Не спрашивай Анну

ГЛАВА 4. ДО ЗАКАТА

Николай вернулся со второго этажа через несколько минут, хотя Анне показалось, что прошло гораздо больше времени. Он спускался медленно, придерживаясь рукой за перила, и лицо у него было таким, каким становилось всякий раз, когда отец старался не показать испуг: движения делались сдержаннее, голос — ровнее, а между словами появлялись короткие паузы, словно каждое из них он сначала проверял и только потом выпускал наружу.

— Там никого нет.

Елена всё ещё стояла возле распахнутой двери, прижав ладонь к груди.

— Ты везде посмотрел? В маминой спальне? В кладовой?

— Лена, я сказал — везде.

Она кивнула не потому, что поверила, а скорее потому, что больше не знала, куда можно отправить его искать.

Анна снова подняла глаза на окно. Стекло отражало светлое небо, край соседней крыши и виноградные листья, покачивающиеся на ветру. Девушки там больше не было.

Может быть, показалось.

В последние дни это слово стало почти спасительным. Приснилось. Почудилось. Совпало. Неправильно поняла. Стоило назвать происходящее одним из этих слов, и мир ненадолго становился прежним — состоящим из болезней, случайностей, старых фотографий и людей, которые слишком любят страшные истории. Только с каждым днём таких слов требовалось всё больше.

— Она была там, — тихо сказала Анна.

Николай посмотрел на дочь.

— Кто?

— Девушка. В окне.

Елена опустилась перед ней.

— Может быть, отражение?

— Нет.

— Ты уверена?

Анна вдруг поняла, насколько странным был этот вопрос. Ещё недавно мама убеждала её, что необычных вещей не существует и всему можно найти объяснение, а теперь стояла посреди бабушкиного двора и почти надеялась услышать подтверждение тому, чего сама боялась.

— Она была похожа на Мариам.

Елена выпрямилась. Шушан закрыла глаза, а Николай резко повернулся к ней.

— Кто такая Мариам?

Никто не ответил. Анна почувствовала почти жалость к отцу: последние дни он словно жил в доме, где все двери были открыты для остальных и заперты только перед ним.

— Сестра бабушки, — объяснила она. — Она пропала, когда ей было семнадцать.

Николай посмотрел на жену.

— Ты опять собиралась рассказать мне об этом потом?

— Коля, только не сейчас.

— А когда? Когда исчезнет ещё кто-нибудь? Ваша родственница якобы возвращается с того света, мать исчезает из собственного дома, наша дочь видит в окне девочку, пропавшую тридцать лет назад, а мне все по очереди говорят, что сейчас не время.

Его голос становился громче, слова ударялись о каменные стены двора и возвращались тяжёлым эхом. Шушан выслушала спокойно.

— Кричать бесполезно. Дом не отвечает тем, кто требует.

— Мне плевать, кому отвечает ваш дом.

Старуха впервые посмотрела на него внимательно.

— Зря.

Елена взяла мужа за руку.

— Не надо.

— Да что «не надо»? Ты слышишь, что она говорит?

— Слышу. И меня ничего из этого не устраивает.

В её голосе было столько усталости, что Николай замолчал.

Анна никогда раньше не видела родителей такими. Они часто спорили; иногда отец уходил курить на балкон, а мама потом долго переставляла посуду на кухне, но в тех ссорах всегда оставалось что-то привычное, почти бытовое. Можно было обидеться, хлопнуть дверью, промолчать до утра, а потом всё равно спросить, кому налить кофе. Сейчас между ними стояло нечто другое. Каждый из взрослых боялся своего, и этот страх уже не помещался в обычные слова.

— До заката осталось несколько часов, — напомнила Шушан.

— Что произойдёт после заката? — спросил Николай.

— Тогда сможете искать.

— А сейчас?

— Сейчас не надо спрашивать людей.

— Почему?

Шушан посмотрела на открытую дверь.

— Иногда, когда человек исчезает, дорогу к нему ещё можно найти. Но стоит слишком многим начать звать его, расспрашивать, искать — и дорога путается.

Николай усмехнулся.

— Вы серьёзно предлагаете нам сидеть и ждать?

— Я ничего вам не предлагаю. Вы всё равно сделаете так, как захотите.

Он достал телефон. Елена перехватила его руку.

— Подожди.

— Ты тоже в это веришь?

Она не ответила сразу.

— Я не знаю. Но если есть хотя бы малейшая вероятность...

Николай долго смотрел на жену, затем убрал телефон в карман.

— До заката. И ни минутой больше.

Шушан кивнула.

— Этого достаточно.

Ожидание оказалось страшнее поисков. Пока человек что-то делает, ему кажется, что происходящее хотя бы немного подчиняется его воле: можно открыть шкаф, заглянуть за дверь, позвонить знакомым, пройти улицу, снова проверить комнаты. Всё это может оказаться бесполезным, но руки заняты и сознанию легче переносить страх. Теперь им было запрещено именно это.

Елена ходила по дому, словно Сирануш могла обнаружиться между старым буфетом и кухонным столом. Поправила занавеску, сложила оставленное на кресле вязание, закрыла сахарницу и надолго остановилась возле чашки, из которой мать, видимо, пила утром кофе. На дне оставался тёмный след.

— Она была здесь.

— Понятно, что была, — отозвался Николай.

— Нет, я не об этом. Мама никогда не оставляет чашку грязной.

Эта маленькая подробность почему-то испугала Анну сильнее распахнутой двери. Она представила бабушку утром: Сирануш наливает кофе, садится, возможно, отламывает кусочек хлеба, думает о чём-то своём. А потом происходит нечто, заставляющее её подняться и уйти, не допив кофе, не закрыв дом, не взяв сумку. Что могло заставить Сирануш забыть всё, чему она сама учила остальных?

Анна тихо вышла во двор. Шушан сидела на скамейке под старым орехом, положив руки на палку и закрыв глаза. Когда девочка приблизилась, старуха сказала:

— Ты слишком громко думаешь.

Анна остановилась.

— Так нельзя.

— Что нельзя?

— Слышать мысли.

Шушан открыла глаза.

— Я их и не слышу.

— Тогда откуда знаете?

— Потому что ты похожа на человека, который разговаривает сам с собой, только рта не открывает.

Анна подумала и села рядом. Над двором лениво двигались виноградные листья, сквозь них просачивался солнечный свет, оставляя на земле дрожащие пятна. С улицы тянуло дымом и чем-то жареным, соседка звала ребёнка домой, далеко лаяла собака. Мир совершенно не замечал, что исчезла Сирануш, и Анне это казалось несправедливым.

— Вы правда умерли?

Шушан улыбнулась.

— Хороший вопрос.

— Мама сказала, бабушка была на ваших похоронах.

— Была.

— Тогда как вы здесь?

— А ты как думаешь?

Анна серьёзно задумалась.

— Может быть, хоронили не вас. Или бабушка ошиблась. Или вы близнецы.

Шушан рассмеялась; смех у неё оказался неожиданно молодым.

— Нет.

— Тогда вы просто не хотите отвечать.

— Вот это уже ближе к правде.

— Почему все взрослые всё время что-то скрывают?

Старуха некоторое время смотрела на неё.

— Потому что взрослые почему-то считают молчание разновидностью защиты.

— Оно защищает?

— Иногда.

— А иногда?

— Делает хуже.

— Сейчас как?

Шушан перевела взгляд на дом.

— Сейчас уже поздно разбираться.

Анне не понравились эти слова.

— Мариам тоже видела вещи, которых нет?

— Сирануш рассказала?

— Немного. Она сказала, что Мариам слышала вопросы.

— Это было потом.

— А сначала?

Шушан провела пальцами по гладкой рукояти палки.

— Сначала она была просто необычной девочкой. Замечала, кто солгал, понимала, когда человек пришёл с плохими намерениями, заранее знала, что кто-то собирается уйти из дома. Людям нравилось это, пока её знания касались мелочей.

— А потом?

— Потом они поняли, что могут спрашивать.

— Что?

— Всё. Кто украл деньги. Где пропавшая корова. Вернётся ли сын из армии. С кем встречается дочь. Кто виноват в пожаре. Выйдет ли женщина замуж. Родится ли ребёнок. Выживет ли больной.

— И Мариам отвечала?

— Сначала нет. Сирануш запрещала.

— А потом?

Шушан вздохнула.

— Люди умеют убеждать человека, что его дар принадлежит им.

Анна не до конца поняла, но фраза почему-то запомнилась.

— Ей давали деньги?

— Иногда продукты, украшения, обещали услуги. Но чаще говорили, что она обязана помочь, раз умеет.

— Почему обязана?

— Потому что человек всегда найдёт хорошее объяснение, почему ему можно взять чужое.

— А она правда всё знала?

— Нет.

Ответ последовал сразу.

— Она ошибалась?

— Конечно.

— Тогда почему люди верили?

Шушан слегка улыбнулась.

— Люди хорошо помнят то, что сбылось, и быстро забывают то, что не сбылось.

Анне понравилась эта мысль; она решила потом записать её в синюю тетрадь.

— Но были вещи, которые она знать не могла, — продолжила старуха. — Вот этого Сирануш и боялась.

— Какие?

— Однажды Мариам сказала женщине, где лежит письмо от её погибшего мужа.

— Может, видела.

— Дом был в другом городе. Мариам никогда там не бывала.

— Ей могли рассказать. Кто-нибудь мог случайно сказать.

— Мог.

Анна удовлетворённо кивнула.

— Ты очень хочешь найти объяснение, — заметила Шушан.

— Потому что оно должно быть. Всё происходит из-за чего-нибудь.

— Это правда.

— Значит, можно понять.

— Не всегда.

— Почему?

— Потому что иногда причина существует, но человеку она не нравится.

Солнце медленно опускалось. Николай несколько раз выходил во двор и смотрел на часы. Елена обзвонила родственников, но ни разу не спросила прямо, видели ли они Сирануш. Она интересовалась здоровьем, обещала заехать, спрашивала рецепты, которых никогда раньше не спрашивала. Анна заметила, что мама прекрасно умеет получать ответы, не задавая настоящего вопроса.

Никто Сирануш не видел.

За час до заката пришёл дедушка. Он появился за калиткой с небольшой сумкой в руке, будто возвращался из магазина, и первое, что спросил, увидев всех во дворе:

— А вы чего здесь?

Елена бросилась к нему.

— Папа! Где ты был?

Анна никогда прежде не видела, чтобы мама так обнимала своего отца. Геворг растерянно похлопал дочь по спине.

— На рынке. Потом к Арсену заходил. Да что случилось?

— Мама пропала.

Сначала он не понял.

— Куда пропала?

— Мы приехали — дверь открыта, её нет. Машина здесь, документы здесь, телефон не отвечает.

Геворг поставил сумку на землю и только тогда увидел Шушан.

Лицо его изменилось мгновенно. Сумка опрокинулась, по земле покатились два персика.

— Нет.

Шушан поднялась.

— Здравствуй, Геворг.

Он отступил.

— Нет. Ты умерла.

Анна посмотрела на мать. Елена побледнела. Значит, Сирануш не ошиблась: дедушка тоже помнил похороны.

— Я видел тебя в гробу, — прошептал Геворг. — Я сам землю бросал.

Шушан молчала.

— Зачем ты пришла?

— Не за тобой.

Старик закрыл глаза. И впервые за всё это время Анна увидела на лице Шушан настоящее сострадание.

— Сирануш открыла комнату? — спросила она.

Геворг резко посмотрел на дом.

— Какую комнату?

— Ты знаешь.

— Она была закрыта.

— Была.

Дедушка вошёл в дом так быстро, как позволял возраст. Остальные двинулись следом. Анна тоже хотела войти, но Шушан положила ладонь ей на плечо.

— Ты останься.

— Почему?

— Потому что сегодня тебе ещё рано это видеть.

Анна уже открыла рот, чтобы возразить, но из дома донёсся голос дедушки. Не крик. Хуже. Тихое, почти беззвучное:

— Господи...

Через несколько минут Николай вышел во двор.

— Аня, иди к машине.

— Что там?

— Потом.

— Что нашли?

— Анна.

Отец говорил спокойно, но руки у него дрожали.

До заката оставалось меньше десяти минут, когда Елена вернулась во двор. В руках она держала старую деревянную шкатулку. По краям дерево потемнело, а на крышке был вырезан небольшой крест, похожий на тот, который Сирануш показывала Анне на кухне.

— Где она была? — спросила Шушан.

— В комнате.

— Открытая?

Елена кивнула.

— А крест?

— Какой крест?

— Тот, который хранила Сирануш.

Елена открыла шкатулку. Внутри лежала старая ткань.

Пустая.

— Его нет.

В этот момент солнце коснулось дальнего склона, и тени во дворе вытянулись по земле.

Шушан посмотрела на небо.

— Теперь можете искать.

Николай уже доставал телефон.

— С чего начать?

Старуха ответила не ему. Она смотрела на Анну.

— С неё.

Елена мгновенно шагнула между ними.

— Нет.

— Елена...

— Даже не думайте. Она ребёнок. Что бы здесь ни происходило, вы не будете делать с моей дочерью то, что делали с Мариам.

Впервые мать не отступала перед Шушан и не выглядела испуганной. Она стояла прямо, почти закрывая собой Анну, и в этом простом движении было больше любви, чем во множестве ласковых слов, которых девочка от неё так редко слышала.

Шушан долго молчала.

— Я как раз хочу, чтобы этого никогда не случилось.

Анна осторожно выглянула из-за маминой руки.

— Что я должна сделать?

— Ничего, — ответила Елена.

— Посмотреть, — одновременно сказала Шушан.

— На что?

Старуха указала на шкатулку.

Анна подошла ближе. Обычная старая коробка: тёмное дерево, потёртые края, несколько царапин. Мать попыталась удержать её, но девочка мягко высвободила руку.

— Я только посмотрю.

Сначала ничего не произошло. Анна уже успела почувствовать облегчение, когда заметила на внутренней стороне крышки тонкие царапины. Не случайные. Буквы — очень мелкие, почти стёртые.

— Здесь что-то написано.

Николай наклонился, но не увидел. Анна подвинула шкатулку к свету. Слова были на армянском; читала она ещё плохо, поэтому позвала дедушку.

Геворг взглянул на надпись и стал ещё бледнее.

— Папа? — позвала Елена. — Что там?

Он медленно опустился на стул.

— Это почерк Мариам.

— Что написано?

Геворг несколько секунд не мог произнести слова, затем всё-таки перевёл:

— «Если меня не будет, ищите там, где вода не отражает небо».

Шушан закрыла глаза.

— Что это значит? — спросила Елена.

Дедушка покачал головой.

Анна тоже не знала. Но вдруг вспомнила фотографию: Мариам возле Сирануш, летний день, крест на шее — и почти у самого края снимка каменная стена, за которой виднелся кусочек воды.

— Я знаю, где это.

Все повернулись к ней.

— На фотографии Мариам была вода.

Геворг выпрямился.

— Какая фотография?

— Та, где она маленькая. С бабушкой.

Он закрыл лицо рукой.

— Старое водохранилище.

Шушан медленно кивнула.

— Когда-то там была деревня.

Анна почувствовала, что взрослые снова готовы спрятать прошлое за осторожными словами. Но на этот раз дедушка посмотрел прямо на неё.

— Та деревня, в которой родилась Мариам.

— Она ещё есть?

— Нет.

— Что с ней случилось?

Солнце окончательно исчезло за горами.

— Её затопили.

Они выехали через двадцать минут. Елена категорически не хотела брать Анну, но оставить её было не с кем. Шушан отказалась ехать, сказав, что возле воды её присутствие сделает только хуже. Николай снова вспылил, однако спорить времени уже не было.

Анна сидела на заднем сиденье между матерью и дедушкой. За окнами медленно темнели горы, дорога становилась уже, дома встречались всё реже, а потом исчезли совсем. В свете фар возникали камни, кусты и старые деревья, почти сразу пропадая позади.

Геворг молчал. Елена держала дочь за руку — не крепко, просто держала. Анна чувствовала тепло её ладони и думала, что любовь, оказывается, не всегда похожа на книжную. Она может не уметь говорить ласково, не всегда понимать и редко обнимать. Иногда любовь просто сидит рядом в тёмной машине и не отпускает твою руку, потому что больше ничего сделать не может.

— Мам, ты злишься на меня?

— За что?

— Из-за всего этого.

Елена долго смотрела на неё, потом придвинулась и поцеловала в висок.

— Нет.

— Ты хотела, чтобы я была обычной?

Мать закрыла глаза. Анна уже решила, что ответа не будет, когда Елена сказала:

— Я хотела, чтобы тебе было легко.

Это было совсем не то же самое.

Анна положила голову ей на плечо.

Через некоторое время дорога пошла вниз, и впереди появилась вода — огромная, тёмная, совершенно неподвижная. Она странно лежала между горами и не отражала ни последних полос света на горизонте, ни первых звёзд.

Анна выпрямилась. Внутри стало холодно.

Шкатулка лежала у дедушки на коленях.

И вдруг из неё донёсся тихий стук.

Один раз.

Никто не пошевелился.

Второй.

Елена сильнее сжала руку дочери.

Третий удар прозвучал уже тогда, когда машина остановилась у воды.

ГЛАВА 5. ВОДА, КОТОРАЯ НЕ ПОМНИТ НЕБО

После третьего удара никто не спешил выходить из машины. Звук был тихим, почти будничным, и от этого пугал сильнее: не грохот и не скрежет, которым сразу можно попытаться найти объяснение, а всего лишь три размеренных стука из деревянной шкатулки на коленях у Геворга.

Николай первым нарушил молчание.

— Там что-то внутри.

Он забрал шкатулку, открыл крышку, вынул старую ткань, провёл ладонью по дну и стенкам, затем перевернул коробку и осторожно встряхнул. Ничего.

— Дерево рассохлось. Машина остановилась, что-то сместилось.

Анна посмотрела на отца. Он не верил собственным словам, но, наверное, человеку иногда нужно хоть какое-нибудь объяснение, даже слабое, чтобы решиться открыть дверь и поставить ноги на землю.

Николай вышел первым, за ним Геворг. Елена осталась рядом с дочерью.

— Ты будешь здесь.

— Одна?

Мать посмотрела в тёмное окно и тяжело выдохнула.

— Господи, что я вообще говорю...

Через стекло они видели, как мужчины медленно идут к воде. Узкая полоса фонаря выхватывала камни, сухую траву и остатки старой кладки.

— Ты правда думаешь, что бабушка здесь? — спросила Анна.

— Я уже не знаю, что думать.

— А если её нет?

— Будем искать в другом месте.

— А если она сама ушла?

— Мама не ушла бы, ничего не сказав.

— А если ей пришлось?

Елена повернулась к дочери. В её глазах была та особенная беспомощность, которую взрослые обычно тщательно прячут от детей.

— Ань, пожалуйста. Давай хотя бы несколько минут не будем придумывать самое страшное.

— Я не придумываю.

— Я знаю.

На этот раз в голосе матери не было раздражения. Только усталость. Анна подвинулась ближе и положила голову ей на плечо. Так они сидели, пока возле воды не качнулся свет фонаря и Геворг что-то не крикнул.

Елена сразу открыла дверь.

— Мам, я с тобой.

— Аня...

— Я не останусь одна.

Мать оглянулась на тёмную дорогу и спорить не стала.

— Только рядом со мной.

Сумерки между горами сгущались быстрее, чем в городе. Воздух пах водой, камнем и сухой травой, а тишина казалась такой глубокой, будто за последним поворотом дороги закончился обитаемый мир. Ни машин, ни голосов, ни музыки из домов. Только редкий шорох ветра и вода.

Анна никогда прежде не видела её такой. Вода должна двигаться, играть светом, дробить отражения, менять цвет вместе с небом. Здесь же тёмная поверхность лежала между горами тяжёлым стеклом и почти ничего не отражала. Над головой ещё оставалась бледная полоса вечернего света, но внизу её не было.

— Почему она такая?

— Глубоко, — ответил Геворг.

Николай взглянул на него.

— В глубоких водоёмах тоже отражается небо.

Дедушка промолчал.

Возле берега сохранилась часть каменной стены. Несколько рядов кладки уходили прямо в воду, и Анна вдруг увидела в них не просто камни. Когда-то здесь были дома, дворы, улицы. По ним ходили люди, кто-то вывешивал бельё, кто-то ругал детей за грязные ноги, кто-то вечером закрывал ставни. Потом пришла вода.

— Вся деревня там?

— Почти вся.

— А люди?

— Их переселили.

— Всех?

Геворг бросил на внучку быстрый взгляд.

— Почти.

Это слово Анне уже не нравилось.

— Что значит «почти»?

— Некоторые не хотели уходить.

Елена резко повернулась к отцу.

— Ты мне этого никогда не рассказывал.

— А зачем?

— Папа, кажется, уже поздно спрашивать «зачем».

Геворг опустился на большой камень. За последние часы он словно постарел: плечи ссутулились, движения стали медленнее.

— Там жили семьи, которые считали это место своим не только потому, что родились здесь. Поколениями строили дома, хоронили родителей, венчались, растили детей. Когда пришло решение о переселении, многим казалось, что у них отнимают не землю, а память.

Он назвал год. Анна запомнила: Мариам тогда была подростком.

— Она жила здесь?

— Да. И Сирануш тоже, до переезда.

— Почему бабушка никогда меня сюда не приводила?

— Старалась не возвращаться.

Елена подошла ближе.

— Папа, я устала узнавать половину своей семьи случайно. Сначала Мариам, потом Шушан, теперь деревня. Сколько ещё?

Геворг отвёл взгляд.

— Мариам исчезла здесь? — спросила Елена.

Он вздрогнул, и ответа уже не требовалось.

— Здесь, — повторила она. — Вы думали, что здесь.

— Мы не знали наверняка.

— Почему мне никто не сказал?

— Ты была маленькой.

— А потом?

— Потом уже не было смысла.

Елена коротко рассмеялась без всякого веселья.

— Поразительно. В нашей семье у всего когда-нибудь исчезает смысл рассказывать.

Анна коснулась её руки. Мать не посмотрела, но сразу переплела пальцы с её пальцами.

Николай прошёл дальше по берегу. Свет фонаря скользнул по воде и остановился на чём-то светлом между камнями.

— Здесь что-то есть.

Елена узнала первой.

— Мамин платок.

Она рванулась вперёд, но Николай успел удержать её за плечо и сам осторожно спустился ниже. Светлый шерстяной платок был мокрым только по одному краю. Анна помнила его: бабушка часто набрасывала его на плечи по вечерам, даже летом, когда в старом доме становилось прохладно.

— Мама была здесь, — прошептала Елена.

Анна смотрела на ткань и чувствовала, что что-то не сходится.

— Он не грязный.

— Что?

— Если бабушка шла сюда, на нём была бы пыль. У дома сухо, здесь тоже. Если платок упал, он должен быть грязным.