Том Сойер в 21 веке

— Но ведь вы уже накопили немало, разве нет? — тихо спросил Том, словно боясь спугнуть его воспоминания.

Мужчина словно очнулся, снова посмотрел на нас и чуть раздражённо качнул головой:

— Немало. Но недостаточно. Всегда недостаточно. Каждый раз, когда достигаешь новой цели, появляется следующая, ещё более важная. Накопление — это игра, в которой нельзя остановиться. Пропустишь хоть один шаг — и рискуешь потерять всё, что заработал до этого.

Он бережно закрыл коробку, и её ровное сияние погасло, оставив его лицо в темноте. Затем мужчина осторожно спрятал её на самом дне старого потёртого саквояжа, аккуратно укрывая сверху бумагами и свёрнутой одеждой. Потом закрыл саквояж и пристегнул его коротким ремешком к своему запястью, словно опасался, что во сне кто-то попытается украсть самое ценное, что у него есть.

— А теперь прошу меня простить, господа и юная леди, — устало сказал он. — У меня ровно два часа на сон, пока рынки в Азии не открылись.

Мужчина откинулся на холодной скамье, закрыл глаза и застыл в напряжённой позе, будто даже во сне не позволял себе расслабиться полностью.

Это откровение просто ошеломило нас. Этот человек загнал себя в ловушку, где каждый успех только усиливает его страх перед неудачей, и из этой ловушки ему, возможно, уже никогда не выбраться.

Мы наконец-то нашли угол, который выглядел чуть спокойнее остальных, и уже собирались устроиться на ночлег, как моё внимание привлекли двое парней, неторопливо бродивших по площади. Один был худой и жилистый, словно обтянутый кожей скелет, второй — широкий и грузный, с лицом похожим на кусок плохо пропечённого теста. Они двигались лениво, нагло поглядывая по сторонам, высматривая, к кому бы прицепиться.

Первой почувствовала опасность Бекки. Она напряглась, настороженно следя за ними, и спряталась за Тома. Парни словно почуяли её страх — они тут же остановились, переглянулись и мерзко ухмыльнулись, как шакалы, учуявшие лёгкую добычу.

Бекки выглядела слишком необычно. Здесь никто не носил таких пышных юбок, никто не выглядел так нарядно. В свете уличных фонарей её платье переливалось, резко выделяясь среди потёртых курток и мешковатых брюк.

— Смотри, Щуплый, какая на нашу помойку барыня пожаловала, — хмыкнул широкий.

— Ага, Харя, платье-то какое! — протянул Щуплый, лениво разглядывая Бекки с ног до головы. — Вас тут что, с бала сразу на улицу выставили?

— Точно! Наверное, просто не вписалась в светское общество, — Харя гоготнул.

Щуплый кивнул с притворным сочувствием, приближаясь ещё на шаг:

— Теперь бедняжке приходится по таким опасным местам бродить.

Харя растнул губы в мерзкой улыбочке:

— Повезло тебе, барыня, что мы рядом оказались. Не дадим тебя в обиду.

Щуплый перевёл взгляд на нас с Томом и с презрением протянул:

— А вы-то, ряженые клоуны, надеюсь, понимаете, что такой барышне среди вас совсем не место?

Они снова захохотали — громко, развязно, с отвратительной уверенностью в своей безнаказанности. Том бросил короткий взгляд на Музыканта, который едва заметно покачал головой и тихо произнёс:

— Не стоит ввязываться…

Том нарочито расслабился и чуть улыбнулся, но глаза его оставались холодными и внимательными. Он быстро скосил на меня взгляд, и я едва заметно кивнул.

— Дружище, — спокойно произнёс Том, обращаясь к Щуплому, — леди вполне комфортно в нашей компании. Лучше просто идите своей дорогой…

Щуплый, не обращая внимания на Тома, продолжил приближаться к Бекки.

— Комфортно? Ну-ну. Понимаю. Когда девица в таком наряде по ночам гуляет, ей явно другого комфорта хочется. Может, она и нас пора…

Закончить он не успел. Том сорвался с места, словно сжатая пружина, и молниеносно, железной хваткой вцепившись в ухо Щуплого, резко пригнул его к земле. Тот завизжал, пытаясь вырваться, но Том ещё сильнее придавил его вниз, занося кулак для удара:

— А ну, извинись перед леди! Быстро!

— Ай! Пусти, больно же! Харя, сделай что-нибудь! — отчаянно заорал Щуплый, извиваясь от боли.

Я к тому времени уже стоял в привычной защитной стойке, прикрывая Тома сбоку и полностью контролируя Харю, который растерянно застыл на месте и беспомощно заблеял:

— Э-эй, парни… мы ж просто поговорить хотели… ну, познакомиться там… ничего же такого…

Том чуть сильнее дёрнул за ухо, и Щуплый взвыл ещё громче:

— Всё-всё! Прости, барышня… простите меня!

Том резко отпустил его, и Щуплый едва удержался на ногах. Харя тут же ухватил его за рукав, торопясь поскорее убраться отсюда, но Том вдогонку отвесил ему увесистый пендель, отчего Харя едва не упал на приятеля. Оба, шатаясь и спотыкаясь, быстро растворились в темноте, обиженно скуля и ругаясь себе под нос.

Я перевёл дух и ощутил приятную горячую волну внутри — как же хорошо видеть, что негодяи получили по заслугам. Пожалуй, давно уже я не чувствовал себя таким довольным и уверенным. Том улыбнулся уголком рта и слегка размял пальцы, явно наслаждаясь этим небольшим триумфом.

— Ну что, ребята, — довольно проговорил он, — эти шакалы сегодня больше никого не побеспокоят.

Но Музыкант не разделял нашего настроения. Он быстро осмотрелся, проверяя, не привлекли ли мы лишнего внимания, и сказал, нервно понизив голос:

— Нам пора отсюда валить, причём немедленно.

Том удивлённо взглянул на него и спокойно пожал плечами:

— Да не бойся ты. Они сюда больше носа не сунут. Не такие уж храбрецы.

Музыкант покачал головой с раздражением:

— Очень даже возможно, что вернутся. И не одни, а с полицией.

Том усмехнулся, явно не воспринимая его слова всерьёз:

— Полиция? Они что, сами на себя заявление напишут?

Музыкант вздохнул и тихо, с горькой усмешкой пояснил:

— Они напишут на вас. Формально-то они ничего не делали, только разговаривали. А вот вы, получается, на них напали.

— А то, что они оскорбляли Бекки, это уже не считается? — резко бросил я, не сумев сдержать раздражения.

Музыкант вздохнул и тихо, с горькой усмешкой пояснил:

— Оскорбления тут мало кого волнуют. Полиция слишком вольно трактует понятие свободы слова.

Мы быстро свернули с площади и поспешили затеряться среди безжизненных переулков, окружённых сверкающими небоскрёбами. Вокруг было непривычно пустынно и гулко, только эти безразличные громадины равнодушно наблюдали за нами сверху вниз.

Том шёл молча, нахмурившись и глубоко засунув руки в карманы. Я видел, что его терзает какая-то тяжёлая мысль, и ничуть не удивился, когда он наконец поднял голову и раздражённо обратился к Музыканту:

— Я всё же не могу понять. Растолкуй мне: что я должен был делать? Просто стоять и смотреть, как этот урод пристаёт к Бекки?

Музыкант пожал плечами и негромко ответил, явно без желания продолжать этот разговор:

— Мог бы позвать полицию и ждать.

Том резко остановился и с недоверием уставился на него:

— И спокойно слушать, как они её оскорбляют? Да за это время они могли бы и ещё что-нибудь выкинуть!

Музыкант отвёл взгляд и тихо пробормотал:

— Многие так бы и поступили…

Бекки заметно вздрогнула и крепче обхватила себя руками за плечи, словно её вдруг пробрал холод. Том заметил это, нахмурился ещё сильнее и с досадой отвернулся, не говоря больше ни слова.

Неловкую паузу прервал мой живот, громко и жалобно заурчавший от голода.

— Ну хоть кто-то тут помнит, что не только великими битвами жив человек, — Том усмехнулся и, словно стряхивая с себя напряжение, хлопнул меня по плечу. — Нужно раздобыть еды, не ловить же нам крыс. Гек, давай посмотрим, что у нас с деньгами.

Он сунул руку в карман и достал несколько монет. Музыкант мельком взглянул на них и спросил с явным недоумением:

— Что это?

Том поднял брови и сразу перешёл в наступление:

— Что значит «что это»? Это доллары! Смотри — звонкие, тяжёлые, серебряные. Тут не ошибёшься.

Он уверенно провёл ногтем по ребру одной из монет и стукнул её о каменную стену, отчего раздался чистый, приятный звон.

— Слышишь? Самые что ни на есть настоящие.

Музыкант снова бросил взгляд на монеты, но теперь выглядел озадаченным:

— Ну… Это-то понятно, но они же старые.

Том фыркнул еще больше заводясь.

— Да ты что! Это самый новый доллар, который я держал в руках.

Музыкант, не выдержав, протянул руку:

— Дай-ка посмотреть.

Том вложил одну монету ему в ладонь. Музыкант повертел её в пальцах, присматриваясь внимательнее. На лице его медленно проступило удивление. Он перевёл взгляд на Тома и осторожно проговорил:

— Ну, как сказать… Этой штуке почти 180 лет.

Мы замерли, словно внезапно окунулись в ледяную воду. Том растерянно моргнул, потом пожал плечами, пытаясь сохранить видимость спокойствия:

— Как такое может быть?

Музыкант посмотрел на него ещё более удивлённо и медленно, чётко произнёс:

— Очень просто, если учесть, что сейчас на дворе 2025 год.

Том снова моргнул. Услышанное никак не укладывалось у него в голове:

— Какой?

— Две тысячи двадцать пятый, — повторил Музыкант с нажимом.

Я почувствовал, как земля качнулась под ногами, и инстинктивно переступил, пытаясь удержать равновесие. Бекки ошеломлённо уставилась на Музыканта, прижав пальцы к губам, будто боялась выкрикнуть что-то совершенно нелепое.

Том медленно потёр висок, явно пытаясь осмыслить услышанное. Наконец он вздохнул и произнёс себе под нос подчёркнуто спокойно:

— Ну… Это хотя бы объясняет некоторые странности… — Потом продолжил, обращаясь к Музыканту, сам не веря своим словам — Ты спрашивал, откуда мы. Думаю, теперь я знаю ответ. Мы из 1848 года, как бы невероятно это не звучало…

Через секунду Музыкант рассмеялся так искренне и легко, что мы даже не успели обидеться.

— Ладно, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Не ждите, что я прямо сейчас вам поверю. Но и спорить не стану. Каждый играет в те игры, которые ему по душе.

Он еще покрутил монету, задумчиво глядя, как она ловит свет, и добавил:

— Если эта монета настоящая… она стоит куда больше, чем просто доллар.

Том поднял голову, и в его глазах мелькнула живая искорка надежды и азарта:

— Значит, мы не просто бродяги.

Музыкант чуть усмехнулся, одарив нас ироничным взглядом:

— Ну… бродяги, конечно. Но, по крайней мере, обеспеченные.

Бекки, словно наконец придя в себя, немоного по-детскм спросила:

— И мы можем купить еды?

Музыкант кивнул, словно прикидывая в уме возникшие варианты:

— Возможно. Но есть предложение получше.

Том сразу встрепенулся и подался вперёд с искренним любопытством:

— Какое?

Музыкант махнул рукой в сторону ближайших улиц, уводящих нас в глубь незнакомого города:

— Пошли. Покажу вам истинный вкус уличной жизни.

Мы бодро шагали за Музыкантом по узким переулкам. Том шёл чуть впереди, вертя головой по сторонам с интересом исследователя. Бекки держалась чуть настороженно, но всё чаще поглядывала на витрины и вывески.

Наконец Музыкант остановился перед большим, потрёпанным баком, из-под крышки которого торчали края каких-то коробок и обёрток.

— Ну что, прибыли. Здесь мы найдём нам ужин.

Бекки растерянно уставилась на бак:

— Ты что, предлагаешь нам есть мусор?

— Не мусор, — терпеливо поправил её Музыкант, — просрочку. Это еда, у которой истёк срок годности.

Том нахмурился, явно пытаясь разобраться:

— Срок годности? Это как вообще? Еда понимает, что она теперь негодная?

Музыкант негромко рассмеялся и покачал головой:

— Нет, не совсем. Просто производитель пишет дату, после которой товар официально считается испорченным.

Том усмехнулся:

— Тогда это же полнейшая глупость! Если написать на заборе, что завтра он сломается, он что, послушается и рухнет?

Музыкант на секунду замолчал, будто представил эту картину, и улыбнулся шире:

— Конечно, нет. Но ты верно уловил суть. Еда не портится сразу же. Но продавать ее больше нельзя и ее выбрасывают.

Музыкант нагнулся и, немного порывшись в баке, выудил из него аккуратный свёрток в прозрачной, хрустящей упаковке, и протянул его мне:

— Попробуй, не бойся. Он нормальный.

Я с недоверием внимательно рассмотрел его и аккуратно разорвал плёнку. Внутри лежал сэндвич. Запах был вполне свежий и аппетитный, никакой гнили или затхлости. Я отметил про себя, что в жизни пробовал и гораздо менее привлекательные вещи. Осторожно откусив кусок, я удивлённо посмотрел на остальных:

— Эй! Так это вкусно!

Том тут же потянулся за своим сэндвичем. Он долго прислушивался к собственным ощущениям, тщательно пережёвывая, а затем признал, не скрывая удивления:

— Действительно, это просто отлично. Кто вообще придумал выбрасывать такую еду?

Музыкант чуть улыбнулся, словно вспомнив забавную историю:

— Ходит легенда, что у одного очень знаменитого и влиятельного гангстера племянница отравилась несвежим молоком. Он так разозлился, что заставил всех молочников в городе писать на бутылках дату производства. С тех пор так и повелось.

Бекки удивлённо подняла брови:

— То есть это нужно, чтобы люди ели свежие продукты?

Музыкант кивнул, подтверждая:

— Да, именно так.

Бекки слегка растерянно спросила снова:

— Но почему тогда просроченную еду выбрасывают, а не отдают хотя бы на корм свиньям?

Музыкант пожал плечами:

— Наверное, потому что свиньи не приносят прибыли магазинам. Проще выкинуть, чем тратить время и силы на распаковку, переработку в корм и организацию доставки. В этом мире считают не пользу, а выгоду.

Бекки, видя нашу реакцию, наконец-то решилась. Она взяла сэндвич так, будто собиралась откусить от гранаты, зажмурилась и попробовала. Мгновение спустя глаза её широко раскрылись от удивления:

— Боже мой, как вкусно! Я никогда ничего подобного не пробовала!

Музыкант пожал плечами и пояснил уже спокойнее:

— Это неспроста. Такая еда специально создана максимально вкусной, чтобы быстро продаваться. Правда, здоровья она особо не прибавит — слишком много химии.

Бекки непонимающе нахмурилась и осторожно переспросила:

— Химии? В еде?

Музыкант легко улыбнулся и пояснил:

— Ну да. Красители, ароматизаторы, усилители вкуса всякие… И консерванты, чтобы продукты дольше не портились.

Бекки задумалась, внимательно посмотрев на остаток своего сэндвича, и спросила с искренним недоумением:

— Но такая сложная научная еда должна стоить очень дорого. Кто же может себе позволить так питаться каждый день?

Музыкант покачал головой:

— Наоборот, она максимально дешёвая, поэтому доступна всем.

— Значит, бедным людям дают вкусное, но вредное, а богатые едят что-то другое?

— Именно так, — мягко подтвердил Музыкант. — Кто побогаче, те выбирают менее яркое на вкус, зато полезное и дорогое.

Бекки опустила взгляд, тихо проговорив, словно сама с собой:

— Получается, чем ты беднее, тем вкуснее еда, которая тебя… консервирует?

Я дожевал свой сэндвич и негромко добавил:

— Никогда бы не подумал, что богатство здесь определяется не тем, что ты ешь, а тем, чего не ешь.

Мы сидели под мостом, тесно прижавшись друг к другу, усталые, но сытые. Город гудел где-то наверху, но здесь, внизу, было почти тихо, только иногда доносился приглушённый плеск воды да шелест листьев.

Бекки плотно закуталась в куртку Тома, прижимая её к себе, стараясь удержать ускользающее тепло. Том сидел рядом, обняв её за плечи, словно хотел защитить не только от холода, но и от всех опасностей, скрывающихся в этой тёмной ночи.

Музыкант задумчиво взял гитару, осторожно положил её себе на колени и несколько раз бережно перебрал струны, настраивая инструмент. Затем, найдя нужный аккорд, он начал играть. Музыка растекалась по темноте мягкими волнами, осторожными и почти неслышными, постепенно набирая силу и глубину. Голос Музыканта звучал негромко, только для нас, будто мы были единственными слушателями во всём мире.

Он пел о том, как пылает небо и горят горы, о пламени, в котором исчезает привычный мир. Голос его был проникновенным, слегка хриплым, наполненным скрытой печалью и глубокой, сдержанной силой. Слова песни о грядущей беде и неотвратимых потерях отзывались внутри меня чем-то знакомым и болезненно близким.

Я посмотрел на друзей. Голова Бекки лежала на плече Тома. И я видел как в свете далёкого фонаря её глаза наполнются блеском невыплаканных слёз. Том, опустив голову, медленно потёр переносицу, словно пытался справиться с эмоциями, которые песня пробуждала внутри него.

Я перевёл взгляд на Музыканта, на его большие глаза и чуть вздёрнутый нос. Его взлохмаченные волосы падали на лицо, и он даже не пытался их убрать, полностью погрузившись в музыку. И почему-то смотреть на него было тепло и приятно.

Когда песня смолкла, тишина показалась неожиданно громкой и тяжёлой. Мы некоторое время молчали, боясь потревожить то хрупкое чувство, принесённое нам этой музыкой.

Наконец, Том негромко произнёс:

— Откуда ты знаешь эту песню?

Музыкант помолчал, подбирая правильные слова:

— Она была популярной. Когда-то.

Бекки осторожно спросила:

— Кто её написал?

Музыкант бережно положил гитару рядом, потом ответил:

— Эд Ширан, — Мы переглянулись, но это имя никому из нас ничего не сказало. Музыкант, тихо добавил: — И это ещё не лучшая его песня.

Том потянулся и зевнул, нарушая тяжёлое очарование момента:

— Ну, на ночь сойдёт.

Бекки вздохнула:

— Она красивая… но такая грустная.

Музыкант ничего не ответил, лишь молча смотрел в темноту. Том чуть крепче прижал Бекки к себе:

— Спи, Бекки. Завтра разберёмся.

Она кивнула и закрыла глаза.

Я тоже откинулся назад, прислонившись спиной к холодной стене, чувствуя, как меня постепенно обволакивает усталость. Город продолжал тихо жить своей жизнью, мерцали далёкие огни, но здесь, рядом с друзьями, было спокойно и тепло. Где-то далеко, в ночной тиши, раздался гудок поезда, и я медленно уснул.

Глава 3

Я приоткрыла глаза. Было прохладно, но уже не так, как ночью. Воздух под мостом казался влажным и застоявшимся, с запахом сырого камня и реки. Я шевельнулась и сразу почувствовала на плечах знакомую грубоватую ткань.

Куртка Тома. Она всё ещё лежала на мне — тяжёлая, тёплая, пахнущая пылью, потом и чем-то особенным, присущим только ему.

Я вспомнила вчерашний вечер, и сердце забилось чаще. Тяжёлые взгляды тех парней, их наглые ухмылки и издевательские интонации — всё это сразу отступило на задний план, стоило только вспомнить, как Том спокойно и решительно шагнул вперёд, встав между мной и ними. Он казался таким взрослым, таким уверенным и сильным. Я почувствовала гордость, лёгкое смущение и странное, приятное волнение, от которого внутри потеплело. Он был не сказочным героем из книжки — он был настоящим, живым, близким. Мой Том. Мой рыцарь.

Я села, натянув куртку плотнее на плечи, и провела ладонями по замёрзшим коленям.

Том сидел рядом, кутаясь в рубашку, и задумчиво смотрел на реку. Под глазами у него темнели круги, лицо казалось уставшим и серьёзным.

— Ты вообще спал? — спросила я.

Он слегка вздрогнул, словно очнувшись, и попытался улыбнуться:

— Не помню, когда высыпался лучше!

Было очевидно, что он врёт. Всю ночь Том охранял наше временное убежище.

Рядом раздался громкий, протяжный зевок. Гек поднял голову, потряс лохматой головой и сонно протёр глаза. Затем он оживился и заговорил бодро, словно торопился поскорее рассказать:

— Мне такой дикий сон приснился! Будто мы нашли ведьмин компас, повсюду ездят повозки без лошадей, а ночевать пришлось под…

Его голос замедлился и постепенно затих. Гек растерянно оглядел серые бетонные опоры и тяжёлый потолок моста над головой. Лицо его вытянулось от разочарования.

— …мостом, — пробормотал он уныло. — Вот же чертовщина.

— Надеюсь, в следующей серии твоего сна мы хотя бы переночуем в более уютном месте, — с усмешкой сказал Музыкант. — Доброе утро!

Он стоял чуть в стороне, разминая затёкшие за ночь плечи и поворачивая голову из стороны в сторону, будто хотел стряхнуть остатки сна.

Мимо нас неторопливо прошли двое — долговязый старик в широкой шляпе и юркий, подвижный парнишка. Старик медленно шагал, что-то негромко ворча, а парнишка кружил вокруг, словно пытаясь заставить его идти быстрее.

Заметив Музыканта, он оживился и тут же энергично замахал рукой:

— Эй, Джей! Ты сегодня где играешь?

Музыкант перестал разминаться, коротко махнул в ответ и чуть улыбнулся:

— Пока не решил, но точно не здесь. Публика уж больно сонная.

Парнишка рассмеялся и побежал дальше. Я удивлённо посмотрела на Музыканта и невольно произнесла вслух:

— Джей?

Музыкант повернулся на имя:

— Что?

— Ну, это… — я замялась. — Это твоё имя?

Он чуть пожал плечами, будто ему самому было всё равно:

— Можно и так сказать.

Имя казалось удивительно подходящим. Мне вспомнилась сойка (jay — сойка с английского. Прим. автора), небольшая певчая птица, которую я часто слышала дома ранними утрами. Лёгкая, подвижная, всегда чуть настороженная, но стоило ей запеть — и сразу становилось теплее, будто мир становился чуточку лучше.

Мы быстро перекусили остатками вчерашних запасов — булочки уже слегка подсохли, но всё равно казались вкусными. Я только отряхнула ладони от крошек, когда откуда-то издалека донёсся глубокий и плавный звук колокола.

В груди что-то дрогнуло, отзываясь приятной тоской. Этот звук был знакомым и родным — таким же, как в нашей церкви, где каждое воскресенье он созывал людей на службу. Я слушала его и чувствовала, будто старый друг зовёт нас домой, где тепло, светло и привычно.

Том прислушался, помолчал и, чуть небрежно произнёс:

— Может, зайдём погреться?

Он сказал это просто, но я заметила в его взгляде, будто и он ощутил то же, что и я, но не готов был в этом признаться.

Гек посмотрел на нас.

— Ну, выглядим мы сейчас точно как грешники.

Внутри церкви сразу стало тепло. Здесь было не совсем так, как в нашей церкви, но и не чуждо. Те же высокие своды, знакомый мягкий свет, проникающий сквозь витражи, тот же приглушённый говор людей, усаживающихся на свои места. Только скамьи больше походили на диваны, а воздух наполняли непривычные ароматы — кофе, сладкой выпечки и благовоний. Я огляделась и с удивлением заметила у стены небольшой столик, заставленный бумажными стаканчиками и аккуратными коробками с печеньем.

Том, судя по тому, как расширились его глаза, тоже заметил эту «святыню». Гек остановился рядом с ним, и оба заворожённо смотрели на столик с угощением.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — вполголоса спросил Гек.

— Боюсь, что именно об этом, — ответил Том, не отводя глаз от печенья.

Я резко повернулась к ним и строго прошептала:

— Даже не думайте. Мы сюда не есть пришли.

Том вздохнул и скорчил преувеличенно невинное лицо:

— Но это же почти как причастие, правда? Только вкуснее…

Я закатила глаза и слегка подтолкнула его локтем в бок, заставляя двигаться дальше:

— Вот после службы и причастишься.

Мы заняли свободное место в одном из последних рядов.

На возвышении у алтаря уже стоял священник — молодой, подтянутый, с лёгкой щетиной и светящимися глазами. Он поднял руки, и в церкви воцарилась тишина. Она не была тяжёлой или неловкой. Это была внимательная, сосредоточенная тишина — такая, когда зрители замирают перед началом спектакля.

— Братья и сёстры! — Я вздрогнула. Голос священника был сильным, чётким и… проникающим.

Казалось, он говорил прямо мне в душу — близко, ясно, пронзительно. Голос был громче, чем мог быть у любого человека, он заполнял собой всё пространство, звучал в каждом уголке, в каждой скамье, вибрировал в деревянных спинках и проникал внутрь. Я невольно оглянулась по сторонам, будто пытаясь понять, откуда он идёт. Звук окружал нас со всех сторон, исходил одновременно отовсюду и ниоткуда, словно невидимая сила несла его над головами и заставляла сердце биться чаще.

Рядом Том напряжённо выпрямился, а Гек слегка приоткрыл рот, удивлённо глядя на священника. Мы точно никогда раньше не слышали, чтобы Слово Божье звучало так отчётливо и властно.

— Сегодня мы поговорим о самом страшном зле нашего времени! О том, что разъедает нас изнутри, заполняет наши мысли, наш разум, наши дни и ночи…

Я замерла. Гек тоже. Том, кажется, перестал дышать.

Священник сделал драматичную паузу, медленно обвёл взглядом прихожан и громко объявил:

— О хейте!

Я моргнула. Гек тоже. Том нахмурил брови и чуть наклонился ко мне: