Второй шанс на смерть

После того вечера, когда Александр разобрал его по косточкам перед камином, Лиам словно переключил тумблер. Исчезли ночные гулянки, исчез запах перегара по утрам, исчезли бесконечные «я скоро». Вместо этого он стал вставать с первыми петухами, надевать свою курьерскую форму и уезжать на доставках с утра до вечера.

– Я решил, что ты права, – сказал он мне тогда, через два дня после скандала. Сидел на краю кровати, завязывал шнурки, и его лицо было таким серьезным, что я почти поверила. – Хватит быть ребенком. Я обеспечу нас.

Я поверила. Потому что очень хотела верить. Потому что смотреть на человека, которого любишь, и думать «он лжет» – это слишком тяжело даже для моего циничного сердца.

Он начал присылать деньги. Сначала небольшие суммы – по пятьдесят, по сто долларов. Потом двести. Потом триста. Каждый раз с пометкой «на кредитку» или «на продукты». Я смотрела на уведомления в банковском приложении и чувствовала, как внутри разворачивается что-то теплое и хрупкое, как первый подснежник в оттепель.

– Лиам, ты правда стараешься, – сказала я однажды вечером, когда он рухнул на кровать после двенадцатичасовой смены, и его лицо было серым от усталости.

– А ты думала, я не могу? – он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – Я просто не хотел. А теперь захотел.

Я не стала копать глубже. Не спросила, почему он захотел именно сейчас. Не спросила, что изменилось. Просто обняла его, чувствуя, как пахнет его куртка дождем и дешевым бензином, и убедила себя, что всё налаживается.

Но знаете, какая штука с убеждениями? Они работают ровно до тех пор, пока реальность не бьет вас по лицу.

А реальность была простой: Лиам старался не ради меня. Он старался ради того, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит. Каждый раз, когда он переводил деньги на мою карту, я видела этот взгляд – быстрый, колючий, брошенный в сторону Александра, если тот случайно оказывался рядом. «Видишь? Я могу. Я не нуждаюсь в тебе. Я сам».

И это было… неправильно. Как будто я стала не девушкой, которую любят, а трофеем в их необъявленной войне. Фигуркой на шахматной доске, которую передвигают, чтобы сделать ход против короля.

Но я молчала. Потому что он хотя бы пытался. Потому что деньги на кредитке росли. Потому что по вечерам мы смотрели сериалы, и он держал меня за руку, и это было почти как раньше.

Почти.

Выходные – вот где таилась подлянка.

Лиам объявил в пятницу утром, поправляя воротник куртки перед зеркалом:

– Сегодня вечером встречаюсь с ребятами. Давно не виделись. Ты же не против?

Я сидела на кровати с ноутбуком, читала очередную рукопись (на этот раз детектив, где убийцей оказался попугай, и, боже, я была близка к тому, чтобы поверить в это), и кивнула, не поднимая головы.

– Конечно, иди. Отдохни.

– Ты лучшая, – он чмокнул меня в макушку и вылетел за дверь.

Я осталась с ноутбуком, рукописью и внезапной мыслью, которая пришла без спроса, как всегда: А почему он не зовет меня с собой?

Раньше звал. Раньше мы были командой. А теперь? «Ребята» – это кто? Те, с кем он играл в подпольный покер? Те, кто поил его дешевым виски до трех ночи? Или…

Мысль была мерзкой, но я не могла ее прогнать.

Или там есть кто-то еще.

Я захлопнула ноутбук, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Нет. Лиам не такой. Он просто… отдыхает. Ему нужно выпустить пар. Он много работает. Он заслужил.

Но внутри, где-то глубоко, где прячется самый честный и самый циничный голос, звучало: Ты уже который выходной сидишь одна. Ты уже который вечер смотришь на дверь и ждешь, когда он вернется. И он не возвращается.

Я спустилась вниз, чтобы сбежать от этих мыслей. Дом был пуст – Александр уехал по делам, вернется, наверное, поздно. Идеально. Я могу посидеть в тишине, почитать что-нибудь, что не связано с графоманами и их попугаями-убийцами.

В гостиной я замерла, глядя на полки в кабинете Александра. Дверь была приоткрыта. Я знала, что соваться туда без спроса – это нарушение границ. Но книга на видном месте, на самом краю полки, смотрела на меня так настойчиво, будто звала.

Я вошла. Кабинет пах кожей и деревом. На столе – идеальный порядок. Ноутбук, стильная настольная лампа, рамка с фотографией. Я не стала рассматривать фото – побоялась увидеть там Лиама маленьким или женщину, которая была его женой. Это было бы слишком личным.

Я взяла книгу. «Три товарища» Ремарка. Старое издание, с пожелтевшими страницами и закладкой на середине. Устроилась в гостиной, на огромном диване, закуталась в плед и открыла книгу.

Ремарк – это всегда про боль. Про любовь, которая обречена. Про людей, которые пытаются жить, хотя мир рушится вокруг. Я читала про Патрицию и Роберта, и мысли о Лиаме постепенно уходили на второй план, уступая место строкам, которые резали по живому:

«Ничто не проходит бесследно, и ничто не учит нас предвидеть будущее».

Я настолько ушла в текст, что не услышала шагов. Не услышала, как открылась входная дверь. Не услышала, как кто-то вошел в гостиную.

– Ремарк? – голос Александра заставил меня вздрогнуть так сильно, что книга чуть не вылетела из рук.

Я подняла голову. Он стоял в дверях, сняв пиджак, оставшись в белой рубашке с закатанными рукавами. Усталый, но, как всегда, собранный. Волосы чуть влажные – видимо, только что из душа.

– Я… – я покраснела, чувствуя себя нашкодившим подростком. – Простите, я зашла в ваш кабинет, книга стояла на видном месте, я подумала…

– Не извиняйся, – он прошел в комнату, и воздух будто сгустился. – Книги для того и существуют, чтобы их читали. А не стояли пылились на полках.

– Она ваша? – я показала на обложку.

– Моя, – он сел в кресло напротив, и я с удивлением заметила, что он не спешит уходить. – Любимая. Читал раз десять.

– Я тоже люблю Ремарка, – сказала я, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. – За то, что он не притворяется, что жизнь – это сказка. Он пишет правду. Даже когда она болит.

– А ты любишь правду? – спросил он, и в его голосе послышалось что-то… испытующее.

– Зависит от того, кому она выгодна, – ответила я с усмешкой. – Обычно правда выгодна тому, кто ее говорит. А тому, кто слышит, приходится несладко.

Он усмехнулся. Эта усмешка – легкая, почти незаметная – начала мне нравиться. Она делала его живым.

– Мудро, – сказал он. – Для девушки, которая читает книжки, украденные из чужих кабинетов.

– Я предпочитаю термин «временно позаимствовала», – парировала я.

– Конечно, – он покачал головой, и в глазах мелькнуло что-то теплое. – А где Лиам?

Вопрос упал в тишину, и тепло мгновенно испарилось. Я отвела взгляд.

– Ушел с друзьями. Сказал, отдохнет.

– В пятницу вечером, – констатировал Александр. Не вопрос. Утверждение.

– Да, – я пожала плечами, делая вид, что меня это не задевает. – Он много работает, ему нужно…

– Оставлять тебя одну? – закончил за меня Александр, и в его голосе появились металлические нотки. – Каждые выходные?

Я промолчала. Потому что нечего было сказать. Потому что это была правда, а я только что сказала, что правда болит.

– Энн, – он подался вперед, положив локти на колени. – Я не лезу в ваши отношения. Но смотреть, как ты сидишь здесь одна, с книжкой, в то время как он… – он замолчал, подбирая слова.

– В то время как он что? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Не на него. На ситуацию. На себя. – В то время как он, возможно, изменяет мне в каком-нибудь баре? Вы это хотели сказать?

Александр не отступил. Не отвел взгляд.

– Я хочу сказать, что ты заслуживаешь большего, чем сидеть и гадать.

Я открыла рот, чтобы выдать что-то саркастичное, защитное, колючее – как всегда. Но вместо этого выдохнула, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу.

– Я не знаю, что мне делать, – сказала я тихо. – Я люблю его. Я правда люблю. Но я не узнаю того человека, с которым мы переехали сюда. И я не знаю… не знаю, куда делся тот, кто клялся, что всегда будет рядом.

Тишина. Та самая, которая бывает, когда слова слишком тяжелые, чтобы их перебивать.

Александр смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала.

– Собирайся, – сказал он, вставая с кресла.

– Что? – я моргнула, не понимая.

– Собирайся, Энн, – повторил он. – Я не позволю, чтобы молодая девушка тухла дома в пятницу вечером, пока ее парень развлекается неизвестно где и с кем.

Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет.

– Куда собираться?

Он фыркнул. Саркастично, театрально, как будто я спросила что-то совершенно идиотское.

– Мы едем в ресторан. С тремя звездами Мишлен. Если быть точным.

Я закатила глаза. На автомате. Потому что это было настолько абсурдно, что другой реакции мой мозг не выдал.

– Вы серьезно?

– Я всегда серьезен, когда речь идет о хорошей еде, – он скрестил руки на груди. – Иди. Надень что-нибудь… – он сделал паузу, окинув меня взглядом, от которого мне стало одновременно неловко и приятно, – …лучшее. То, что пылится в шкафу в ожидании особого случая.

– У меня нет…

– Энн, – перебил он, и его голос стал мягче. – Иди.

Я встала с дивана, все еще не веря, что это происходит. Книга Ремарка осталась лежать на пледе. Александр поднял ее, перелистнул страницу, на которой я остановилась, и сказал, не глядя на меня:

– Через сорок минут. Не опаздывай.

Я поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Это просто ужин, – сказала я себе. – Просто ужин с отцом моего парня, который пожалел одинокую девушку. Ничего такого.

Но когда я открыла шкаф и достала черное платье, которое купила год назад на распродаже и ни разу не надела, потому что «не было повода», я поймала себя на том, что выбираю туфли тщательнее, чем выбирала когда-либо.

И это было первым звоночком, который я проигнорировала.

Через сорок минут я спустилась вниз.

Платье сидело идеально – облегающее, но не вульгарное, с открытыми плечами. Волосы я распустила, накрасилась чуть ярче обычного. В зеркале в прихожей я выглядела… другой. Не Энн в дырявых джинсах и свитере с катышками. Кем-то, кто может сидеть в ресторане с тремя звездами и не чувствовать себя самозванкой.

Александр ждал внизу. На нем был темно-синий пиджак, светлая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстегнуты. Когда он увидел меня, его взгляд задержался ровно на секунду дольше, чем нужно.

– Выглядишь… – он замолчал, подбирая слово, и я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он поправлял запонку. – Уместно.

Я фыркнула.

– Уместно? Это лучшее, что вы можете сказать?

– Я не хочу, чтобы у тебя закружилась голова от комплиментов, – ответил он, но уголки его губ дрогнули. – Пойдем. Машина ждет.

Машина – это был черный Mercedes S-Class, который пах кожей и дорогим парфюмом. Я села на пассажирское сиденье и почувствовала себя героиней фильма, где у богатого мужчины, который везет тебя в ресторан, нет никаких скрытых мотивов.

Спойлер: в таких фильмах скрытые мотивы есть всегда.

Он вел уверенно, одной рукой, второй переключая передачи. Я смотрела на его профиль, освещенный огнями приборной панели, и думала о том, как несправедлива жизнь. Ну почему этот мужчина – с идеальной линией челюсти, широкими плечами и голосом, от которого у меня внутри все переворачивается – почему именно он отец Лиама?

– О чем задумалась? – спросил он, не глядя на меня.

– О том, что в вашей машине пахнет лучше, чем во всей моей жизни, – ответила я честно.

Он усмехнулся.

– Это запах кожи и отсутствия финансовых проблем.

– Звучит как название парфюма для мужчин среднего возраста, – парировала я.

– Я запомню, – он бросил на меня быстрый взгляд.

Ресторан оказался тем местом, где подают еду размером с мизинец, а счет – размером с мою месячную зарплату. Нас провели в отдельный кабинет – не потому что мы особые гости, предположила я, а потому что Александр Кастл, видимо, везде такой.

Мы сидели за маленьким столиком, слишком близко друг к другу. Я чувствовала запах его парфюма – дерево, табак, что-то едва уловимо сладкое. Меня это сводило с ума.

– Ты нервничаешь, – заметил он, когда официант принес меню.

– Я не нервничаю, – соврала я. – Я просто боюсь открыть меню и увидеть цены. У меня сердечный приступ случится прямо за столиком, вам будет неудобно.

– Не волнуйся о счете, – сказал он спокойно. – Выбирай то, что хочешь.

– Это звучит как «я куплю тебя, детка», – ляпнула я, и только после этого поняла, какую черную кошку выпустила.

Он поднял бровь. На секунду повисла пауза, в которой я готова была провалиться сквозь землю.

– Я просто… – начала я.

– Я знаю, что ты хотела сказать, – перебил он, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то, что заставило мой пульс подскочить до ста сорока. – И нет, я не пытаюсь тебя купить. Я просто… хочу, чтобы ты провела вечер не думая о том, сколько это стоит.

– Почему? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.

Он не отвел взгляд.

– Потому что ты заслуживаешь красивых вечеров, Энн. И не потому, что ты с кем-то встречаешься или кому-то принадлежишь. А просто потому, что ты – это ты.

Я открыла рот, но не нашла, что сказать. Мой сарказм, моя броня, мои колючки – всё растворилось в этом взгляде.

– Вино? – спросил официант, возникший рядом, как черт из табакерки.

– Да, – сказал Александр, не глядя на него. – Бургундское. Красное. И пусть принесут дегустационный сет.

Когда вино принесли, я сделала глоток и почувствовала, как напряжение уходит. Не потому что алкоголь ударил в голову – нет, я не была из тех, кто пьянеет с бокала. Просто… рядом с ним я могла быть собой. Не девушкой Лиама, не бедной родственницей в чужом доме. Просто Энн.

– Ты читала Ремарка? – спросил он, когда мы ждали первую подачу.

– Конечно, – я отставила бокал. – «Три товарища» – это база. Но больше всего я люблю «Жизнь взаймы».

– Почему?

– Потому что она про человека, который боится жить по-настоящему, – сказала я, чувствуя, как слова льются сами собой. – И про женщину, которая учит его, что лучше сгореть, чем угаснуть.

Он смотрел на меня с каким-то новым выражением. Не оценивающим, не холодным. Заинтересованным.

– А ты боишься жить? – спросил он тихо.

Я хотела соврать. Хотела отшутиться. Но вино и атмосфера сделали свое дело.

– Я боюсь, – призналась я. – Боюсь, что мое «сейчас» – это и есть вся моя жизнь. Что я буду сидеть в чужом доме, читать чужие книги, ждать человека, который меня не видит, и ничего не изменится.

– Это зависит не от него, – сказал Александр. – Это зависит от тебя.

– Знаю, – я усмехнулась. – Но знаете, что самое смешное? Когда я с вами, мне кажется, что я могу больше. Что я могу выбирать. А когда я одна… я просто жду.

Тишина. Между нами пробежала искра, и я знала, что он ее тоже почувствовал.

– Энн, – начал он, и в его голосе появилась хрипотца, которой не было раньше.

– Да? – мой голос сел.

– Ты опасная женщина, – сказал он, и это прозвучало как признание.

– Я? – я изобразила удивление, хотя сердце колотилось так, что, наверное, было слышно за соседним столиком.

– Ты заставляешь меня забывать о том, кто я, – сказал он, и его рука, лежавшая на столе, чуть сдвинулась в мою сторону. Не коснулась. Просто… оказалась ближе.

Я смотрела на его пальцы – сильные, ухоженные, с идеальными ногтями. Пальцы, которые держат миллионы, но сейчас просто лежат на белой скатерти, в паре сантиметров от моих.

– А кто вы? – спросила я, поднимая взгляд.

– Твой парень ненавидит меня за то, что я его отец, – сказал он, и в голосе проскользнула горечь. – Он думает, что я холодный, расчетливый, что я предал его мать, когда она умерла, что я выбрал бизнес вместо семьи. И, может быть, он прав. Может быть, я действительно стал тем, кого все ненавидят.

– А кто вы на самом деле? – повторила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило меня затаить дыхание.

– Не знаю, – сказал он честно. – Но с тобой… с тобой я хочу быть кем-то другим.

– Кем?

– Тем, кто может предложить девушке не просто ужин в ресторане, а… – он замолчал, и его рука накрыла мою. Легко, почти невесомо. Я могла убрать ладонь. Должна была убрать.

Я не убрала.

– А что вы можете предложить? – спросила я, и голос прозвучал хрипло, почти интимно.

Он наклонился ближе, и я чувствовала его дыхание, пахнущее вином и чем-то неуловимо мужским.

– Не знаю, – повторил он. – Но я хочу это выяснить.

Я смотрела в его глаза – серебряные в полумраке ресторана – и понимала, что стою на краю. Еще один шаг, и я упаду. И обратной дороги не будет.

– Александр, – сказала я, и это был первый раз, когда я назвала его по имени, не «мистер Кастл», не «вы». – Это неправильно.

– Знаю, – ответил он, и его пальцы сжали мои чуть сильнее.

– Лиам…

– Не сейчас, – перебил он, и в голосе появилась сталь, которая делала его таким, какой он есть. – Сейчас только ты и я. И этот вечер. Остальное… подождет.

Я должна была встать. Должна была сказать, что это ошибка, что мы не должны, что он отец моего парня, что это аморально, неправильно, разрушительно.

Я не сказала.

Я просто сидела, чувствуя тепло его руки, и смотрела на человека, который за две недели стал для меня чем-то большим, чем просто «отец Лиама». Человеком, который видел меня. Настоящую. Не ту, что носит дырявые джинсы и читает дурацкие рукописи. А ту, что боится, ждет, сомневается.

Ту, которая, возможно, уже сделала свой выбор, даже не признаваясь в этом себе.

– За это, – сказал он, поднимая бокал, – за вечера, которые мы не должны были проводить вместе.

– За опасные игры, – ответила я, поднимая свой.

Он усмехнулся, и эта усмешка была полна обещаний, которые не стоило давать.

– За опасные игры, – повторил он.

Мы выпили. Вино было терпким, как первый поцелуй, который еще не случился, но уже висел в воздухе.

Остаток вечера прошел в разговорах, которые я запомню навсегда. О книгах, о музыке, о том, как он строил свой первый клуб и как я провалила собеседование в крупное издательство, потому что нахамила редактору. Он смеялся – по-настоящему, громко, запрокидывая голову, и я смотрела на него и думала: Как я могла думать, что Лиам – это максимум, на что я способна?

В машине, когда он вез меня домой, я сидела, глядя в окно на огни ночного Портленда, и чувствовала себя так, будто только что проснулась после долгого сна.

– Спасибо, – сказала я, когда мы въехали в ворота его дома. – За вечер.

– Не за что, – ответил он, глуша двигатель.

Мы сидели в тишине, и я знала, что должна выйти из машины. Должна подняться в комнату, где, возможно, уже спит Лиам (или не спит, или его вообще нет), и сделать вид, что ничего не случилось.

Но я не двигалась.

– Энн, – сказал Александр, и его голос был низким, почти шепотом. – Если ты войдешь сейчас в этот дом…

– Что?

– Если ты войдешь, я не знаю, смогу ли я делать вид, что между нами ничего нет, – сказал он, и в его голосе была такая честность, что у меня перехватило дыхание.

Я повернулась к нему. В темноте салона его лицо было в тени, но я чувствовала его взгляд.

– А если я не войду? – спросила я.

Он молчал долго. Очень долго. А потом его рука легла на мою щеку, и я выдохнула, потому что это прикосновение было мягче, чем я могла представить.

– Тогда это будет начало того, что мы не сможем остановить, – сказал он.

Я закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони.

– А если я хочу, чтобы это началось?

Он не ответил. Он просто наклонился, и его губы оказались в миллиметре от моих.

– Подумай, – прошептал он. – Завтра. Не сейчас. Не на эмоциях.

– А если завтра я скажу «да»?

– Тогда, – он убрал руку, и я почувствовала, как холод обжигает щеку, – завтра мы будем говорить об этом. А сейчас иди спать.

Я вышла из машины на ватных ногах. Поднялась в дом, прошла мимо темной гостиной, поднялась по лестнице. В нашей комнате горел свет. Лиам спал, свернувшись калачиком, пахнущий чужим парфюмом и сигаретами.

Я легла рядом, глядя в потолок, и понимала: что-то кончилось сегодня. И что-то началось.

Я только не знала, радоваться мне этому или бояться.

Глава четвертая.

Утро после. Знаете это чувство, когда просыпаешься и первые несколько секунд не помнишь, что произошло вчера? А потом воспоминания обрушиваются лавиной, и ты лежишь с открытыми глазами, понимая, что мир под тобой сместился на несколько градусов, и ты уже никогда не встанешь на ту же плоскость, что и раньше.

Я лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую секунду вчерашнего вечера. Его рука на моей щеке. Губы в миллиметре от моих. Его голос: «Подумай. Завтра».

Рядом сопел Лиам. Он пришел неизвестно когда, пахнущий чужим парфюмом. Я не стала его будить. Не стала спрашивать, где он был. Не потому что мне было все равно, а потому что боялась услышать ответ. Боялась, что он скажет правду. Или – что еще хуже – снова соврет.

Я любила его. Я цеплялась за это чувство, как утопающий за соломинку, хотя где-то глубоко внутри понимала: соломинка уже не спасет. Она просто не дает утонуть окончательно.

Встала я раньше всех. Привычка, выработанная годами жизни в съемных квартирах с тонкими стенами и соседями, которые начинали сверлить в семь утра. Спустилась на кухню, поставила кофеварку и прислонилась к стойке, чувствуя, как утренний холод пробирается сквозь халат.

Кофеварка зашипела, выпуская ароматный пар. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Кофе – это единственное, что остается неизменным, когда все остальное рушится. Кофе и ирония. Ирония, кстати, сегодня бастовала.

– Доброе утро.

Я вздрогнула и открыла глаза.

Александр стоял в дверях кухни. На нем была простая белая футболка и спортивные штаны – видимо, только что с утренней пробежки или тренировки. Волосы влажные, на лбу – легкая испарина. Он выглядел так, будто ему двадцать пять, а не под пятьдесят, и это было чертовски несправедливо.

– Доброе, – ответила я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. – Кофе будет через минуту.

– Отлично, – он прошел на кухню и встал рядом со мной у стойки. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его парфюма, смешанный с запахом чистого мужского тела после тренировки.

Я сделала шаг в сторону. Неосознанно. Или осознанно? Я уже не могла разобрать, где заканчиваются мои инстинкты и начинается паника.

Он заметил. Конечно, заметил. Этот человек замечал всё.

– Ты в порядке? – спросил он, и в голосе не было ничего, кроме искренней заботы.

– В полном, – соврала я, поворачиваясь к кофеварке, чтобы не смотреть на него. – Просто не выспалась.

Кофеварка щелкнула, сигнализируя о готовности. Я взялась за ручку кофейника, но он оказался быстрее.

– Позволь мне, – сказал он, и его пальцы накрыли мои на ручке.

На секунду. На одну долбаную секунду, которая растянулась в вечность.

Его ладонь была горячей, пальцы – сильными, и это прикосновение было таким естественным, таким правильным, что я забыла, как дышать. А потом он убрал руку, взял кофейник и начал разливать кофе по кружкам, как будто ничего не произошло.

– С корицей? – спросил он, не глядя на меня.