Хищники Каменных Пустошей

Глава 2

500 лет назад… Охотничье угодье.

Слова предводителя, Великого Вождя клана «Когти Судьбы» Кхор'Раха*, передаваемые по внутренней связи корабля, прозвучали как окончательный вердикт. Его голос, пропущенный через вокодер боевого шлема, был лишён эмоций, но каждый воин почувствовал торжество момента.

— Это именно то, что мы так долго искали, — пророкотал он. Взгляд сквозь обзорный экран скользнул по бескрайней каменной пустоши, а затем поднялся к буйной зелени, поглотившей внутренние склоны кратера. — Здесь наша слава будет вечной.

Огромный корабль, похожий на чёрную обсидиановую пирамиду, медленно оторвался от края обрыва. Он завис над мёртвым базальтовым полем, идеально ровным после древнего извержения, словно природа сама подготовила посадочную площадку для богов. С гулом выдвинулись массивные опоры, и многотонная махина опустилась на планету с грацией хищного зверя, ложащегося в засаду. Приказ был отдан. Миссия началась.

Для них, «Хищников», эта планета не была миром для колонизации или добычи ресурсов. Она была величайшим охотничьим угодьем во вселенной. Каменная пустошь станет их тренировочным полигоном, где они будут учиться выслеживать жертву в суровых условиях, полагаясь лишь на тепловое зрение и интуицию. А джунгли... это уже арена для настоящих воинов. Там, в лабиринтах гигантских папоротников и топких болотах, обитают твари, чья ярость заставила бы дрогнуть любое другое существо в галактике.

Они прилетели сюда не просто охотиться. Они прилетели стать легендой. Каждый клан пришлёт своих лучших воинов, чтобы пройти последнее испытание: убить самое свирепое животное, что породила вселенная, и принести домой его череп. И теперь этот мир принадлежит им.

Великий вождь ступил на базальтовое плато первым. Под тяжёлым ботинком захрустели осколки вулканического стекла — эхо катаклизма, случившегося миллионы лет назад. Он не чувствовал ни благоговения, ни страха. Лишь холодное удовлетворение охотника, нашедшего идеальные угодья. Воздух здесь был густым и влажным, пахнущим озоном после недавней грозы и сладковатой гнилью водорослей впереди.

Взяв двух лучших воинов, чьи доспехи мерцали, подстраиваясь под серый пейзаж, он двинулся вперёд. Группа шла молча, следуя по извилистому руслу ручья, служившему естественным ориентиром. Цель проста: выйти к берегу моря, чтобы оценить фауну прибрежной зоны.

Они вышли из ущелья внезапно. Перед ними раскинулась широкая полоса гальки. У самой кромки тёмной воды стояли чужие корабли — два драккара. Их резные носы с головами дракона были нацелены в небо, а на берегу суетились фигуры в мехах и кольчуге.

Викинги. Дети холодного мира, чья жизнь — вечная битва. Они пришли за тем же самым — за славой, достойной песен скальдов*. Их ведун* наклонился над водой, наполняя кожаные бурдюки, когда один из «Хищников» случайно пнул камень. Звук был тихим, почти неразличимым. Но для этих видов убийц тишина была родной стихией. Взгляды встретились одновременно. В глазах викинга вспыхнула первобытная ярость берсерка. В линзах шлема чужака зажёгся холодный огонёк азарта. Всё было предрешено. Убить или умереть.

Не прозвучало ни клича, ни вызова — лишь глухой удар камня о камень разорвал тишину. Две машины смерти сцепились мгновенно. Первый «Хищник» сорвался с места не как живое существо, а как смерть, обретшая плоть. Но он не успел преодолеть и половины дистанции. В воздухе запела сталь иного рода. Десятки стрел издали протяжный свист почти одновременно. Небо потемнело от тучи древков. Это был не залп солдат, а буря, ураган из дерева и железа. Стрелы били по броне, высекая искры, застревали в сочленениях, вонзались в щели визоров. Один из телохранителей пошатнулся: древко толщиной с палец пробило наплечный сервопривод, заставив руку повиснуть плетью. Для обычного человека это была бы смерть. Для воина клана — досадное неудобство.

Но это было только начало. На плато хлынула волна из меха и безумных глаз. Их были десятки против троих. Северяне атаковали хаотичной ревущей лавиной, где каждый сам за себя, но их ярость создавала единый сокрушительный фронт.

Второй телохранитель вскинул наплечную пушку. Красный луч прорезал воздух, испепелив сразу троих, чьи щиты не выдержали жара. Воздух наполнился тошнотворным запахом горелого мяса. Это был единственный его успех. Десятки других немедленно перестроились, используя тела павших братьев как укрытие или принимая следующий залп на окованные железом щиты. Дерево вспыхивало, обугливалось, но держало. Викинги падали, кричали, сгорали заживо, но не останавливались. Полыхая заживо, они продолжали движение на врага. Рослый берсерк, чья борода была украшена костями врагов, схватился с первым «Хищником». Удар секиры столкнулся с энергетическим клинком. Поле выдержало, но отдача вибрации прошла по руке чужака до плеча, сбивая прицел. Викинг использовал миг замешательства, чтобы толчком щита отбросить врага прямо под траекторию полёта тяжёлых топоров.

В бой вступил сам Великий вождь «Хищников». Его копьё пронзило грудь ближайшего воина быстрее, чем тот успел замахнуться мечом. Древко сломалось, но в руке уже материализовался изогнутый клинок. Он двигался как ртуть, оставляя за собой след смерти. Головы катились по земле, тела разваливались надвое, кровь щедро орошала чёрный базальт. Бой превратился в мясорубку. Планета принимала первую жертву. Поле завалено телами. Десятки храбрых северян лежали мёртвыми, сожжёнными плазмой или разрубленными. Кровь чужих смешалась на камне с человеческой. Цена победы ужасающа.

И тогда сработала тактика Ярла Бальдвина. Пока лучшие бойцы связывали пришельцев боем, десяток отборных воинов обошёл место схватки по широкой дуге. Используя складки местности и тела павших как прикрытие от смертоносного наплечника, они вышли во фланг одному из «Хищников». Телохранитель заметил угрозу слишком поздно. Он развернул пушку, но залп ушёл в пустоту, лишь оплавив базальт. На него обрушился град ударов со всех сторон. Щиты блокировали удары когтей, копья жалили в суставы, чей-то топор с хрустом вошёл в бедро, перерубая гидравлические шланги экзоскелета. Воин упал на колено. Это была агония. Ещё один удар снёс ему голову вместе со шлемом.

Великий Вождь Кхор'Рах остался один. Он видел их свирепость. Видел бесстрашие. И цену победы. Его отряд уничтожен. Трое убили тридцать. Планета приняла дань кровью. Численное превосходство и первобытная ярость оказались уравнением, которое технология не смогла решить. Ярл Бальдвин, покрытый чужой и своей кровью, шагнул вперёд. Его клинок нашёл щель в доспехах ослабевшего вождя, а топор вошёл от плеча до груди.

Последний вздох Великого охотника галактики стал хриплым стоном, заглушённым рёвом победителей. Он пришёл сюда как высший хищник. Но вступив на эту планету, он был обречён. Ибо нет в пустоши существа более свирепого и искусного в убийстве себе подобных, чем человек. Человек, чьё сердце не знает страха, а воля выковывается в горниле бесконечной войны. В тот день величайший охотник пал не от когтей космического монстра, а от удара простого топора, нанесённого рукой варвара. Это была встреча равных. Битва за право называться повелителями этого мира.

*Кхор'Рах — Великий охотник и мудрый лидер.

*Скальд — Древнескандинавский (норвежский, исландский) поэт-певец.

* Драккар — это деревянный корабль викингов.

* Берсерк — это воин из древнегерманской и древнескандинавской мифологии, который отличался неистовостью в сражениях, потерей контроля над собой и способностью впадать в состояние боевого экстаза.

* Ярл — один из высших титулов в иерархии средневековой Скандинавии, а также само сословие знати.

*Ведун — провидец.

Прах к праху.

Ветер, пахнущий солью и гарью погребального костра, трепал седые косы Ярла Бальдвина. Он стоял на пепелище, где всего час назад ревело пламя, пожирающее тела павших в великой битве. Тысячу лет пути от колыбели человечества, тысячу световых лет ледяной пустоты — всё ради этого мира. Но планета оказалась жестокой хозяйкой. Она не приняла их цивилизованную суть: её гравитация неумолимо стёрла из ДНК маркеры слабости и технологий — разбудив древние гены тех, кем были их предки на далёкой Земле. Гены воинов фьордов, безжалостных охотников, для которых смерть в бою была высшей наградой. Сегодня они исполнили священный долг.

Северяне провожали своих братьев по оружию в чертоги Всеотца, а павших врагов, чья раса была неизвестна даже мудрейшим из скальдов, — к их чуждым богам. Битва была славной. Враг был силён, но ярость берсерков и мудрость ярла помогли взять верх. Вождь уже собирался развернуться к берегу, где у кромки воды ждали драккары с верной, но изрядно поредевшей дружиной, когда его взгляд зацепился за странный блеск среди серого пепла. Предмет, похожий на плоский металлический диск, лежал нетронутый огнём. На его гладкой поверхности темнели незнакомые угловатые иероглифы. Именно эту пластину носил на груди вожак поверженных — тот, что пал от руки самого Бальдвина. Любопытство пересилило усталость. Ярл аккуратно поддел край находки остриём тяжёлого клинка и приподнял её над землёй. Металл, только что бывший в самом чреве адского пламени, обжигал холодом. От него веяло могильным морозом, словно он впитал эссенцию космической бездны, откуда прилетели пришельцы.

Бальдвин нахмурился. Это было не просто украшение вождя. Это был артефакт, осколок чужой технологии, переживший тысячелетия и огонь битв. Нехорошее предчувствие сжало грудь старого воина. Он сорвал со своих плеч тяжёлый меховой плащ и бережно завернул в него холодный «диск», стараясь не касаться металла голыми руками. Сверток получился увесистым. Взвалив на плечо этот странный груз, Ярл Бальдвин устало зашагал прочь от пепелища. Каждый шаг давался с трудом, мышцы гудели после боя, но спину он держал прямо. Он шёл к своим драккарам, к своим хирдманнам*, которые молча ждали возвращения своего конунга*. Он нёс с собой не просто добычу: он нёс тайну. И эта тайна была холоднее льда Утгарда*.

* Конунг — древнегерманский термин для обозначения верховного правителя.

* Хирдманн — боевой дружинник в Скандинавии эпохи викингов (VIII–XI века).

* Утгард — в германо-скандинавской мифологии трансцендентный мир, «внешний» по отношению к земному миру Мидгарду, где обитают люди.

Глава 3

Прошло сотни лет… Штурм.

Штурм не прекращался ни на мгновение, превратившись в бесконечную грохочущую агонию. Небо над древним городом, веками служившим оплотом для гордого народа горцев, почернело от дыма пожарищ и густой завесы из тысяч стрел. Свинцовый смрад горящего дерева и смолы смешивался с тошнотворным запахом свежей крови и нечистот, превращая атмосферу в едкую смесь, обжигающую легкие. Каждый вдох давался защитникам с трудом, а каждый выдох оседал облачком пара в стылом воздухе, который скоро станет багровым от их собственной крови.

Внизу, у подножия циклопических стен, кипел настоящий ад. Захватчики и их северные наёмники — дикие гиганты с бледной кожей, поросшие густыми бородами, с глазами цвета голубого льда — накатывали бесконечными волнами. Это была не армия, а живая ревущая стихия. Их ряды казались сплошной стеной из окованных железом щитов, над которой щетинился частокол копий и хищно поблескивали лезвия боевых топоров. Они шли вперёд без жалости, подгоняемые жаждой наживы и приказом вождей.

Сверху на эту копошащуюся массу обрушивался смертоносный град. Стрелы с глухим стуком вонзались в дерево щитов, пробивая кольчуги и шлемы. То тут, то там в плотных рядах захватчиков образовывались бреши, когда очередной воин падал навзничь с оперённым древком в глазнице или горле. Но на его место тут же вставал другой, перешагивая через ещё теплое тело товарища, и стена щитов смыкалась вновь, неумолимо продвигаясь к твердыне.

Но главный ужас исходил от тарана. Это было воплощение неотвратимой механической жестокости: могучая конструкция из цельного ствола векового дуба, окованная сталью и подвешенная на толстых цепях. Десятки наёмников, лоснящихся от пота и грязи, раскачивали это чудовище в едином нечеловеческом ритме. Каждый удар сотрясал землю и заставлял вибрировать камни древней цитадели.

БАМ! — первый удар лишь заставил дубовые ворота содрогнуться.

БАААМ! — второй сорвал массивную железную накладку.

БААААМ! Третий проломил первую доску, и в образовавшуюся щель брызнул веер острых щепок.

С каждым сокрушительным ударом створки стонали, как живое существо. Дуб трещал и лопался, исторгая фонтаны щепы, калечившей лица тех, кто стоял слишком близко. Это был звук самой гибели — методичный, ритмичный грохот, отсчитывающий последние мгновения свободы города. Он звучал громче криков раненых, громче рёва рогов. Звук неизбежности. С каждым толчком дубовые створы поддавались всё больше, прогибаясь внутрь под чудовищным давлением стали и мускулов. Защитники видели, как рушится их последняя надежда, и понимали: ещё несколько таких ударов — и путь будет открыт, впуская волну ничем не сдерживаемого насилия.

Очередной толчок, сотрясший саму землю, стал последним. Вековые ворота, хранившие покой многих поколений, не выдержали натиска. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева и рвущегося металла, и массивные створки рухнули внутрь, подняв тучу пыли. Этот звук стал погребальным звоном для города.

В образовавшийся пролом хлынула не армия, а первобытная бесформенная стихия. Сплошная волна из стали и звериного меха, ощетинившаяся лесом копий, топоров и секир. Тысячи ног в тяжелых сапогах с железными подковками топтали поверженные ворота, и вся эта масса с нечеловеческим утробным рёвом растеклась по улицам. Это была лавина разрушения. Захватчики не шли — они сметали всё на пути. Врывались в дома, круша двери и вышибая окна. Пламя мгновенно охватывало соломенные крыши, и вопли жителей тонули в треске пожара. На узких улочках завязывались короткие яростные схватки. Горстки защитников — кузнецы с кувалдами, старики с рогатинами, юноши с кухонными ножами — бросались на закованных в броню воинов. Их героизм до последнего вздоха был обречён.

Удар боевого топора раскалывал щит вместе с черепом. Выпад копья пронзал тела насквозь. Тяжелый сапог опускался на лицо упавшего, превращая его в кровавое месиво. Захватчики не брали пленных. Они оставляли за собой лишь абсолютное опустошение.

Улицы превратились в бойню. Повсюду, в черной жиже, лежали изуродованные тела. Их лица застыли в гримасах боли. Руки всё ещё сжимали бесполезное оружие. Под ними растекались густые тёмные лужи, которые смешивались с грязью, превращаясь в липкую багровую жижу. Воздух пропитал тяжёлый металлический запах свежей крови, гарь и кислая вонь выпущенных кишок. Каждый дом стал братской могилой для тех, кто сражался за свой очаг до конца.

Беги!

Королева-мать Фрейя, чьи пальцы побелели от напряжения, ворвалась в свои покои, волоча за собой юную дочь Эрику. Её прекрасное лицо было искажено маской первобытного ужаса, а дыхание с хрипом вырывалось из груди. Она не вбежала — она вломилась в комнату, спасаясь от звуков резни, которые уже доносились из коридоров дворца: криков, звона стали и утробного рёва захватчиков.

Не медля ни секунды, она навалилась всем телом на тяжёлый дубовый засов, с грохотом опуская его в пазы. Удар металла о металл прозвучал как похоронный колокол. Дверь содрогнулась от мощного толчка снаружи — кто-то уже ломился внутрь, но засов пока держал. Времени почти не оставалось.

Королева метнулась к стене. Её рука лихорадочно зашарила по холодным камням кладки. Пальцы нащупали едва заметную трещину. Она нажала со всей силой отчаяния. Один из камней беззвучно ушёл вглубь стены, повинуясь древней магии или хитрости строителей.

В дальнем углу просторной комнаты раздался скрежет ржавого железа, от которого стыла кровь. Широкий, богато украшенный гобелен, изображавший мирную охоту, дрогнул и отъехал в сторону вместе с участком каменной стены. За ним зиял чёрный провал потайной двери, ведущей к узкому ходу и призрачной надежде на спасение. Из тёмного проёма пахнуло сыростью и могильным холодом.

Мать грубо, почти жестоко схватила дочь за плечи и подтащила к этой чёрной дыре. В последний миг она ослабила хватку и вместо этого крепко, судорожно обняла девушку, словно пытаясь вдавить её в себя, защитить своим телом от всего мира. Королева заглянула дочери в глаза. Этот взгляд был невыносим. В нём смешались всепоглощающая материнская любовь, животный ужас перед надвигающейся гибелью и ледяное, абсолютное осознание конца.

— Беги! — выдохнула она, и это слово было похоже на предсмертный хрип. — Не оглядывайся! Что бы ты ни услышала… что бы ни случилось… они не должны найти тебя!

Королева-мать содрогнулась всем телом. Её взгляд метнулся к двери, которая уже ходила ходуном от ударов. Время вышло.

— Только выживи, выживи несмотря ни на что, — закончила она с леденящим спокойствием приговорённой, — ради меня. Ради нашего народа.

Её голос сорвался. По щеке скатилась слеза, оставив чистую дорожку на покрытой пылью и копотью коже. Она с силой толкнула дрожащую девушку в темноту хода. А затем, выпустив дочь, королева-мать резко повернулась. На её лице больше не было страха — лишь суровая, трагическая решимость.

Она шагнула обратно в комнату, навстречу грохоту ломаемой двери, чтобы встретить свою судьбу и дать ребёнку несколько драгоценных секунд форы. В руках блеснули острые кинжалы. Её жертва началась.

Хаос .

Как только сопротивление было сломлено, начался грабеж. Захватчики врывались в дома. Всё ценное выносили подчистую: инструменты, одежду, ткани, меха, еду. Домашнюю утварь разбивали в поисках спрятанных монет. Священные реликвии из храмов выбрасывали на улицу и топтали ногами. Женщины стали главной целью опьяневших от победы варваров. Насилие творилось прямо на улицах. Матери прятали дочерей в погребах, но их находили и там.

Время приближалось к полуночи, но тьма над павшим городом была неестественной, живой. Её рвали лишь оранжевые сполохи пламени и прыгающий свет факелов. Сквозь дымящиеся ворота текла бесконечная река победителей. Они сновали туда-сюда, словно муравьи-людоеды, волоча окровавленные ковры, связки мехов и домашнюю утварь. Воздух был густым и едким, пропитанным гарью догорающих крыш и тошнотворно-сладким запахом свежей крови.

Принц Радомир шёл сквозь этот ад, и каждый его шаг отдавался глухой яростью в груди. Он был здесь своим по крови и титулу, но сейчас чувствовал себя чужаком, случайно забредшим в преисподнюю. Он видел всё. Видел, как его воины, его «братья», с хохотом врываются в жилища. Слышал крики девушек, которым не суждено было пережить эту ночь. Видел, как добивают раненых защитников, просящих о пощаде. Видел старика, пытавшегося закрыть собой проход и зарубленного просто так, для забавы. Это была не война. Это была вакханалия зверей, упивающихся властью над беззащитными.

Сжав зубы так, что заныли скулы, он направился к цитадели — последнему высокому островку сопротивления в море хаоса. Там должен был находиться его отец, король Казимир Завоеватель.

Дверь в тронный зал была сорвана с петель. Внутри пахло смертью. Посреди зала на полу лежали тела. Могучий старик с седой бородой, вождь клана «Поющих Гор» и король Эвандер, пронзённый несколькими копьями; рядом — его супруга, королева-мать Фрейя, чьё прекрасное лицо застыло в маске немого ужаса; чуть поодаль — тела двух принцев, Малкольма и Бриана, изрубленных в последней схватке. А над этим алтарём скорби глумились победители. Опьянённые вседозволенностью варвары окружили последнего живого защитника в зале.

Юная принцесса нарушила предсмертный наказ матери и вернулась в пылающую цитадель. Она была ещё совсем ребёнком, но в ней проснулась ярость истреблённого рода. С безумными, широко распахнутыми глазами, в разорванном платье, едва державшемся на плечах, она сжимала обеими руками тяжёлый меч отца. Оружие было слишком велико для её тонких рук, но она размахивала им с отчаянием загнанного зверя. Силы быстро покидали её. Она не нападала — это был танец отчаяния. Она защищала мёртвых.

— Смотрите, как дрожит птичка! — гоготал рыжебородый наёмник, пиная сапогом тело одного из принцев.

— Оставьте её мне на ночь, и она станет шелковой! — вторил ему другой, с гнилозубой ухмылкой делая шаг вперёд.

Её взгляд скользнул по телам. Отец-король с застывшим гневом на лице. Мать-королева… Её мир лежал здесь, растоптанный и холодный. Она поняла всё. Поняла абсолютную безысходность. Поняла, что живой отсюда не выйдет. В оглушительном хохоте варваров, встретившем её жалкий выпад, она приняла решение. Это был единственный выбор. Её пальцы сжали рукоять до побелевших костяшек. Одним ловким, отчаянным движением, никак не вязавшимся с её измождённым видом, она перевернула тяжёлый клинок острием к себе. Холодная сталь уткнулась ей в сердце, пронзив тонкую ткань платья. На долю секунды время остановилось. Она в последний раз окинула взглядом тела родных. В её глазах читалась не мольба о спасении — лишь отчаянная молитва о скорой встрече за гранью. И девушка с криком бросилась на ближайший каменный выступ.

— НЕТ! — крик Радомира прорезал воздух подобно раскату грома.

Это был не крик ярости. Это был приказ, продиктованный инстинктом самосохранения чужой души. Он среагировал мгновенно. Его клинок вылетел из ножен со скоростью молнии и со звоном ударил по гарде меча принцессы за долю секунды до того, как эфес коснулся бы камня. Меч вылетел из её ослабевших рук и покатился по полу. Но инерция броска никуда не делась. Сила собственного порыва швырнула её вперёд. Принцесса с глухим стуком ударилась о холодную стену. Удар выбил из лёгких остатки воздуха. Её тело обмякло и сползло вниз, рухнув на окровавленный пол бесформенной грудой тряпья.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Пьяное веселье сменилось глухим ропотом разочарования. Король Казимир Завоеватель медленно вышел из тени колонны. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь.

— Что ты наделал… — глухо произнёс он, глядя на сына. В его голосе не было гнева — лишь бесконечная усталость от вида человеческой слабости.

Его братья, Яромир и Святогор, выругались с досады, сплюнув на пол. Их лишили зрелища и добычи. Принцесса лежала без сознания. Она была жива. Но её душа только что разбилась о стену тронного зала вместе с последним ударом сердца её надежды.

Город пал. Его гордое сердце вырвали и втоптали в грязь. Повсюду валялись тела убитых защитников. Немногие выжившие жались друг к другу в центре площади — измождённые, потерявшие всё. Гордость народа горцев была растоптана. Их независимость уничтожена не столько силой оружия, сколько жестокостью победителей. Победители получили горы награбленного добра, но потеряли человеческий облик. А выжившие навсегда запомнили эту ночь как конец своей истории, лелея теперь лишь одну мысль — месть, которая тлела в сердцах среди пепла родного очага.

В путь!

Драккары, низко осевшие в воде под тяжестью награбленного золота, мехов в окованных железом сундуках, медленно растворялись в серой дымке у горизонта. Они уходили сытые, отяжелевшие, оставляя на берегу лишь смрад гниющих отбросов трёхдневного пира да чёрные язвы пожарищ.