:
— Не получилось.
На следующий день родители вели себя так, будто ночного разговора не существовало. Отец шутил за завтраком, мама предложила сходить в парк, и Анна тоже ничего не сказала. Но теперь она смотрела на себя иначе. То, что прежде казалось естественной способностью замечать людей, внезапно потребовало объяснения.
Почему она знала про мужчину на свадьбе? Потому что заметила признаки болезни. Хорошо. Почему знала, что он сделает три шага? Возможно, догадалась. Почему предупреждала бабушку про поездку? Могла услышать разговор взрослых. Почему сказала про мальчика? Этого она не помнила, а значит, доказательством это быть не могло.
Анна решила, что ей нужен эксперимент.
Она взяла толстую тетрадь в синей обложке, которую отец купил для рисования, и на первой странице аккуратно написала:
ТО, ЧТО Я ЗНАЮ.
Подумала и ниже добавила:
И ПОЧЕМУ.
Первой записью стал мужчина со свадьбы. Второй — серый автомобиль. Третьей — виноградный лист.
Про Мариам она писать не стала. Пока это была чужая история.
Через три дня Сирануш не пришла к ним на воскресный обед. Такого раньше не случалось. Елена позвонила ей утром, потом ещё раз. После третьего звонка начала раздражаться, после пятого перестала разговаривать.
— Поедем, — сказал Николай.
— Все вместе?
Он посмотрел на Анну.
— Все вместе.
Дорога до бабушкиного дома заняла меньше двадцати минут. Калитка была закрыта. Елена постучала.
— Мама!
Никто не ответил. Николай толкнул калитку плечом, и та неожиданно открылась.
Во дворе всё выглядело привычно: стол, лавка, виноград, перевёрнутый возле стены таз для варенья. Но входная дверь была распахнута.
Елена побежала первой.
— Мама!
Анна шагнула во двор и остановилась.
Она уже видела это место.
Во сне.
Не совсем таким: орех стоял целым, виноград оставался зелёным. Но дверь была открыта точно так же.