- -
- 100%
- +
"Кто бы это мог быть? Я в этих краях никого не знаю, и меня никто... А если это оборотни? Так быстро? Вряд ли они уже успели бы нас догнать. И зачем им меня звать? И куда они выступают? И почему я от этого должен торопиться? Как же, сейчас возьму и приду. Ждите."
Показалось, что очередной выкрик прозвучал совсем рядом, и Ванюша, во избежание чего бы то ни было, исключительно на всякий случай, быстро юркнул под ближайший малиновый куст, прихватив с собой и свою ношу.
– Ой, – отчетливо произнес куст.
Иван застыл.
– Зачем вы толкаетесь? – выразительно поинтересовался куст.
– У меня кинжал, – осторожно соврал Иван.
– А у меня – армия.
И тут только царевич углядел, что справа от него, на корточках, сидит человек в зеленом кафтане и маленькой зеленой круглой шапочке, и лицо у него тоже зеленоватого оттенка. Большие влажные карие глаза выжидательно смотрели на пришельца.
– Так это вас ищут?
– Меня.
– Вы – Иван? Вы – генерал?
– Да, я Иван. Нет, я не генерал. Скорее наоборот.
– Наоборот генерала – это кто?
– Пленный. Заложник. Проводник. Они пришли ко мне домой и сказали, что если я провожу их до Лукоморья, то они за это мне ничего не сделают. Они хотели пройти тайными тропами и напасть на столицу внезапно. Кто-то сказал им, что никто не знает здешних мест лучше меня. И я действительно их не знаю.
– Так они захватили вас в плен?! – королевич Елисей внутри Ивана встрепенулся, как старый конь при звуке боевой трубы. – Я вас спасу. Мы предупредим царя, и наша армия разобьет их в пух и прах! Следуйте за мной, – и он театральным жестом отшвырнул от себя хворост.
– Спасибо, но я бы этого не хотел.
– Чего не хотели?
– Ничего из предложенного вами, молодой человек. Ни следовать, ни разбивать. Они, в общем-то, неплохие ребята, и за год я к ним почти привык, как к родным.
– Поче... Сколько?
– Да, юноша. Вот уже год, как я вожу их тайными тропами вокруг своей деревни. Как давно это началось!... И я даже уже привык, что они называют меня Иваном... А тут вы напомнили мне снова всю эту историю с начала...
– А разве...
– Нет, юноша, я просто ждал настоящего Ивана у него дома, когда за ним пришли валенцы и спросили, не я ли буду Иван. Я сразу заподозрил, что они затевают что-то нехорошее, и пожалел соседа – у него тогда было девять детей, а я – вдовец, и дети у меня уже взрослые, и я сказал, да, это я, я есть Иван, я сделаю вам хорошо, пойдемте, куда вас отвести...
– Но тогда же вы – герой!
– Иван!
– Где вы, почтенный? – раздалось совсем близко.
– Ну, мне пора, – поднялся мужичок, поддергивая штаны. – Я не хочу, чтобы они вас таки видели, молодой человек. Им еще рано.
– То есть, как? Почему не хотите? Почему рано? Кто вы тогда на самом деле? Из какой вы деревни? – забросал царевич вопросами уходящего проводника. – Как вас зовут? Как вас по-настоящему зовут?...
Уважаемый!... Почтенный!!!... Постойте!... Не слышит...
– Моисей... – вдруг слабо донеслось до него.
* * *
На второй день вечером, абсолютно без приключений прибыв к границе Лукоморья, Ярославна высадила ребят на краю леса, метрах в ста от дороги, и в стольких же – от большого добротного постоялого двора в полукилометре от маленькой деревушки. Подарив на прощанье им обоим амулеты, позволяющие понимать и разговаривать на любом существующем языке, чмокнув брата в макушку, а зардевшегося Ивана – в губы, ведьма вскочила в свою боевую ступу, гикнула, свистнула, и весь порожний теперь караван умчался, дав на прощанье широкий круг над головами наших искателей приключений на определенные части своей анатомии.
На постоялый двор "Козьма Скоробогатый" тяжело груженые друзья ввалились, ловя ноздрями витавшие вокруг ароматы кухни и предвкушая огромный аппетитный ужин.
Результаты превзошли все ожидания. Едва хозяин увидел утомленных и проголодавшихся путешественников, он сорвался с места и мигом подлетел к ним, подхватив из ослабевших рук царевича узлы с багажом.
– Чего изволите, господа хорошие? – изо всех пор его заплывшего жиром лица гостеприимство буквально сочилось, а уголки рта уползли в район ушей, и все еще не остановили свое перемещение. Его более чем округлая фигура не просто говорила, а излагала в мельчайших подробностях фирменное меню заведения, изобилующее жирами, углеводами и пережаренным маслом.
Волк вальяжно ухнул свою часть поклажи на пол, подбоченился, отставив правую ногу, и, прищелкнув пальцами, произнес:
– Все!
– Будет исполнено, – прогнулся хозяин и гаркнул:
– Марьяна! Все, что есть – мечи на стол! Баре ждать не любят!
– Гут, – удовлетворенно кивнул Серый, подмигнул Ивану – мол, учись, как надо. – А теперь веди нас наверх, покажи нам наши комнаты. Самые лучшие!
– Пожалте, господа, пожалте, хорошие, – и хозяин, как мячик, выпущенный из катапульты, помчался вверх по винтовой лестнице, гремя ключами на ходу.
Номера Волка и Ивана были рядом, в самом конце длинного коридора. В обеих комнатах было по большому окну, выходящему во двор, широкой мягкой кровати с балдахином, тумбочке, столу и резному гардеробу необъятных размеров. Стены были оклеены голубыми полосатыми обоями в веселенький желтенький цветочек.
– Гут, – еще раз похвалил Серый, окинув обстановку прищуренным глазом знатока. – А что, хозяин, можно ли купить у тебя коней? Хороших, конечно.
– Можно, можно, господа хорошие, отчего же нельзя, – взмахнул пухлыми ручищам пан Козьма, как он успел представиться. – Есть у меня коники, как специально для вас берегу. Молодые, горячие...
Царевич вздрогнул.
– ...звери, а не коники! Всего за ничего уступлю, сущие пустяки. За таких коников – это вообще даром!...
– Ладно, – важно промолвил Серый. – После ужина посмотрим. Или утром. Да смотри, утром нас не буди, как встанем – так встанем. Но завтрак чтобы горячий был. И побольше.
– Как прикажете, господа хорошие. Ваша воля, пане, – снова раскланялся пан Козьма.
Ужин был хорош. Хозяин собственноручно подкладывал гостям все новые и новые блюда, на все лады живописуя их достоинства. Впрочем, друзей не надо было долго уговаривать. Должное восхитительной, хоть и чересчур пряной кухне "Козьмы Скоробогатого", а также его фирменной сливовой наливке они отдали от всей души, и даже не заметили, как разомлели, как усталость и истома разлились по телу, а глаза начали сами собой закрываться.
Тряхнув головой, Волк вскинулся с усилием:
– Все, хозяин, спасибо твоему дому, а хватит нам откушивать, пора на покой. За ужин завтра рассчитаемся, за все вместе.
– Как изволят пане, – склонил толстый загривок пан Козьма. – А вот давайте только на прощание... перед сном, то есть, попробуйте еще наш паприкашик из зайчика с перечным соусом... Марьяна у нас такая мастерица на энти штучки, чудо-девка...
И тут же крикнул:
– Марьяна, господам в нумера водички в кувшинах поставь, а то поди, небось, ночью им попить захочется с твоих перецев-то! Да кружки не забудь, растяпа!
– Почему она у вас все время молчит? – спросил Иван.
– Да немая она от рождения, вот, из милости только взял, душа у меня добрая, от того и страдаю, от доброты своей да доверчивости.
– Взял, да не прогадал, – полупьяно ухмыльнулся Волк. – С такой стряпухой от постояльцев, поди, отбоя нет?
И только тут он заметил, что те немногие крестьяне, что сидели в общем зале с вечера, потягивая наливку, куда-то уже запропали, а за окошками – чернота непроглядная, и только слышно, как где-то во дворе работники задают корм скоту да носят воду.
– Слушай, Сергий, кажется мы немного припозднились, – ткнул Иван его локтем в бок. – Хозяева уже спать хотят, да и нам пора, мне кажется...
– Все, все... Уходим. По коням, Иванушка! Айда за мной, на боковую!
Снилась отроку Сергию пустыня Самум. Палящая жара – снаружи и изнутри. Воды! Воды! Хоть каплю воды! От невыносимого зноя плавился песок и тек по каменному дну золотистыми ручьями. Попробовал Серый отхлебнуть из того ручья – и слезы брызнули из глаз – обжигающий вкус перца опалил ему рот и глотку, и в желудке разгорелся перцовый пожар, мгновенно охвативший все тело...
С душераздирающим стоном Волк сел в кровати.
– Хозяин... Каналья... Чтоб тебя на том свете так потчевали...
И тут он вспомнил про кувшин, который должен находиться где-то тут, в комнате – он ясно помнил, как вчера вечером пан Козьма приказал немой служанке... да, Марьяне... принести и поставить им в комнаты по кувшину с водой. И по кружке. Впрочем, если он доберется до кувшина, то кружка ему не понадобится. В этом он был абсолютно уверен.
Чиркнув спичкой, Серый сразу обнаружил свечку, кувшин и кружку. Все было заботливо расставлено на прикроватной тумбочке – только руку протяни. Подпалив фитилек, Серый с блаженно улыбкой предвкушения ухватил кувшин двумя руками, и вдруг ему почудилось... или нет... что из-за стены, из Ивановой комнаты, доносятся какие-то непонятные звуки. То ли топает кто-то, то ли что-то падает... Кто-то вскрикнул...
Отшвырнув кувшин в угол, одним прыжком очутился он на ногах и, подхватив на ходу свой меч, как был, в одной рубахе, кинулся в коридор. Толкнул дверь номера Ивана – заперто. Изнутри. Как он ему и наказывал.
– Иван! – громким шепотом позвал Волк.
Никто не отозвался. До слуха Серого донеслась какая-то возня, сдавленный хрип, что-то с грохотом упало.
Не раздумывая больше ни секунды, Серый разбежался, и изо всех сил налетел на дверь плечом. И присел.
"Сломал!!! О-у-у-у!!! Больно-то как! Ой-е-е-е!!!"
Дверь даже не дрогнула.
Тогда, перехватив меч в здоровую руку, парнишка сделал то, что надо было делать сразу, подскажи ему это основательно залитые сливянкой мозги.
В считанные секунды дверь и запиравшая ее изнутри щеколда были изрублены в щепы. С мечом наготове, ворвался Серый в комнатку, сделал несколько выпадов, упал, перекатился в угол, вскочил на ноги, выставив меч вперед, и огляделся.
Никого.
Комната была пуста. На полу валялась опрокинутая тумбочка.
При слабо мерцающем огоньке свечи он еще раз внимательно оглядел все вокруг. Ни одной живой души. И ни следа Ивана.
Откуда-то снизу доносился шум и топот – наверно, потревоженный хозяин или работники собирались прибыть на место происшествия. Если тут что-то произошло. Что же здесь произошло? Где царевич?
– Иван! – еще раз позвал Серый, и чуть не взвизгнул.
В голую коленку ему ткнулось что-то холодное и влажное.
– М-ме!
В коридоре послышался топот нескольких пар ног. У комнаты Серого шаги приостановились, как будто люди заглядывали внутрь, потом дверной проем загородила чья-то массивная фигура, потом еще одна, и еще.
– Эй, где вы там? – рявкнул голос пана Козьмы.
– А добавить "господа хорошие"? – не удержался Серый.
И тут же пожалел об этом.
Что-то просвистело в сантиметре от его щеки. Отчаянно звякнуло разбитое стекло у него за спиной.
Арбалеты!
– Целься лучше! Давай следующий!
Вторая стрела вонзилась в подоконник. Если бы Волк еще стоял там, она пригвоздила бы его намертво. Но мгновением раньше, все еще сжимая в левой руке меч, он в сальто вылетел из окна, выбивая спиной остатки стекла, и пропал во тьме.
* * *
С первыми лучами солнца начиналось утро в Леопольдовке. Орали петухи. Хлопали ворота, выпуская скотину на пастбище. Хлопал кнут пастуха. Хлопала глазами тетка Серапея, недоверчиво разглядывая сушившееся на веревке во дворе белье. Или, вернее, то, что от него осталось.
Резкий, ушераздирающий звук, какой обычно издает циркулярная пила при распилке дерева кебрачо, заставил петухов умолкнуть, ворота – распахнуться настежь, а пастуха – подпрыгнуть и выронить кнут.
– Украли-и-и-и-и-и-иииии!!!!!.....
* * *
Немая девка Марьяна, стряпуха и прислужница с постоялого двора «Козьма Скоробогатый», с покупками вышла из деревни. Когда она проходила мимо ореховых кустов, росших как раз на полпути между деревней и двором, кто-то сильный и ловкий заломил ей руку за спину, приставил к горлу что-то острое и затащил в зеленые насаждения. Она обреченно вздохнула и приготовилась к самому лучшему.
– Не оборачивайся, – дохнули ей в ухо перегаром. – Ты родом не из этой деревни? Если "да" – кивни, "нет" – мотни головой.
Марьяна осталась неподвижной.
– Ну, гово... В смысле, кивай! Из этой или... А, понял. Попробуем по другому. Ты родом из другой деревни?
Кивок.
– Родственники там остались?
Качание.
– Ладно, все равно. Слушай меня внимательно, два раза повторять не буду. Сейчас ты, никуда не заходя, отправишься в свою родную деревню, где бы она не находилась, или в любую другую, или к черту на кулички, и вернешься сюда, если захочешь, не раньше, чем через неделю. О нашей встрече никому не... А, ну, это и так ясно. Ты меня поняла?
Кивок.
– Ты это сделаешь?
Качание.
В голосе зазвучала сталь.
– Или через минуту ты уходишь из этих мест на все четыре стороны, или через две минуты я отрежу тебе голову. У меня сегодня очень плохое настроение, ей Богу.
Из-под лезвия выступили капельки крови.
– Ты мне веришь?
Энергичный кивок.
– Ты сделаешь, как я тебе сказал?
Два энергичных кивка.
– Гут.
* * *
Пан Козьма оторвался от пересчитывания денег и уставился на робко топтавшуюся в дверях девочку лет четырнадцати-пятнадцати в застиранном сарафане и рубашке, размеров на пять больше, чем их хозяйка. Темно-русые волосы были заплетены в нелепую косичку с мышиный хвостик, перетянутую кожаным ремешком.
– Ну, чего тебе?
В ответ на него глянули широко распахнутые доверчивые серые глаза.
– Вы – пан Козьма?
– Да, я. Что ты хотела?
– Я – четвероюродная сестра вашей прислужницы Марьяны. Я только этим утром пришла в Леопольдовку, чтобы разыскать ее и сообщить одну очень важную новость из дома – ее единственная прабабушка при смерти, и хотела бы повидать свою правнучку перед тем, как навеки закроются ее слепые очи. Я встретила Марьяну, когда она выходила из лавки, и она сразу же, не теряя ни минуты, помчалась в родную деревню.
– Да?
– Да, и очень быстро, она не хотела бы опоздать, чтобы потом навеки корить себя, что была недостаточно тороплива.
– Ну, и?...
– Перед тем, как умчаться прочь, она попросила меня передать вам вот это, – и девочка протянула корзину с товаром толстому трактирщику.
– Попросила?
– Ну, не то, чтобы попросила, а сунула корзину мне в руки и толкнула в направлении вашего хозяйства, – пояснила девочка.
– Я и не знал, что у нее есть родня, – проговорил пан Козьма, перебирая и пристально рассматривая покупки.
– Вот, есть...
– А сдача где?
– Какая сдача? – огромные глаза излучали искренность и непонимание.
Трактирщик внезапно выбросил вперед руку и схватил девочку за запястье.
– Такая сдача. Тридцать копеек. Она ее тебе не передала разве?
– Н-нет...
– Или передала? – изогнувшись всей тушей, пан Козьма впился взглядом в испуганное лицо девчушки.
– Нет, она мне ничего не передавала, честное слово!
– А откуда я знаю, может, ты врешь. Г-гы! Честное слово! – почему-то толстяка это рассмешило.
– Нет, дяденька, я правду говорю. Она отдала мне корзину, сказала... ну, объяснила, что вернется не раньше, чем через две недели, и убежала...
– Вернется, значит, говоришь... А, может, не вернется. А тридцать копеек моих пропадут. И готовить-стирать-убирать кто мне тут будет? Где я еще возьму такую д... такого делового работника, а?
– Не знаю, дяденька...
– Не знаю... – ворчливо передразнил ее трактирщик. – А я вот знаю. Раз ты ей родственница, раз по твоей милости я ее лишился на две недели, и тридцати копеек тоже, вот и будешь ты за нее это время отрабатывать. И тридцать копеек.
– Так ведь, дяденька... – девчонка испуганно рванулась.
– И, к тому же, ты же не хочешь, чтобы я уволил Марьяну, и на ее место взял другую, а, девушка?
– Нет, но я...
– Ты же любишь свою тр... шес... пя... четвероюродную сестру?
– Да...
– Вот и прекрасно. А сейчас ступай, приготовь нам завтрак, а потом накорми скотину, почисти стойла, наноси воды. Приедет мясник с помощником за скотом – проводи их сюда, ко мне. Сразу подай чаю с сахаром. И сама на кухне можешь попить. Я ведь добрый и заботливый хозяин, если все делается по-моему, и не задаются лишние вопросы, – с этими словами пан Козьма с силой стиснул руку девчушки так, что на глазах ее выступили слезы. – Понятно?
– Да...
– И называй меня "хозяин".
– Да... хозяин...
– Хорошая девочка. Кухня вон там, направо.
Она повернулась, чтобы пойти, но он окликнул ее.
– А как звать-то тебя, девица?
Прекрасные серые глаза, полные слез, доверчиво взглянули на него.
– Аленушка...
Коровы были на пастбище. Лошади ели сено. Овцы ели сено. Свиньи сено почему-то не ели. Оставались козы – и все.
Серый бросил в загородку с козами пару охапок сена, потом, подумав, еще одну. Вертлявое настырное стадо бросилось к завтраку, отталкивая друг друга, и он с облегчением вздохнул. Оказывается, что отсутствием аппетита страдали только свиньи. Хоть животные и принадлежали этому гнусному Козьме, Волк, в глубине души был добрым человеком, и не хотел морить голодом ни в чем не повинную скотину.
Он уже хотел уйти, как вдруг его внимание привлек снежно-белый козленок, привязанный в глубине загородки. Он не мог приблизиться к кормушке – веревка была слишком короткой – и не стремился к этому. Он лежал по собачьи, на животе, вытянув передние ножки и положив на них голову, и из выразительных серых глаз медленно катились крупные слезы.
Острая жалость как шилом кольнула сердце Серого, и он одним махом перескочил через заборчик и оказался в загоне.
Первым делом он отвязал с шеи козленка веревку. Животное приподнялось, коротко глянуло на него мутными от слез глазами, и снова безжизненно опустило голову.
– Ну, иди, поешь, бедолага, не расстраивайся, все будет хорошо, – неуклюже-ласково погладил по рогатому лбу животину Волк. И явно не ожидал такой реакции на свои неловкие утешения.
Козленок мгновенно вскочил на ноги, дико оглянулся, затем уставился прямо ему в лицо, мотая башкой, как будто для того, чтобы согнать слезы, а потом внезапно ухватил зубами торчащие концы Сергиева Аленушкиного Серапеиного платка и изо всех сил дернул, да так, что сорвал его с головы своего утешителя.
Из горла козленка вырвалось торжествующе-счастливое "М-ме!!!", и от переполнявшей его маленькую козлинную душу радости перекувыркнулся он через голову три раза, и растянулся среди сена, перепуганных коз и неубранного навоза перед остолбеневшим Серым Иван-царевич собственной человеческой персоной.
– Иван! Иванушка! Чтоб я сдох – Иванушка!!!
Сильные руки подхватили царевича, поставили на ноги и облапили так, что ребра захрустели.
– Иван! Иванко! Ну и напугал же ты меня, черт полосатый! Я же думал, с ума сойду! Был человек – и нет человека!
– Сергий! Как я рад тебя видеть! Я думал, что бросил ты меня, или убили тебя, или заколдовали тоже...
– Что ты такое городишь, царский сын! Как я тебя могу бросить?! Разве не друзья мы? Разве я не обещал, что буду с тобой, пока мы твою птичку не добудем? Разве не говорил, что пойду за тебя в огонь и в воду?
– Вообще-то, нет...
– Но подразумевал.
– А-а...
– А что вообще случилось-то, Иванушка? Одну минуту тут козленок на привязи, другую – ты носом навоз роешь. И куда ты подевался тогда, ночью? Чую я, что змеюка эта трактирщик тут лапу свою нечистую волосатую приложил, а понять, в чем дело – не могу. Я ведь волшебников за версту чую, с закрытыми глазами в толпе узнаю, а тут – ничего. Нет у него дара. И у работников его нет. Не мог он тебя вот просто так заколдовать!
– Не мог бы – не заколдовал, – хмуро возразил Иван. – А как – я и сам толком не понял. Помню, как по комнатам мы с тобой разошлись. Помню, как ночью с Марьяниной стряпни пить захотел – страсть. Зажег свечку, прихлебнул из кувшина, и... – царевича передернуло.
– Что случилось?
– Я даже не понял, как все и произошло. Вот как ты сказал – одну минуту человек, другую – маленький такой, на четвереньках, и слово сказать не могу – как ни силюсь, а все какое-то меканье получается. Хочешь, смейся надо мной, Сергий, а только мне так страшно никогда еще в жизни не было. Сообразил я, что задвижку открыть надо, тебя разбудить, а не могу никак – рук-то нет, копыта... Заметался я тогда...
Волк схватил Иванушку за плечи, заглянул в лицо, и облапил пуще прежнего.
– Это ты, царевич, надо мной, дураком полупьяным, смейся... Ты ведь своими прыжками тогда, может, мне жизнь спас. Может, если бы не ты – неизвестно, что со мной бы было. Я ведь также от жажды проснулся, только попить захотел – да твои скачки услышал...
Серый осекся, Иван вырвался из его объятий, и глаза их встретились.
– Вода! – выдохнули они в один голос.
– Но откуда? Как? – недоуменно взмахнул руками Волк. – Наговорить на воду, конечно, можно, но ведь такое мощное заклинание не каждый волшебник сможет осилить, а тут – трактирщик сиволапый! Ну не мог он этого сделать, не мог, чем хочешь поклянусь!
– Постой, – ухватил его за запястье Иванушка. – Конечно, это ерунда, сказки детские...
– Говори.
– Да нет, глупости конечно... Но я слышал от своей няньки в детстве, что в ее родной деревне жила одна старуха, сестра подруги которой знала одного ямщика, который однажды вез человека, который был знаком с одним... Короче, нечто похожее однажды случилось с одной девочкой оттого, что она попила воды из следа, оставленного то ли свиньей, то ли медведем...
– Из следа?... Воды попила?...
– Ну да... Я же говорю – чепуха какая-то, просто к слову пришлось, вспомнилось... Вот была бы здесь Ярославна – она бы быстро во всем разобралась.
– Если бы сеструха моя была здесь – такого вообще бы не случилось, – угрюмо изрек Волк. – А насчет следа – возможно, в этом что-то и есть... Знаешь, есть у меня одна мыслишка... Посиди-ка ты пока здесь, а я все хозяйство евойное хорошенько обойду. Да смотри, отсюда – ни шагу, – Серый повязал заново платочек и двинулся к загородке.
– Стой! – вдруг ухватил его за сарафан Иван. – Какой же я низкий эгоист!
– Да? – обернулся Волк.
– Да. Самое-то главное я забыл. Ты знаешь, что он так поступает с каждым богатым путником, который у него останавливается?
– Что-о?!
– Все козы, овцы, коровы, свиньи здесь – это все когда-то были люди. Он их всех заколдовал – кого раньше, кого позже. Чем дольше человек находится в зверином обличии, тем больше становится похожим на самое обыкновенное животное, и потом уже сам не может вспомнить, что раньше он был кем-то другим.
– А ты откуда знаешь?
– Видишь – вон там, в загоне напротив, баран на нас смотрит?
Серый оглянулся – действительно, черный баран, приподнявшись на задние ноги, неотрывно следил за ними, беззвучно раскрывая рот и, казалось, хотел что-то сказать.
– Это лукоморский купец, Демьян Епифанов, их торговый дом – один из самых богатых у нас. Его превратили около недели назад. Он и его приказчики ехали домой из Вамаяси с товаром. Их Козьма сделал жеребцами, вон они, буланый и соловой, там, подальше, видишь?
– А хороши...
Царевич метнул на друга гневный взгляд.
– Шучу, – пожал плечами Волк.
– Они уже стали забывать, что еще неделю назад они были людьми, видишь? Они на нас не реагируют. Демьян сказал, что они сразу впали в отчаяние, и полное превращение закончилось быстрее. А он сопротивлялся, поэтому смог пока сохранить в себе человеческое. Был еще возчик, ему показалось, что его превратили в быка, но после той ночи он его больше не видел.
– Ну, трактирщик... Козьма, значит. Скоробогатый, – в голосе отрока Сергия зазвучали нехорошие нотки; нотки, которые обычно слышатся в звоне острой стали и предсмертных хрипах. – Ну, держись, лапик, рассердил ты меня теперь по-настоящему. Я, конечно, и сам не подарок, но тут дело другое. Ты знаешь, что он потом этих людей на мясо продает?
– Не может быть! – Иван задохнулся от ярости. – Ну, подлюга, берегись, – и вихрем, одним прыжком, перемахнул через ограду, сорвав на лету со стены топор.
– Стой, Иванко, не торопись, – ухватила его за плечо железная рука Серого.
Посетителей в трактире не было, и хозяин с двумя шкафоподобными работникам уселись обедать прямо в общем зале. Аленушка с поклоном принесла им похлебку, нарезала горку хлеба на столе.
– Что, мясник еще не приезжал?
– Нет, хозяин, не было...
"И не будет," – с мрачным удовлетворением договорил про себя Серый. После того, как у мясников, перехваченных метрах в ста от трактирщицкого имения, многозначительно помахали под носом топором, вряд ли они еще когда-нибудь вернутся в эту деревню. И не пожалеют.