Осетины молятся стоя

Услышав такие необычные вопросы из уст своего прораба, Тотраз от удивления застыл. Через секунду придя в себя, он слегка кашлянул, прочищая вдруг осипшее горло, и снова взглянул на Урызмага.

— «Да-а-а… Вопрос…» — старик нервно побарабанил пальцами по коленям и тяжело выдохнул: — «Тут можно отвечать долго, а можно и коротко… Бога в нас не стало, парень, Бога…»

— «А был?..» — Урызмаг приподнял уголок рта.

— «Был!.. И пока он был — равных нам не было!.. А потом — головка закружилась…» — уверенно закивал старик.

— «А теперь что?.. Выходит, пропадать?..» — огорчённо приподнял плечи прораб.

— «Зачем — пропадать?.. Возвращать!.. Только не нужно путать Бога с волшебной палочкой: помолился — и в «дамки»!.. Тут нужно душу менять, а не изображать порядочность. А это трудно… очень трудно…» — закончил Тотраз сокрушённо.

— «И?..» — вопросительно протянул Урызмаг.

— «Никаких «и»! Меняться — и всё! Иначе не выжить», — категорично взмахнул рукой старик.

— «Как?..» — с сарказмом спросил прораб.

— «Вот чего не знаю, того не знаю... Как старший, я вижу, чего нам не хватает, а вот как это возвращать — решать вам, молодым... Условия-то нынче изменились», — Тотраз хитро прищурил направленный на собеседника взгляд.

— «Ты прям как Бека — всё в Бога упираешь!..» — усмехнулся Урызмаг.

— «В него, родного, в него... Как по-другому нам извести всех этих „Солтанов“? С „собачьей скалы“ сбрасывать, что ли?..» — с такой же усмешкой ответил старик, качая головой.

— «Ладно, Тотраз... Спасибо! Я тебя понял. Будем думать», — Урызмаг примирительно улыбнулся своему старшему товарищу.

— «Не переживай, мы народ мудрый, скоро всё поймём. А когда поймём — всё понесётся с быстротой лавины. Тогда — только держись!» — старик встал и обнадёживающе похлопал по плечу Урызмага. — «Но потрудиться придётся... Ладно, я пошёл, а то, пока не настали эти благословенные времена, за нашими людьми нужен глаз да глаз. Ещё раз спасибо! Да поможет всем нам Бог!» — с нажимом закончил старик и, снова надев на серую кепку оранжевую строительную каску, степенно вышел из прорабского вагончика.

Оставшись в одиночестве, Урызмаг довольно заулыбался. Он очень любил Тотраза. Только тот мог с такой простотой и точностью вести самую сложную беседу, совершенно не претендуя на высокое звание мудреца. Урызмагу это очень нравилось.

Проводив старика, он вернулся за стол, сел и снова откинулся на спинку стула. Ему стало гораздо легче. Впереди забрезжил пусть пока ещё не очень ясный, но всё же просвет.

Глава 8

Бек спокойно жевал постную кашу, когда со двора донёсся чей-то неясный возглас, который сразу же был перебит угрожающим собачьим лаем. Мужчина медленно положил ложку на блюдо и повернул голову в сторону кухни. Оттуда мелкой, шаркающей походкой уже торопилась к выходу Даткин. Через мгновение послышался щелчок врезного замка и негромкий звук открываемой двери. Ещё через мгновение она снова хлопнула, и до слуха старика донеслись негромкие голоса.

«Заходи, прошу тебя, Хамурза!.. Милости просим. Хозяин в гостиной», — приветливый тон супруги заставил Бека покачать головой и усмехнуться. Даткин не любила этого заносчивого Хамурзу, считающего себя самым авторитетным жителем аула, но обычай требовал традиционной вежливости.

Дверь гостиной широко распахнулась, и через порог нарочито торжественно шагнул высокий дородный мужчина с бледным, холёным лицом. Хозяин встал из-за стола и, как полагается, шагнул навстречу вошедшему.

«Гость — божий гость!..» — произнёс он, крепко пожимая руку визитёру, уже догадываясь, что сейчас состоится непростой разговор. Он знал, что его требование собрать на завтра сельский сход вызовет у некоторых жителей села определённую реакцию, но что это случится так скоро, не предполагал. Даткин вышла из кухни с подносом, на котором стояли тарелки с пирогами и нарезанным мясом. Небольшой кувшин осетинского пива посередине подноса находился в окружении трёх небольших стаканчиков. Оставив всё это на трёхногом фынге, она бесшумно исчезла.

— «Ничего… Быстро сообразили!..» — подумал Бека, подвигая гостю невысокий стул с резной спинкой.

Усевшись с гостем за стол, Бека налил домашнее пенистое пиво и, подав его гостю, замер в ожидании. Хамурза взял стакан, театрально поднял глаза к потолку и, чуть помолчав, начал неторопливо молиться.

— «Счастья и мира этому дому!.. Да благословит вас Создатель! Да будете счастливы вы и ваши потомки!.. Аминь!..»

Закончив молитву, он опустошил стакан и поставил его на отполированную поверхность столика. Бека тут же положил ему в тарелку кусок хорошо проваренного мяса и пирог с сыром.

— «Поешь, Хамурза, окажи милость», — ровным голосом произнес старик, стараясь придать лицу более добродушное выражение. — «Оцени талант хозяйки».

Гость аккуратно отщипнул кусочек от лежащего перед ним пирога и, отправив его в рот, стал тщательно жевать.

— «Да благословит Господь руки, сделавшие эту еду!.. Очень вкусно!» — произнес он, высокопарно изображая удовольствие. — «Но ты же знаешь, Бека, старики много не едят, тем более я только что из-за стола».

Мужчины, глядя друг на друга, немного помолчали, а затем Хамурза продолжил.

— «Мне передали, что завтра ты хочешь созвать сельский сход по поводу участка перед святилищем. Это правда?..» — он умолк и многозначительно посмотрел на хозяина, который снова неторопливо наливал гостю пиво.

— «Как же — „передали“… Доложили!.. Так оно вернее будет!» — не глядя на гостя, подумал про себя Бека, а вслух произнес:

— «А что такое?.. Что-то не так?..»

— «А что за нужда такая?.. Есть же верхняя тропа», — в голосе Хамурзы слышались лёгкие нотки недоумения.

— «А танцевать людям где?.. Не все ж только кушать, иногда надо и о душе подумать», — с таким же наигранным удивлением произнёс Бека, чуть придвинувшись к гостю.

— «Да ради бога!.. Кто сейчас ещё танцует?!..» — откинувшись на спинку стула, с улыбкой произнёс Хамурза.

— «А может, потому и не танцуют, что нам с тобой, „отцам народа“, до этого нет никакого дела? А?.. Как ты думаешь?» — глядя ему прямо в лицо, снова спросил хозяин.

— «Я как раз и забочусь обо всех. Ты хоть знаешь, кто этот человек — теперешний владелец участка?» — с трудом скрывая раздражение, спросил Хамурза.

— «Догадываюсь... Не зря же вы оказались такими щедрыми!..» — усмехнулся, не поднимая глаз, Бека.

— «Неужели ты не хочешь, чтобы от нас до города шло ровное асфальтовое шоссе, а не как разбитая авиабомбами „фронтовая“ дорога?.. И не мечтаешь о газе, который, наконец, освободит нас от этой нудной ежегодной заготовки дров и угля?.. И уж наверняка ты не хочешь, чтобы снова заработала наша старая турбаза, дав сельчанам два десятка рабочих мест?.. Не хочешь?..» — гость умолк, вопросительно глядя на хозяина дома.

— «Когда тело страдает, то на душу, конечно, можно внимания не обращать... Всё правильно, — Бека слегка кивнул головой. — А тебе не кажется, что именно такой взгляд на жизнь и довёл нас до сегодняшнего состояния? Или ты считаешь, что мы процветаем?..»

— «Послушай, Бека, я не хочу забираться в дебри. Но „лучше худой мир, чем добрая ссора“! Надо жить, помогая друг другу! А с ними лучше не связываться — себе дороже выйдет. Пойми ты это!..» — понизив голос почти до шёпота, доверительно проговорил Хамурза.

— «Если ты меня пугаешь, то зря!.. Я не боюсь», — будничным тоном ответил Бека, слегка улыбнувшись губами.

Хамурза оторопел и, сразу растеряв все аргументы, упёрся озабоченным взглядом в безмятежное лицо старика. Наступила довольно продолжительная пауза. Через некоторое время гость, опустив глаза, с искренним сожалением произнёс:

— «Ну, как знаешь... Я ведь к тебе с добром приходил. Предупредить хотел».

— «Спасибо, я так и подумал», — Бека улыбнулся и тоже кивнул гостю. Опять наступила неловкая пауза, во время которой мужчины молча глядели друг на друга.

— «Ну ладно… я пойду. Спасибо за угощение», — отодвинув стул, Хамурза встал.

— «На здоровье. Заходи чаще. Всегда тебе рады», — хозяин тоже встал, чтобы проводить гостя.

Они вышли во двор и направились к калитке ворот. Хамурза, идя первым, нарочито театрально вышагивал по ухоженному двору, направляясь к выкрашенным в тёмно-коричневый цвет воротам. Бека не торопясь шёл за ним. В его голову вдруг пришли дурашливые мысли.

— «Мудре-е-е-ец!.. Ишь какую шею наел. И главное — во всём уверен!.. Даже завидно, честное слово... Да-а-а!.. Ну да ладно… Не суди, и судим не будешь… Не грози и сам бояться не будешь... Очень поучительно. Но только не для них! …Так! Всё, хватит!» — одёрнул сам себя Бека. — «Бог им судья… Ты за собой лучше посмотри, умник!»

Наконец Хамурза вышел со двора и, обернувшись, стал церемонно прощаться.

— «Ну, счастливо оставаться!.. Да будут всегда в этом достойном доме душевный покой и человеческое счастье!»

— «Да будет и твоя дорога пряма и безопасна! Да убережёт тебя от бед покровитель мужчин и путников!.. Да приведёт он тебя благополучно к родному порогу!» — отвечая на традиционные пожелания, произнёс Бека в тон гостю, и тот, прощаясь, вскинул руку, а затем повернулся и зашагал по пустынной улице.

— «Ну что, получил?..» — ехидно произнесла Даткин, стоя на пороге кухни и насмешливо глядя на неподвижно сидящего на прежнем месте супруга. Бека грозно взглянул на ёрничающую жену.

— «Ты стала слишком смелой, женщина!.. Смотри, как бы не пришлось пожалеть!»

— «Ой, как напугал, просто жуть!..» — привалившись к косяку, Даткин картинно схватилась за сердце. — «Ой, не могу, сейчас умру!..»

Стиснув зубы изо всех сил, Бека еле сдержал прорывающийся наружу смех.

— «Не зли меня, женщина!.. Или я возьмусь за твоё воспитание!»

— «Да, да... Давно пора! Самое время! А то, глядишь, избалуюсь… Угу!..» — продолжая дурачиться, кивала головой Даткин.

Бека прикрыл глаза, зная, что ещё чуть-чуть — и он не выдержит. Он обожал эти игры своей супруги, в которых изображал жёсткого главу дома, а она — слабую и невинную жертву.

— «Брысь отсюда, невоспитуемая порода! Или сейчас тебе будет очень больно!» — супруг сделал вид, что хочет встать.

— «Тихо, тихо! Осторожнее, без резких движений. А то вдруг что-нибудь отвалится! Пришивай потом», — зашипела с испуганным видом Даткин.

— «Ха-ха-ха…» — не выдержал Бека, по-юношески звонко засмеявшись. — «Вот ведь чёрт в юбке, а!.. Жаль, что тебя тогда Тымыгъ копытом не стукнул. Сейчас бы не пришлось с тобой пререкаться!»

Даткин молча смотрела на супруга и думала о том, как он до сих пор ей дорог. О её чувствах было трудно догадаться по лицу. Только в глубине глаз можно было заметить всю ту неиссякаемую нежность, которую она питала к своему мужу.

— «Ну вот, теперь совсем другое дело! А то сидел, как будто у него все зубы ноют!» — нарочито равнодушно заметила Даткин, не сводя взгляда со смеющегося Беки.

— «Ну, спасибо. Подняла настроение!» — честно признался он, действительно чувствуя изменения своего состояния. — «Видала, как они засуетились?.. Мафия бессмертна!»

— «И что теперь?.. Что делать-то будешь?..» — при этих словах лицо Даткин чуть помрачнело.

— «Ничего... Знаешь, как говорят: „Делай что должен — и будь что будет!..“ Так что не переживай, старая, пробьёмся!..» — и, подмигнув озабоченной супруге, тревожно сдвинувшей надбровные дуги к переносице, Бека весело воскликнул: «Эй... эй!.. Теперь что, мне тебя утешать?..»

Глядя на потерявшее игривость лицо супруги, он тоже перестал смеяться и с укоризной протянул:

— «Да не переживай ты так!.. Всё будет хорошо. Слово даю!»

Даткина в знак согласия склонила голову и, тяжело вздохнув, исчезла в глубине кухни. У Беки тоскливо защемило сердце.

— «Всю жизнь со мной мучается, бедная!.. Правдолюб хренов, лучше бы о своих близких позаботился!..» — выругался он на себя, прекрасно понимая, что жить по-другому всё равно не сможет.

Глава 9

Близился тёплый вечер, казавшийся ещё более прелестным на фоне живописной природы Кобанского ущелья, до краёв наполненного весенним дыханием. Вечер густел, и природа, судя по всему, уже готовилась к своему заслуженному ночному отдыху. На розовеющих вершинах высоких скал гаснущая заря создавала удивительную иллюзию игры отблесков зажжённого на небе гигантского костра, гармонично смешивая алые и жёлтые цвета. Многочисленные поляны, хаотически разбросанные среди покрытых рощами предгорных холмов, были ещё ясно видны, хотя уже значительно меньше отличались по оттенкам от погружённых в полумрак лесных массивов.

В тишине засыпающей природы, ровно и мягко урча мотором, по петляющей асфальтовой дороге стремительно мчалась машина Заура.

— «Не гони так, сынок!.. Не на пожар же… Ты что, всегда так ездишь?» — Ацырухс осторожно тронула за плечо сына, упёршегося сосредоточенным взглядом в уходящую вдаль горную дорогу.

— «Ты что, мамуля, хочешь, чтобы такой джигит ездил, как все?..» — послышался с заднего сиденья насмешливый голос Агунды. — «Ха-ха!.. Это ты его ещё в гневе не видела, мамуль… Просто огонь!.. Он влюбился, наверное!..»

Резко прозвучавший визг тормозов бросил вперёд двух опешивших от неожиданности женщин. После полной остановки Ацырухс, потирая ударенный о панель приборов локоть, морщась, удивлённо смотрела на сына, не в силах понять его реакцию на шутку сестры.

— «Мамуля, он меня убил!..» — страдальческий голос Агунды, прозвучавший позади, вывел наконец сидящего с застывшим лицом Заура из ступора. Он резко повернулся назад.

— «Агуся, ты ударилась, да?.. Сильно?» — его лицо исказила гримаса раскаяния.

— «Дурак!..» — коротко отрезала сестра, что можно было перевести как «ладно, прощаю».

Отвернувшись от сестры, Заур поднял растерянный взгляд на мать и с сожалением произнёс:

— «Прости, ма... Я не хотел. Просто как-то неожиданно… и я среагировал».

Ацырухс, молча потирая руку, продолжала с любопытством смотреть на огорчённого сына. Тот виновато улыбнулся.

— «Ладно, поехали… Только теперь очень осторожно», — наконец произнесла мать, в глазах которой внимательный наблюдатель мог заметить в тот момент лукавый оттенок. — «А ты… — уже обращаясь к дочери, продолжила она, — будешь серьёзно наказана, если ещё раз позволишь себе подобные шутки!»

— «Ну да, как всегда, виновата я!.. Кто бы сомневался! И что бы вы все без меня делали?» — жизнерадостно откликнулась Агунда, просунув голову между передними креслами машины.

— «Ты меня слышала! Потом не обижайся», — Ацырухс, пряча улыбку, свела брови к переносице и повысила голос: — «Сядь нормально, трещотка, и замолчи!»

— «Да ладно, ма… Я сам виноват. Тело всё время впереди головы бежит. Уже и сам не рад», — пробормотал, смущаясь, Заур, слегка поведя головой.

Пустынная дорога плавно мчалась навстречу одинокой машине, старательно петляя среди крутых, покрытых сланцевыми слоями склонов. В салоне все молчали. Каждый, отвлечённо наблюдая за быстро сменяющимися картинами снаружи, думал о чём-то своём.

Ацырухс охватило радостное предчувствие. В её душе затеплилась надежда, что у сына, которого уже пора женить, наконец зародилось долгожданное первое чувство.

Агунда, перестав стенать, вяло мечтала, что её «безголовый» брат наконец «разует» глаза и увидит в Зарине не просто знакомую и подругу сестры, но и потрясающе красивую девушку.

А Заур, сжимая руль, ругал себя за то, что, подобно ребёнку, слишком эмоционально отреагировал на невинную шутку сестры.

Через некоторое время, в сгущающихся сумерках, показались неясные контуры первых жилых строений горного поселения, смутно выделявшихся своей тёмной массивностью в уже явно проявленном лунном свете. Машина пропетляла по аулу и уже через десять минут подъехала к деревянным воротам с высокой калиткой, украшенной массивной кованой ручкой в виде дракона. Заур сразу вышел, хрустнул застывшими суставами и принялся выгружать почти заполнившие пространство багажника объёмные кульки. Легко выпорхнувшая из салона автомобиля Агунда заботливо помогла выйти маме, а затем, стремительно схватив два объёмистых пакета, ринулась к плотно закрытой калитке. Привычно нажав коленом на открывающую засов железную скобу, она уже через секунду ворвалась внутрь родового гнезда, погружённого в безмятежную тишину. Вслед за ней устремились мать и брат.

Нагруженная гостинцами троица, предвкушая радостную встречу со стариками, уверенно шагала по пешеходной дорожке, направляясь к дому в глубине двора. Внезапно дверь прихожей распахнулась, и оттуда, широко раскинув руки и счастливо причитая, вырвалась Даткин.

— «О мой свет!.. О мои кровиночки!..»

— «А-а-а-а…» — Агунда, бросив свёртки на землю, прыжком оказывается в объятиях радостной бабушки. Несмотря на солидный возраст, Даткин легко приняла радостно верещащую девушку на руки и крепко прижала к себе. Затем, с Агундой в объятиях, она сразу же поспешила к внуку. Опустив девушку на землю, Даткин, всхлипывая, обняла Заура, который, немного стесняясь, мягко отстранялся от сердечных объятий бабушки, считая, что подобное проявление чувств мужчине не к лицу. Он обожал бабулю и был ей обязан всем «осетинским» в своей молодой душе, но тем не менее смущался показывать свои чувства подобным образом. Пообнимавшись с внуками, Даткин наконец подошла к скромно улыбающейся невестке. Несколько мгновений они без слов смотрели друг на друга, а затем крепко обнялись. Объятия были очень искренними, ибо эти женщины любили друг друга, что во все времена для невестки и свекрови — явление довольно редкое.

Ацырухс хорошо помнила, как её, тогда ещё совсем юную, в этом доме встретила ещё довольно моложавая свекровь. Наслушавшись рассказов о бесчинствах «свекрух» и бесправности невесток в мужниной семье, она приготовилась к самым жёстким и несправедливым «гонениям» со стороны неведомых ей родственников мужа.

Но она была шокирована тем предупредительным и ласковым отношением, которым её окружили в новой семье. Даткин попросту заменила ей слишком рано ушедшую из жизни мать невестки. И сейчас, обнимая старую женщину, Ацырухс чувствовала, как щемит её сердце от встречи с чем-то бесконечно близким и дорогим. Она зажмурилась и, всхлипнув, ещё крепче прижалась к груди свекрови.

Даткин, ласково прижимая к себе Ацырухс, осторожно погладила волосы невестки. Ещё ребёнком ощутившая на себе всю тяжесть послевоенных времён, видевшая на своём веку много разного и хорошо знакомая с голодом и холодом, Даткин не понаслышке знала цену и жестокости, и состраданию. Приобретённый за годы житейский опыт давным-давно позволил ей определить для себя самый главный закон этой непростой жизни. Основа любого человеческого счастья на земле — доброта. И когда молодая девочка с испуганными глазами, доверчиво глядя на всевластную «афсин», робко переступила порог их дома, то в душе Даткин поднялась такая тёплая, щемящая волна нежности, что она сразу же окутала невестку всеобъемлющей материнской любовью и заботой.

Урызмаг был её единственным ребёнком. Двое других — мальчик семи лет и месячная девочка — не выжили. Сын не перенёс простуды, тяжело заболев после купания в горном ручье, а дочь родилась очень слабенькой (сказалось непростое детство Даткин) и, несмотря на все усилия городских докторов, потихоньку угасла от какой-то неизвестной детской болезни. Женщина не любила вспоминать эти страшные дни и, прячась от мыслей за повседневной суетой, долгое время доводила себя почти до изнеможения непосильной работой по хозяйству. Именно поэтому после появления в их доме невестки она постаралась сразу же убедить себя в том, что Ацырухс и есть её выросшая дочь. Девочка, очень рано ставшая сиротой, не могла этого не почувствовать и платила свекрови таким же тёплым отношением. Обе женщины с полуслова понимали друг друга, но никогда не говорили открыто о своих чувствах, скрывая их за принятым этикетом. И теперь, обнявшись, они задержались чуть дольше положенного, заставив вышедшего Бека и детей некоторое время молча наблюдать за ними.

— «Ну ладно, старая, заканчивай с нежностями! Ты не уснула там, случайно?..» — насмешливый голос старика вывел обеих женщин из оцепенения. — «Детей-то кормить будешь или нет?..»

Услышав издевательскую реплику супруга, Даткин торопливо отстранилась от Ацырухс и снова радостно принялась обнимать стоящих рядом с дедом внуков. Чуть погодя, не выпуская Агунду и Заура из объятий, она повела долгожданных гостей в дом.

Поздний вечер, вступая в свои законные права, нагонял на нагретые за день скалы прохладный ветерок, наполняя ночной воздух приятным ощущением свежести. Уже ожившие сверчки во всю свою мощь начали ночную песню, внося своим стрекотом убаюкивающий уют в сгущающийся ночной сумрак.

Приехавший позже Урызмаг сидел у ворот родительского дома и с надеждой вглядывался в узкую аульную улочку. Причудливо петляющая среди гигантских валунов и каменных стен, она исчезала за поворотом, не позволяя увидеть, что там дальше, и сгущающаяся темнота в этом сильно помогала наступающей ночи. Подняв голову, он посмотрел на яркую россыпь созвездий на чёрном небосклоне и с неясным ощущением счастья подумал про себя:

— «Да... В городе можно забыть, какие они всё-таки яркие, эти звёзды!.. Суетимся, суетимся, а потом, под конец, понимаем, что все эти наши достижения по сравнению с этим не стоят и выеденного яйца… Прав отец: надо просто жить. Просто жить»

Услышав рычание автомобильного мотора, Урызмаг отвлёкся от своих мыслей и с готовностью встал. Лихорадочно шаря слепящими фарами по гравийной дороге, натуженно урча, поднималась легковая машина. Урызмаг степенно вышел к центру грунтовки и неподвижно замер в ожидании.

— «Попались, голубчики! — злорадно подумал он, довольно потирая руки. — Теперь никуда не денетесь!» — Он устал ждать случайных прохожих и твёрдо решил, что теперь никакие отговорки не спасут поздних проезжающих от их гостеприимства. Целый час вся семья сидит голодной!..

Подъехав почти вплотную к перегородившему дорогу человеку, машина сердито фыркнула и, не погасив фар, умолкла. Дверца водителя открылась, и оттуда вынырнул силуэт рослого мужчины.

— «Ты, что ли, Урызмаг?.. Вот тебе раз! Давно не виделись!» — Урызмаг узнал голос одного из своих одноклассников.

— «Ты, Ацамаз?.. Вот молодец!.. Ты-то мне и нужен!..» — он подошёл к мужчине, и они тепло обнялись.

— «Что случилось?.. Чего это ты посреди дороги выстроился?..» — улыбаясь, спросил через секунду водитель.

— «Без гостей Бека отказывается принимать пищу, и все сидят голодными. Ты же его знаешь! Так что не трать времени на отговорки, Ацамаз: отказ не принимается!»

— «Да я-то что?.. Всегда с удовольствием. Но я сегодня не один. Посмотри в салон, у меня там гость из России. Служили вместе, вот он решил этим летом нас навестить», — заулыбавшись ещё шире, Ацамаз указал рукой на пассажира: — «Ему с дороги отдохнуть надо!»

— «Не надо!.. Я ведь тоже вас не на зиу приглашаю. А то, что гость издалека, так это ещё лучше! Послушаем, как там у них всё устроено»

С этими словами Урызмаг заглянул в салон и протянул руку.

— «Здравствуй, гость! Хочу, чтобы ты посетил и мой дом! Мы вас очень ждали!» — обратился он по-русски к сидящему в штурманском кресле мужчине плотного телосложения.

Мужчина неопределённо пожал плечами и вопросительно посмотрел на Ацамаза.

— «Выходи, Миша, выходи... Сопротивление бесполезно, всё равно не отвяжутся! А будем упорствовать: дороже встанет…»

— «Ас-с-с-а!» — в азарте рычал на весь двор Заур, волчком вертясь вокруг молоденькой девушки, яростно исполняя мужскую часть древнего танца «Приглашение». Принципиально считая, что умение танцевать — это долг и обязанность каждого настоящего осетина, он не хотел ударить перед дедом в грязь лицом и старался изо всех сил. Сидящий во главе стола Бека, хоть и сохранял серьёзное выражение лица, был чрезвычайно доволен течением вечера, специально организованного в честь приезда его младших. Краем глаза он наблюдал за внуком, испытывая гордость за его незаурядные ловкость и умение в этом далеко не простом осетинском танце.

За длинным столом с десяток мужчин, забыв об угощении, дружно аплодировали не щадящему себя танцору, лихими па не дающему выйти из круга своей словно парящей над землёй партнёрше. Потупив взор, девушка плавно плыла то в одну, то в другую сторону, стремясь вырваться из танцевального круга и скрыться в толпе смеющихся подруг. Но у неё это не получалось. Молодые девушки, выстроившиеся вдоль стены, смотрели на танцующую пару и, улыбаясь, таинственно перешёптывались, бросая завуалированные взгляды на парней, стоящих напротив. Пожилые женщины, с достоинством расположившиеся на мягких диванах у дальней стены, хлопали в такт зажигательной музыке и негромко подпевали. Вовсю веселясь, гости почти не прикасались к стоящим перед ними на маленьких столиках разнообразным яствам. Вечер удался на славу!

Танец закончился, и во дворе наступила относительная тишина. Бека оглядел молча сидящих под навесом за пиршественным столом мужчин и властно произнес: