До самых до окраин

Как и всякий «работник питания», существующий на скромную зарплату, буфетчица, вероятно, разбиралась в том, каким образом с миру по нитке можно добавить себе доходов «на хлеб с маслом» – без того, наверно, в этой сфере работать было невозможно. Во всяком случае, если она и знала что–то из той науки, то это нисколько не бросалось в глаза, не доходило до грубого обмана и уж, тем более, до наглого тона и обращения. Публика, посещавшая буфет, как правило, сплошь была интеллигентной – и Верочка была под стать посетителям. Прекрасный итальянский аппарат, варивший кофе, подававшийся в аккуратных чашечках, работал без перебоя. И каждая просьба клиента: простой с сахаром (или без сахара), двойной с теми же вариациями – выполнялась точно и аккуратно. Аппарат заваривал несколько порций одновременно и, при разнообразных заказах, Верочка никогда не путала какую кому подать чашку.

Как–то мы с тобой в ожидании своих двойных стояли у стойки. Черные глаза Верочки, хлопотавшей у автомата, были печальны. Мы знали, что ее дочь недавно вышла замуж за африканского студента и поинтересовались, как дела у молодых.

Она вздохнула.

– Да вот, поехала к нему, в эту Африку, чтобы пополнить компанию из трех жен… Как вы думаете, очень она этому обрадовалась? А пока он учился здесь – такая любовь была… И ведь ни словечком не намекнул, что у него еще есть жены. Ну, теперь вот вернулась, дóма. И дитенок темненький растет…

Шли годы. Что–то неуловимо менялось в стране и в нашей жизни. И как это всегда бывает, беда обрушилась внезапно. Весной восемьдесят пятого года, когда еще только начинались перемены и вызревали удивительные события, – остановилось твое сердце. И тебе не довелось узнать ничего, что случилось с народом и с целой страной. Но тогда – у этой самой буфетной стойки – мы оба и вообразить не могли, кто среди прочих скромно ждет своей очереди к Верочке. О да! В те времена даже самая смелая фантазия не смогла бы подсказать, какие невероятные сюрпризы может преподносить реальность.

Всего этого ты не застал. На самом верху прекраснодушного и вкрадчивого демагога сменил демагог беспринципный да еще к тому же крепко закладывающий за воротник. И вдруг… Народу по телевидению показали, как первый президент республики Россия – точно уходящий на пенсию директор предприятия – сдал дела своему преемнику, увидев лицо которого я пришел в оторопь. Оно показалось мне уж очень знакомым – будто раньше нам часто приходилось где–то встречаться. Между тем, этого не могло быть: этот человек не был мне ни родственником, ни соседом по лестничной площадке. Но откуда же лицо его мне так знакомо?!

Загадкой мучился я до тех пор, пока не узнал, что новоиспеченный президент в свое время учился на юридическом факультете, который располагался на одном этаже с нашим, географическим – в одном здании! А буфет –то в нем был один –единственный – для всех! Преподаватели, сотрудники, студенты обоих факультетов подходили к буфетной стойке, чтобы получить свои бутерброды, салаты –винегреты, чай –кофе… И теперь одно из примелькавшихся в том буфетном зале лиц – вознесенное фортуной на немыслимую высоту – появилось на телеэкране?

Вот спросить бы у него – теперь очень важного лица – помнит ли он о тех винегретах, о вобщем не такой уж плохой пище, которая очень нравилась даже иностранным студентам?

Ах, как бы это тебя развеселило… Определенно, ты бы смог подтвердить мою догадку. Но теперь у тебя не спросишь.

А кофий–то в те семидесятые – когда как раз будущий президент был еще студентом юрфака – кофий–то у нашей славной буфетчицы… Тот кофий был не в пример крепче и вкуснее, чем нынешний – даже в приличных кафе. Видать наша Верочка не столь уж сильно химичила, чем теперь, в распрекрасном двадцать первом веке.

Что ж, сия примета ушедшего времени может показаться нестóящей мелочью. Но ведь в подобной мелочи порой прячется глубокий смысл.

И эта комнатка с твоим рабочим столом у окна… Однажды она не дождалась тебя да и, можно сказать, не могла дождаться. Ведь Романову, главному партийному боссу города, костью в горле было такое близкое соседство со Смольным: атмосферка, знаете ли, не та – студенчество, от которого того и гляди могут произойти всякие неожиданности… И что в комнатке той теперь – неведомо: университету было велено очистить здание. И красовавшийся в том окне, согревавший душу парк – то в буйной зелени летом, то пламенеющий ранней осенью, то весь в снегу зимой, то по весне оживающий легким зеленым дымом – это чудо природы осталось лишь в нашей памяти (теперь уже только моей).

В те времена комната в каменном коридоре слыла на кафедре этакой обителью содружества, подобного тому, которое встречается у людей, чья профессия связана с морем. Всех ее обитателей сближало нечто, сидевшее внутри каждого из нас, но не обязательно требовавшее досужих о нем разговоров. Оно было всё равно что сокровище, которое хранится в дорогой сердцу шкатулке и не часто извлекается на свет, чтоб на него поглядеть. Оно вмещало в себе многие дни и долгие месяцы, проведенные далеко от дома – на другой стороне Земли. И потому мы были не просто коллеги или друзья. Мы были словно заговорщики, которых объединило и крепко спаяло одно – водная стихия.

За каждым из нас – тысячи миль морских дорог… Может быть, кроме лётной, нет другой профессии, с такой силой пленяющей человека как профессия моряка. Попробуйте судового механика – который с легкостью может найти неплохую работу и на берегу – попытайтесь уговорить его расстаться с этой ненормальной (ко всему еще и небезопасной) жизнью: с вечной болтанкой по волнам, с оторванностью на долгое время от земли, от дома – он только посмеется в ответ. А о штурманах и капитанах и говорить нечего – им об этом и заикаться не стоит.

Вот же и мы: сколько бы времени ни прошло с момента встречи с Океаном, он не оставляет в покое, он и на земле остается частью нашей жизни. То безмятежный и изумрудный под ярким солнцем тропиков, то потемневший, мрачный, ревущий как дикий зверь – он без спроса врывается в наши сновидения, властно напоминая о себе. А поутру проснешься, задумаешься.... нахлынут мысли – посторонние, не относящиеся к начинающемуся дню – и услышишь за завтраком: «Ты чего хмурый такой? Не выспался?». И не ответишь ведь женщине: всё это, мол, он – Океан – дает понять, что так просто от него не отделаешься.

Но при всем том мы не замыкались на одной профессии. Как повелось с времени еще первого нашего совместного рейса, мы с тобой, бывало, толковали на разные темы.

Надо сказать, что ты выделялся из всех, кто был в нашей кафедральной научной группе, хотя в ней и не было дефицита в оригинальных личностях – таких как, например: один – обладатель мощного баса, помещавшегося однако не в гиганте, и король мрачного, убийственного сарказма; другой – упитанный здоровяк и потрясающий, неистощимый весельчак, после находчивых шуток которого – где бы он ни был – неизменно взрывался хохот; третий – тонкий ценитель живописи и литературы и тайный философ с лицом героя – любовника немого кино, из – за нелюбви к зиме прозванный Южным Человеком; и четвертый – переполненный эмоциями, с приступами самоедства, пришелец со стороны вроде меня. Был и еще один – друг детства весельчака, с одного для обоих Василеостровского двора. Оба и росли, и учились, и в Университет поступали вместе. Главное отличие друга весельчака от прочих заключалось в его прозвище, самом коротком и самом характерном: Нос. Отличие это и впрямь во всех смыслах было выдающимся. Насколько позволяла им работа и жизнь, чаще всего друзья были неразлучны и на общих праздничных посиделках дуэтом замечательно исполняли песню, которая начиналась так:

Мы обветрены, мы просолены,Нам шторма нипочём…После плаванья, в тихой гаваниБудет вспомнить о чём.         Эх, сколько видано – эх, перевидано!         Сколько видано–перевидано —         Будет вспомнить о чем…Волны бесятся, и по месяцуНам не видно земли.Хоть на палубу небо падает —Всё идут корабли…

Ты не совсем вписывался в эту, порой довольно шумную, компанию.

Разговаривать с тобой – было одно удовольствие. Ты никогда ничего не утверждал категорически – чем, например, сам я порой грешил в ходе беседы. Не припомню случая, чтоб на кого–нибудь ты повысил голос. Говорил ты всегда с ровной интонацией, с несколько отрешенной, мягкой улыбкой, спрятанной в усы. И в таком духе ты не только мог поддерживать обычный, спокойный разговор, но точно такой же была твоя манера возражать собеседнику, который при этом почему–то начинал сбавлять тон. И очень тепло мне вспоминать, что у нас с тобой почти не было споров.

Центральной темой наших бесед была современность, выдвигающая множество острых вопросов. Нам обоим не было безразлично, что творится в мире и как оценивают происходящее выдающиеся мыслители.

В библиотеке я просматривал публикации в журнале «Вопросы философии» – это давало некоторую возможность познакомиться с современными философскими течениями на Западе, трактовавшимися, разумеется, с критических позиций. И даже по отдельным, весьма тенденциозным, статьям можно было составить себе впечатление, что мы питаемся крохами с чужого стола. Как всегда с опозданием, входил у нас в моду экзистенциализм: появились скрытые приверженцы этой философии, исповедующие скорее внешнюю ее форму, но не содержание. И это при всём том, что в Европе уже наблюдался закат учения, столпами которого были Кьеркегор, Хайдеггер и Сартр. Тот же Хайдеггер заявил, что век философии, как логического мышления, кончился и оно, это логическое мышление, должно слиться с иррациональным и поэтическим восприятием мира.

У нас, грешных, это грядущее поэтическое восприятие вызвало только улыбку. Острейшие материалы, публиковавшиеся в прессе, рождали другие чувства.

«Литературная газета» перепечатала выдержку из статьи английского публициста Малькольма Маггериджа с серьезными обвинениями, предъявленными прогрессу и слепым его сторонникам, которые надеются, «что рай земной будет достигнут благодаря науке и технике: а ведь эти–то два чудовища–близнеца и превратили мир в бесплодную пустыню, отравили моря, реки и озёра, заразили планету и всё живое на ней, влезли в мозг и душу человека с целью контроля и выработки нужных рефлексов и в то же время доверили безответственным слабым рукам человека орудия всеобщего уничтожения… Именно там, где счастье, казалось бы, всего ближе, в обетованных землях Скандинавии и Калифорнии, многие прыгают за ним из окон верхних этажей, глотают его в виде разноцветных снотворных таблеток, рвут его на части вместе с чужим телом или разбрасывают во плоти и крови по шоссе, где под звуки неумолкающей музыки проносятся автомобили из ниоткуда в никуда. В своих лабораториях люди, подобные богам, работают над нашими генами, переделывая их по образу и подобию своему; мозг заменяют компьютеры, размножение рода человеческого совершается в пробирках, и вот мы вольны наслаждаться нашими стерилизованными телами, как нам вздумается… Образование разрешит любую проблему. Рушатся законность и правопорядок? – новые статистические выкладки призывают к улучшению образования. Ширятся венерические заболевания, вплоть до того, что больны десятилетние девочки? – в таком случае даешь половое образование. В поисках знания мы впадаем в невежество и через столетия цивилизации протягиваем руки нашим свирепым первобытным предкам. Посвятив творчеству всю жизнь, Пикассо пришел к стилю пиренейской наскальной живописи, а Бетховена заглушили барабаны и истошные вопли джунглей. Прекратилась борьба за то, чтобы выделить смысл и порядок из путаницы и хаоса, даже литература ударилась в полнейшую бессвязность и в результате постепенно исчезает. Да здравствует пустота!»

Публицист камня на камне не оставил от достижений современной цивилизации, и ему трудно возразить. Но что же будет с миром, который к тому же не однороден? Что говорят о будущем философы?

Явилась новая теория «единого постиндустриального общества», которое должно возникнуть в ходе конвергенции, то есть сближения, когда капитализм в своем развитии приобретет черты социализма – и наоборот. Этой теории нельзя было отказать в определенной логике, но мне – что называется, с потрохами погруженному в глубины социализма со всеми его перекосами в политике и экономике – такая конвергенция казалась фантастической. Однако с добровольным мучеником, листающим «Вопросы философии», никак не согласился бы Бжезинский, по мнению которого США являются примером первой страны постиндустриального общества, принявшей эстафету от старой Европы и наследующей ее цивилизаторскую роль.

Этот изящный вывод основывался, должно быть, на недавней истории. Еще в начале ХХ века, после Первой мировой войны, Освальд Шпенглер провозгласил закат европейской цивилизации, что было вполне объяснимо, ибо Европа переживала кризис: разруху и нищету. Но тогда еще никто не подозревал, что всего через каких – нибудь два десятка лет на нее обрушатся несравнимо более тяжкие испытания: невиданные по масштабам ужасы массового истребления людей и гигантские разрушения в ходе Второй мировой. Европа вновь залечила раны, но бжезинские отказывают ей в цивилизаторской роли. Оно, может, и так, но вместо нее–то кто? Провозглашены два наследника, два устоя биполярной системы мира: США и СССР – цивилизации, которые несут в себе, соответственно, черты Запада и Востока.

То есть это надо понимать так, что и впрямь эта великая богатая страна на американском континенте, не слишком глубоко переварив культурные ценности Европы, вознамерилась щедро дарить миру свои концепции и свой образ жизни, например: фрейдизм, выродившийся в примитивный психоанализ, движение хиппи, таблетки ЛСД… А новейшая философия в муках разрешилась выкидышем: Герберт Маркузе, именующий себя марксистом и объявленный в Европе вождем «сердитых студентов», загорелся «гармонически соединить Маркса с Фрейдом». Это было поразительно: даже философия, всюду отличавшаяся независимостью, в Америке не смогла устоять перед модой. И этот марксист Маркузе и вовсе пустился во все тяжкие: объявил марксизм не вполне революционным и, бросив призыв к мировой революции, возложил надежды на маоизм – как на течение, не испорченное западной культурой.

Так кого же собралась цивилизовать Америка?

От общемировых проблем действительность неизменно возвращала нас к нашей отдельной жизни. Но нельзя было не видеть, что и она – часть мирового процесса.

Кафедральные дела шли своим чередом. В летние месяцы жизнь кафедры наполовину замирала. Из нашей группы в это время редко кто задерживался на факультете: кто уходил в отпуск, кто – в экспедицию, кто подключался к проведению студенческой практики. В рамках международного сотрудничества нашего Южного Человека занесло в Гвинею – в длительную командировку по налаживанию тамошней океанологии. Однажды мы читали его письмо:

«Ты спрашиваешь, какие впечатления об Африке? Сам знаешь, бывали мы и в местах более приятных для жизни… Здесь: бешеное солнце, удушающая жара, ливни, черное племя, пальмы, фикусы, тараканы и другая «экзотика» – уже не экзотика. Как там? Побывав в одном Конотопе, можно понять, как и чем живет Россия. Так и тут: не сокрыты за семью замками проблемы и дела Черной Африки. От страны к стране различия будут, но незначительные. Где–то больше воруют, где–то товаров меньше, где–то валюта устойчивее… Но Дух Африки присутствует везде и очень стойкий. Мы все чураемся высоких слов, но бывают моменты, когда скажешь себе: Родина у тебя – одна. Нам уже достаточно показали в наших странствиях – вот он, перед вами, этот прекрасный мир. Но где бы мы ни были и что бы с нами ни происходило, а наши серые проселки милее нашему сердцу.

Сейчас у меня и настроение, и восприятие действительности – на нуле. Надо бы пообщаться глаза в глаза, а не посредством бумаги. Пока приходится лишь об этом мечтать.

Порой ничего не хочется делать, даже думать. Ощущаю брожение в клетках мыслительных и одновременно знаю по опыту, что всё это никому не нужно. Мысли выльются в очередную словесную шелуху, а жизненные действия – в суету. Попробовать бы по общаться с Богом. Не знаю, как ты, а я иногда боюсь оглядываться. А смотреть вперед – еще страшнее…»

Ты молча курил. Это признание нам обоим было не в диковинку. Такие слова редко произносятся вслух. Они выливаются порой на бумагу – как в его письме – вдали от дома. И мы теперь, читая, с полным пониманием могли лишь посочувствовать собрату.

У нас тут была своя рутина. Ты был занят довольно хлопотным делом по курированию курсовых и дипломных студенческих проектов, приходилось заниматься некоторой поддержкой в завершении диссертаций «варягов», то есть не своих, сторонних соискателей. А работа над своей кандидатской двигалась урывками. И так – год за годом. И никто из нас не знал, что у тебя уже было неважно со здоровьем – о чем говорить ты не считал нужным. Вот так и бывает в нашей жизни: лишь с опозданием вспомнилась твоя, после очередной экспедиции мимоходом оброненная фраза: «Сердце что – то пошаливает…»

Время уходило… Невозвратимо.

Как – то засиделись мы с тобой дольше обыкновенного – рабочий день уже кончился. В коридоре стояла тишина: мимо, на выход уже прошли последние лаборанты с кафедры, а эта комната была тем хороша, что ключ от нее не надо было непременно сдавать на проходной вместе с ключами от помещений самой кафедры – для него внизу на доске был отдельный крючок с нашим номером.

За окном звенела капель, в открытую форточку, тесня папиросный дым, вливался пахнущий землей, тающим снегом прохладный воздух – стояла ранняя весна.

Говорили о том, о сём. Вдруг ты замолчал, глядя в окно – будто вспоминая что–то, потом пробормотал:

– Да, весна… Уж сколько их прошло…

Я ждал продолжения, но его не было. Услыхав характерное покашливание, понял, в чем дело. По опыту я знал – порой такое бывало: ты хочешь что–то сказать, но не решаешься. И я спросил:

– Вспомнилось что–то?

Ты как–то смутился, с усилием выдавил:

– Да нет, но… Впрочем, не знаю, как сказать…

И снова замолчал. Я стал заводиться.

– Слушай… Мы ж с тобой вроде не совсем чужие.

Ты смутился еще больше, сказал со вздохом:

– Да, знаешь, рассказ я написал, вот что.

От изумления (уж сколько лет знакомы! плавали вместе! и никогда ни одним словом ты не заикнулся о пробах пера!) у меня сорвалось с языка:

– Ну прекрасно! Наверно, весна…

– Да нет, написал–то я год назад.

– Год назад?! – (я живо представил тебя в редакции и чью–нибудь гнусную, фальшивую рожу напротив…) – Ты показывал кому–нибудь?

– Ну уж…Нет! Об этом я и не думал. Вот сам не знаю, как всё вышло…

– Да мне–то, мне – ты уж мог бы показать!

– Да я хотел… – ты виновато улыбнулся. – Но потом, думаю, пускай полежит немного.

– Немного?! Целый–то год?

– Да что! Зато вот недавно посмотрел – вроде ничего… Не знаю…

Я попросил завтра же принести рассказ и сильно разволновался от всего этого. Дома беспокойство мое усилилось. Я подумал со страхом: однажды ты пожаловался, что писать что–нибудь, даже письма, для тебя – полная мука; ведь в случае чего, я не смогу, наверно, выложить тебе свое откровенное мнение…

Но как же я обрадовался, что ошибся в своих страхах! Что же я прочитал?

Эта бесхитростно написанная история произвела на меня потрясающее впечатление. Мне пришлось второй раз, уже внимательнее, прочесть ее, чтобы как следует прочувствовать, чем она так пленяет. Написанная скупым, даже бледным, языком и лишенная вовсе каких бы то ни было украшений, она каким–то образом крепко западáла в душу, а все персонажи возникали перед глазами, как живые. Но ведь это и есть волшебная тайна искусства!

И – как в известном доме Облонских – всё смешалось в душе моей: удовольствие оттого, что страхи мои оказались напрасными; радость от такой твоей удачи; печаль, что не выпало случая прочесть рассказ раньше и что он зря пролежал целый год.

Я с жаром принялся доказывать тебе, что его надо обязательно предложить какому–нибудь журналу. Ты даже слегка растерялся от такого поворота дела, сказал, что это надо обдумать. Но для обдумывания времени не оставалось. Случилась беда: ты слег в больницу с инфарктом.

И я задался целью: во что бы то ни стало добиться публикации. Я сказал себе: надо заставить тех, от кого это зависит, чтоб напечатали. Я кинулся в журнал «Нева», оставил для прочтения. При повторном моем визите завотделом прозы повздыхал, поинтересовался, почему отсутствует сам автор, потом перевел разговор на известные рельсы – о детской тематике. С удовольствием отметив про себя, что о недостатках и речи нет, я пустился в рассуждения об относительности всякого тематического деления живой жизни, в которой всё – вместе и ничего – отдельно. И если задаться целью делить – это всё равно, что резать на куски…

Завотделом как–то странно посмотрел на меня и сказал:

– Зависело бы это от меня, я бы рассказ напечатал. Но в нашем журнале он не пойдет.

– Но почему всё же?

– Хорошо, я вам скажу. Но с одним условием – это останется между нами.

Удивившись, но оценив этот жест, я заверил его в том и насторожился. Всё же нечасто такие люди идут на откровенность. Но, может быть, это просто очередная уловка из тех, на которые столь горазды редакционные жуки?..

– Рассказ был представлен Главному, он его прочитал. И он против публикации. Так что…

– Можно узнать, причина известна?

– Да, но это…

Он замолчал, о чем–то раздумывая.

– Но мы же условились, можете твердо на меня рассчитывать.

– Ну хорошо, – сказал он со вздохом, выдвинул ящик стола и, покопавшись там, достал и протянул мне листок писчей бумаги. На нем синим карандашом крупными, размашистыми буквами было написано: «Рассказ неплохой – ну и что? Кто этот автор? Я такого не знаю.» Ниже стояла подпись Главного.

На какое–то время я потерял дар речи. Ну и что? Ничтоже сумняшеся, Главный откровенно высказался, что он допускает в печать лишь кого–то из тех, кого он знает. И ему наплевать на вещь в себе. Ему подавай имя. И в этом конкретном случае уже ничего не изменишь. Но этот интеллигентный сотрудник, сидящий напротив, похоже, и в самом деле тут не при чем. Не сам же он писал эту записку! Зачем это ему?

– Послушайте, – сказал я. – В каждом монастыре свой устав, я понимаю. Но на этом листке содержится похвала рассказу, которая сейчас очень важна для автора. Он недавно вышел из больницы. И, если я ему изложу даже всё как есть, он может подумать, что я просто его утешаю и не поверит… Не могли бы вы, скажем, до завтра дать записку – единственно для того, чтоб показать человеку? И я тут же вернусь, чтоб передать ее вам из рук в руки в целости и сохранности… Больше ее никто не увидит, даю слово.

– Записка приватная, и я вообще не должен был показывать ее кому бы то ни было…

– Кроме нас троих, об этом не будет знать никто, это я вам обещаю.

Он посмотрел мне прямо в глаза усталым взглядом.

– Ну хорошо. Привозить ее, пожалуй, не стоит. Дайте мне только слово, что после всего тут же ее уничтожите.

– Клянусь, – сказал я, а в голове мелькнуло: «Господи! Какой дичью иногда приходится заниматься!»

– Я вам верю, – подытожил он. – Но если и вы верите моему опыту, отнесите рассказ в «Костер». Думаю, там его напечатают.

С тем мы и расстались, а на следующий день я позвонил ему и, поблагодарив еще раз, сообщил, что всё, о чем договорились, выполнил.

А совет его оказался дельным: рассказ действительно напечатали в «Костре». И как приятно было видеть твое сияющее лицо и слышать воодушевленные речи, что в голове у тебя еще есть сюжеты и теперь ты сможешь заняться ими, находясь на лечении.

По тем временам это был очень редкий случай, когда приняли и напечатали произведение, поступившее с улицы. Да и вообще, надо сказать, тогда всё же было не так уж много людей, отваживавшихся брать в руки перо. Это нынче в России все пишут, куда ни плюнь – в писателя попадешь. Само по себе явление это замечательное – говорящее о том, что не умирает слово, раз прикипело к нему столько народу (разумеется, речь идет не о тех, чей словарь убог или не может обойтись без мата).

А твой рассказ – пример подлинного творчества, и я счастлив предложить его читателю и поместить здесь.

Шахматы

Сегодня первый радостный день: я покупаю шахматы. Наконец–то мать смогла уделить из своей зарплаты необходимую сумму. Уходя на работу, она оставила деньги на столе. Две серенькие десятирублевые бумажки, одна новая трехрублевая с красноармейцем в довоенной каске и с винтовкой за плечом, помятый рубль и две монетки. Рядом записка с наставлением, что и когда есть. И чего писать? Едим каждый день одно и то же: на обед – суп, на второе – картошка, на ужин – опять картошка и чай.

Магазин близко. Надо пересечь пустырь перед домом и перейти трамвайную линию. Нынче на пустыре снег местами сошел, обнажив грязные проталины.