Ромео и Джульетта. Величайшая история любви

Глава 1

– А ну-ка, Альфонсо, подкинь в огонь еще хворосту! Да не жалей, не жалей, мой мальчик, кидай в огонь всю вязанку. Сейчас, когда зимний ветер завывает за стенами, стонет в трубах и ледяными пальцами пробует на крепость деревянные ставни, нет ничего приятнее трескучей песни огня…

Пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке – что еще хотеть старому солдату? Разве только баранью ногу, запеченную до хрустящей корочки, да миску соленых олив, да кувшин вина, подогретый с пряностями из арабских земель. Как говаривал мой добрый друг Данте из рода Алигьери: «Любую истину можно найти на дне кувшина с вином, как всякую правду можно скрыть на острие клинка…»

А ведь он умел сказать, этот Данте! Так сказать, что после него слова других словно бы теряют смысл и рассыпаются, как прах в заброшенном склепе. Вы знаете, сеньоры и сеньориты, я сам был когда-то не чужд поцелую муз, и не одни блестящие глазки завешивались ресницами от пыла моих рифмованных объяснений, но, признаю, против Данте Алигьери, я, в этом смысле, все равно как кухонный вертел против рыцарского меча. Ну, да вы же слышали про моего друга Данте… Как сейчас помню, это был пламенный гвельф и вечный изгнанник. И, кстати, мастер заглядывать в такие закоулки универсума, куда, между нами говоря, добропорядочному христианину не стоило бы совать свой нос. Если конечно добропорядочный христианин не хочет, чтобы этот нос ненароком не прищемили крышкой адской жаровни…

Не ухмыляйся, не ухмыляйся, Альфонсо, плут! Запомни, мальчик, если ты с юных лет привыкнешь скалить зубы над теми, кто старше и умнее тебя, то, клянусь трубой архангела Гавриила, в зрелом возрасте будешь улыбаться лишь беззубыми деснами, размачивая во время трапезы каждый кусок лепешки. Это тебе обещаю я, седой капитан и мастер клинка Умберто Скорцетти, убивший больше врагов, чем ты, сынок, придавил вшей у себя за шиворотом!

Все еще скалишься, плут? Конечно … Как опять-таки говорил в таких случаях мой друг Данте: «Ничто не вызывает у глупцов столько смеха и недоверия, как истина…»

Ах ты, мошенник, огонь опять начал гаснуть! Давай, не ленись, тащи еще хворост!

Нет, пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке, если парень не так же нерасторопен, как целая капелла францисканских монахов…

Но я отвлекся, простите, сеньоры и сеньориты. Клянусь спасением вечной души, этот малый даже святого доведет до того, что тот начнет кусать за пятки прохожих… Так о чем это я? Конечно, о ветре и холоде… Том вечном холоде смерти, который, увы, поджидает любого из нас на исходе жизненного пути…

Я помню, благородные сеньоры и вы, сеньориты… пусть не такие уж благородные, зато, к нашему счастью, доступные, как папская индульгенция на один день, я помню, как мы хоронили Ромео Монтекки. Был, если не ошибаюсь, август, но похолодало внезапно и необъяснимо для наших теплых краев. И так же завывал ветер, сея вокруг мелкую пыль дождя. Капли оседали на лицах, и на одежде, на ветвях деревьев и на камнях склепов, и казалось, что весь мир вокруг скорбит и роняет слезы.

В тот же день, помню, хоронили девицу Джульетту, и ее, между прочим, уже по второму разу.

Да, Альфонсо, и так бывает. И нечего бестолково таращиться… Нет, это не фамильное развлечение семьи Капулетти – хоронить девиц. Если ты считаешь, что это удачная шутка, то, клянусь непорочным зачатием девы Марии, ты ошибаешься! Как сказал однажды другой мой хороший друг Джованни Бокаччо, тоже гвельф и тоже изгнанный из города-сеньора Флоренции: «Лучше умно промолчать, чем глупо высказаться!». К тебе, Альфонсо, это относится в первую очередь.

Поясняю для непонятливых: первый раз ее поместили в семейный склеп, сочтя мертвой, а уж во второй раз она действительно по-настоящему умерла. И так бывает в нашем многогрешном мире, где действительно случается все, что угодно. Эти юные влюбленные из города-сеньора Вероны, Ромео и Джульетта, стали жертвой такого невероятного стечения обстоятельств, за которыми так и видится коварная ухмылка судьбы…

Итак, сеньоры и сеньориты, сегодня я хочу поговорить о любви. Не об очищающей любви к Господу нашему Иисусу Христу, не о терпеливой любви родителей к своим чадам, а о плотской любви мужчины и женщины, что сжигает и очищает, возвышает и бросает нас в бездну, и, одновременно, позволяет дотянуться до звезд. Я, старый Умберто Скорцетти, знаю в ней толк…

Альфонсо, мальчик, если ты будешь хохотать так же неудержимо, как черти на поминках епископа, я прикажу вывести тебя во двор и держать в бочке с водой, пока ты не заквакаешь, как целое болото лягушек апрельским вечером! А потом еще прикажу всыпать горячих по тому круглому месту, где нет ушей!

Скажу откровенно, сеньоры и сеньориты, для воспитания в слугах подобающей им почтительности нет ничего лучше гибких ивовых прутьев, смоченных в соленой воде. Больше того, я до сих пор уверен, что если бы родители наших знаменитых влюбленных поменьше потакали их молодому гонору и побольше налегали на иву, вся эта история не кончилась бы столь печально.

Я понимаю, вы сейчас думаете про себя – вот старый пень разговорился, не остановишь. Ромео и Джульетта – что здесь рассказывать? О них уже говорено больше, чем о геморрое и желудочных коликах достопочтенного Папы Бонифация VIII! История их любви облетела весь свет, одинаково приземляясь на захудалых театральных подмостках и на самых прославленных сценах!

Да, не спорю, о них вроде бы многое известно. О них уже писали поэты, на них ссылались философы, их обсуждали толпы, выполоскав все их короткие жизни до самого донышка. Вроде, так…

Только не совсем так! Подноготную этой страстной и бурной любви до сих пор мало кто знает. А теперь, с годами, остается совсем немного людей, которые бы помнили правду. Толпа ведь как – знает только то, что хочет знать. Сама придумывает себе мифы и слепо им поклоняется. А остальное – не втемяшить им в головы, даже если с утра до вечера долбить по тупым башкам кувалдой для забивания свай. Это тоже говаривал мой друг Данте, и пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке, если он не прав и на этот раз…

Но я опять отвлекся, извините старого болтуна…

Вы спрашиваете, сеньоры и сеньориты, откуда мне известны подробности знаменитой любви двух веронцев? Отвечу честно и прямо, как глядел когда-то в лица надвигающихся врагов. Дело в том, что их история не просто разворачивалась на моих глазах. Я, Умберто Скорцетти, был ее самым непосредственным участником! Больше того – исповедником и наперстником двух юных сердец, прямым организатором заговора любви против чванства!

А вот почему обо мне никто не знает, почему ни один балаганный шут, ни один плешивый писака, мнящий себя ближе к Господу Богу чем вся Кардинальская Курия, не упоминал моего имени рядом с ними – об этом я поведаю вам чуть позже. Не сомневайтесь, это не останется для вас тайной…

Для начала расскажу о себе. Я, Умберто Скорцетти, бродяга, солдат, наемник, любовник, поэт, мастер фехтования и интриги, участник стольких сражений, стычек и междоусобиц, сколько не найдется волос на полу цирюльни на бойкой рыночной площади, родился в 1272 году от Рождества Христа Сыне Божьего близ города Палермо, что на Сицилии.

Сразу поясню, наш род берет свое начало в глубокой древности, выводя корни от римского патриция и сенатора Скорциона. Он хоть и был язычником, не верящим в спасение души крестом и распятием, являлся, тем не менее, мужем благородным и знаменитым. Славился высоким умом, государственной мудростью и несметными родовыми богатствами… Пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке, но мне иногда приходит в голову, что не только истинность веры возвышает нас над другими людьми, сам человек тоже должен приложить к этому кое-какие усилия! Но – умолкаю, умолкаю, конечно же… Не хочу прослыть большим безбожником и вольнодумцем, чем сам Данте Алигьери, расставлявший кардиналов, герцогов и императоров по кругам ада так же бестрепетно, как хороший игрок в шахматы расставляет по деревянной доске резные фигурки. Все мы помним, чем это кончилось для него…

Итак, происходя из древнего и почтенного рода, являясь рыцарем по рождению, я, тем не менее, не занял подобающего мне места при дворе короля Сицилии. Честно сказать, король и королевский двор вообще не подозревали о моем существовании, что, без сомнения, сделало их жизнь куда менее насыщенной и интересной. А все дело в том, что к моменту моего появления на божьем свете, былые богатства семьи Скорцетти растаяли как утренний туман под лучами восходящего солнца. Потомки Скорциона хоть и обрели истинную веру, но богатства сенатора изрядно растратили. Окончательно подкосило наш род завоевание Сицилии норманнами, случившееся за три-четыре десятка лет до моего рождения. Тогда большая часть наследных земель была просто конфискована в пользу надменного норманнского рыцарства.

Так что я родился и рос на небольшой вилле в глухой провинции. Полуразвалившийся дом, несколько рощей олив, пара виноградников на склоне, несколько наделов пахотной земли, где исконно выращивалась пшеница твердых сортов, да четыре десятка семей крепостных крестьян – вот и все, что осталось от былой славы рода… Да, именно крепостных крестьян, не удивляйтесь. Это у нас, в центральных и северных областях Италии крестьяне давно свободны. А там, на моей далекой, солнечной родине даже в нашем просвещенном веке, четырнадцатом по счету от Рождества Христова, крестьяне до сих пор остаются принадлежностью своих господ. Завоеватели норманны принесли на юг свои северные порядки и до сих пор их придерживаются, насколько я знаю…

Но – продолжу. Своего уважаемого отца я почти не помню, он умер, когда мне было чуть больше двух лет от роду. По словам добродушного падре Чезаре из церкви Сорока Мучеников – от ран, вынесенных из былых сражений. По словам матушки – от переизбытка домашнего вина, которое потреблял с такой страстью, что почти не оставлял на продажу. После его смерти моя почтенная матушка сама взялась за хозяйство, и, будучи женщиной практичной и твердой, научилась сводить концы с концами. У нее получалось и семью накормить, и церкви пожертвовать, и даже отложить что-то на черный день. Но не больше, конечно, настоящей роскоши я в детстве не знал, впрочем, и не страдал по ней.

Итак, я рос, мужал под жарким солнцем благодатного юга и ухитрился получить кое-какое образование. Приобщение мое к наукам происходило, скорее, усилиями благочестивых отцов из монастыря святого Бенедикта, чем моими собственными стараниями. Добрые отцы не жалели рук, направляя меня на путь познания розгами, палками, пинками и зуботычинами. Честно сказать, иногда мне приходит в голову, что наука воспитания юношества заключается не только в битье воспитуемого по всем выступающим местам и по всякому поводу. Но это, разумеется, слишком смелое и далеко уводящее рассуждение…

Надо сказать, под солнцем юга юноши взрослеют раньше, чем здесь на севере Италии. Пусть почтенная матушка, упокой Господь ее душу, не пыталась привить мне воинственный дух, а, наоборот, всячески старалась держать в узде, но кровь римских патрициев – древних героев и покорителей мира – дала себя знать. Меня, подростка, очень скоро начали интересовать не жития святых и тайны арифметики, а терпкий сок женской любви и холодный огонь вина.

Не сочтите за хвастовство, но я самого с детства выделялся среди ровесников силой, гибкостью и выносливостью. Бег, гимнастика, плаванье – во всем был первым. Кроме того, живой ум и общительность помогли мне свести знакомство с неким Альбано Торелли, пожилым ветераном, поселившимся неподалеку от нас. Он, скуки ради, взялся учить меня фехтования на мечах и тоже отметил мою способность ко всяким мужественным упражнениям. Это качество, впоследствии, сослужило мне как хорошую, так и дурную службу…

Как? Очень просто. Хорошее здесь в том, что я жив, здоров и сижу перед вами, рассказываю старые байки, оставив за плечами многие трудности и испытания. А плохое… Рассудить – именно уверенность в собственных силах и любовь к приключениям толкнули меня на путь скитальца и воина. Который, как вы можете догадаться, приносит больше грехов на душу, чем золотых флоринов в кошель.

Кроме того, сыграла роль и моя чрезмерная пылкость. К высокому росту и крепости членов природа наделила меня еще немалой степенью миловидности. Что зря хвастаться, вы видите все собственными глазами, хотя годы и забрали с меня свою дань. А тогда, в молодости, я вообще вспыхивал во всех случаях, где сейчас лишь тлею. Поэтому очень скоро мои плотские утехи перестали ограничиваться простоватыми крестьянскими девушками, и перешли на продукт более пикантный – дочерей и жен окрестных землевладельцев.

О, достигнув неполных шестнадцати лет, я уже стал изрядным повесой! С удовольствием размахивал как мечом, так и тем клинком, что обнажают только перед прекрасным полом.

А какой я был при этом хитрец и проказник! До сих пор вспоминаю не без приятности… Как сейчас помню, однажды, словно в сочинениях улыбчивого Бокаччо, я овладел некоей особой прямо в исповедальне во время исповеди, пробравшись туда заранее. Да простит мне Господь тот грех легкомыслия, но я до сих пор улыбаюсь, когда вижу перед собой выпученные глаза старого падре Чезаре. Только представьте – церковь, исповедь, добрый падре, и вдруг сеньора начинает с безумной страстью выкрикивать ему через исповедальную решетку: «Грешна! Грешна! Падре, грешна-а! О Господи Боже, Отец мой Небесный, как же я грешна-а-а..! О падрэ-э-э..!»

А в чем грешна – так и не смогла выговорить. Лишь вскрикивала и стонала, вгоняя падре Чезаре в краску. Святой отец никогда еще не встречал подобный религиозный экстаз и, по-моему, слегка растерялся.

К слову сказать, за душу этой сеньоры я не слишком-то беспокоюсь. Добрый падре, не зная того, отпустил ей тот грех прямо на месте его совершения. Сам же я поскромничал обратиться к священнику с этим вопросом, а, наверное, стоило бы…

Молодость, молодость…

Конечно, церковь проповедует укрощение плоти и воздержание. Но как, к примеру, воздерживаться весной, когда все оживает после зимней спячки, когда всякая травка источает аромат и дурман, а любой букан-таракан совокупляется с подругой у тебя на глазах?

Я понимаю, что рискую впасть в ересь недоверия, но все-таки поделюсь с вами одной мыслью. Внимательно (пусть не без принуждения!) прочитав в свое время все канонические тексты Евангелий, я не нашел ни одного указания на то, что Господь наш Иисус Христос был противником плотской любви. Насколько я разобрался, укрощение плоти возникло в нашей Истинной Вере куда позднее Распятия, когда возобладала точка зрения Апостола Павла. Вот он действительно высказывался о любви мужчины и женщины столь же категорично, как старый сержант характеризует неровный строй рекрутов. Я, безусловно, ничуть не ставлю под сомнение святость Апостола, как солдат не вправе усомнится в приказах генерала во время боя! Хочу только заметить, что, согласно многим древним источникам, Святой Павел выполнял свой подвижнический долг на божьем свете, спустя две сотни лет после Вознесения Христа. Вполне мог что-то напутать, не совсем верно истолковав заветы Спасителя. Не могу сравнивать, не рискуя кощунством, но рассудить прямо, по-солдатски – это примерно так же, как если бы вы предпочли моему правдивому изложению пересказ моих слов, состряпанный глуповатым Альфонсо…

Впрочем, хватит, молчу, молчу… Если продолжать в том же духе, недалеко и до расшатывания основ. А, расшатав основы, сеньоры и прекрасные сеньориты, не стоит удивляться, если тебе на голову валится крыша!..

Теперь, годы спустя, я не могу не удивиться мудрой дальновидности моей матушки. Она, скрепя сердце, быстро поняла, что жаркий климат Сицилийского королевства Роджера II становится слишком вреден для ее отпрыска. У окрестных баронов и рыцарей уже накопилось против меня достаточно злобы, чтобы они в ближайшем будущем объединились и, изловив хитроумного Умберто, пустили в ход ножи и мечи. При тех простых нравах нашей провинции, матушка, упокой Господь ее душу, не без основания опасалась, что месть разъяренных землевладельцев падет не только на мою грешную голову, но коснется и ее саму, и моего младшего брата Урбино, юношу скромного и послушного не в пример мне.

Поэтому матушка, охая и вздыхая, сама предложила, чтобы я покинул дом и продолжил жизненный путь, обучаясь в знаменитом Флорентийском университете. Даже собрала в этих целях кое-какие средства. Мол, север Италии с его вольницей независимых городов и общей легкостью нравов куда больше подходит моему характеру, чем строгая патриархальность юга. Мол, здесь, на Сицилии, я выделяюсь как волосы на ладони, а там, среди распутников и негодяев севера, все-таки имею шанс сойти за своего.

– Спаси тебя Бог, сынок! – просто сказала она на прощанье. – Не о такой судьбе для тебя я мечтала, не на эту дорогу старалась направить. Но, видимо, не зря люди говорят – от гнилого семени не бывает доброго колоса! (Здесь мне послышался намек на отца) Ты уж береги себя впредь, и постарайся, все-таки, не сдохнуть в канаве!

Да, много воды утекло, много дорог осталось за моими плечами с той благословенной поры… Но я до сих пор вспоминаю ее скуластое, угловатое, загорелое до черноты лицо, словно вырубленное из камня. Слышу пусть не мелодичный, зато родной голос…

Не буду спорить, моя почтенная матушка, высокая, плечистая, жилистая как ветеран из полка германских рейтеров, часто бывала сурова и непоколебима, оставаясь нежной и любящей лишь глубоко в душе. Честно сказать, для меня до сих пор остается загадкой, как мой отец, хоть и разоренный, но все же аристократ, патриций и землевладелец, женился на моей матушке, девушке простой, без приданного и, увы, не отличающейся красотой и кротостью. Но оставим нашим родителям их былые тайны…

Вот вы улыбаетесь, думаете наверно – вот так любящая мать, выставила сына из дома! А я до сих пор уверен, что матушка своей волей спасла мне жизнь. Сицилийские нравы, знаете ли, не та штука, с которой можно долго играть…

Так что отца я, к глубокому сожалению не могу вспомнить, а о матушке теперь часто думаю о с умилением, оставив позади все плохое, а все хорошее выдвинув в авангард.

Что делать, под старость мы все ставимся терпимее и сентиментальнее к собственному прошлому…

Напомню, в те добрые старые времена каждый из городов-сеньоров имел собственное прозвище. Рим, к примеру, называли «Вечным», Венецию – «Богатой», Болонью – «Ученой». А вот Флоренцию по праву звали «Красивейшей».

После строго юга жизнь в этом кипучем городе, где и здания, и люди одинаково причудливы и прихотливы, показалась мне бесконечным мельканием карнавальных масок. Именно в тот период своей жизни мне удалось свести знакомство с такими выдающимися людьми, как Данте Алигьери, Джованни Боккаччо и многие другие. Впрочем, я уже поминал об этом…

Напомню, Флорентийский университет, куда я отправился постигать жизнь, и в те времена уступал Болонскому, этой истинной цитадели учености, прославленной во всем мире. Зато наш академиум отличался особым, неудержимым буйством студентов. И даже в такой компании, где выделиться было не так-то просто, я очень скоро заслужил у почтенных профессоров множественные знаки отличия. Как они только не называли меня – «болячкой», «чумой», «наказанием Господним», «прыщом сатаны», «незаживающей язвой»… С юности обладая замашками командира и вожака, я очень скоро сколотил вокруг себя теплую компанию шалопаем, с которым и погряз во всех тяжких.

Дальше – больше. Для разгульной жизни требовались средства, и мы постепенно перестали стесняться в методах пополнения кошельков. Кости, обман, плутовство – средства, в общем, известные. Очень скоро мы с моими молодцами пришли к выводу, что десяток плечистых, вооруженных парней легко могут поправить свое финансовое положение, если прогуляются темной ночью по большой дороге. Из компании мы стали шайкой. И хоть предварительно поклялись друг другу не проливать лишней крови и не чинить насилия без нужды, но все вы знаете цену подобным клятвам.

Вот так, сеньоры и сеньориты, и такое было со мной! Не буду скрывать грехов, которые перед Господом все равно видны как плевок на лысине ростовщика!

Все это, разумеется, могло бы кончится очень плачевно. Вопреки пророчествам доброй матушки, сдохнуть бы мне не в канаве, а, наоборот, на самом высоком и видном месте – сплясать отходную в петле Однорукой Девы, как называли тогда крепкую деревянную виселицу. Лишь природная рассудительность, что досталась мне вместе матушкиной кровью, в один прекрасный момент заставила опомниться и понять пагубу выбранного пути.

Тут как раз затеялась очередная война. С благословения Папы и под покровительством Святой Матери-церкви, в городах-сеньорах начали набирать войско, чтобы выступить против крестьянского ополчения «апостольских братьев»…

Я полагаю, вы еще помните ту зловредную ересь, которую проповедовал их вожак Герардо Сагарелли и его приближенные? Конечно, помните! Эти несчастные вдруг решили, что божий мир устроен несправедливо, что богатые становятся все богаче, а бедные – все беднее. А папская церковь, погрязнув в роскоши, винопитии и содомском грехе, уже не может толковать волю Господа, ибо уходит от него все дальше. В противоположную сторону, понятно, к кому, да не будь он помянут в преддверии ночи… И, значит, именно на них, «апостоликов», возложена богоугодная задача возвратить честной люд к правилам жизни, истинно завещанным Иисусом Христом и его апостолами. Мол, Папа Римский должен быть смещен, все монашеские ордена распущены, церковная иерархия уничтожена, и тогда на земле воссияет истинная вера.

Напомню, что к тому времени сам Герардо Сагарелли уже томился в папской темнице, а у «апостоликов» появился новый лидер, молодой священник Дольчино. Его слушали, к нему шли, ему верили, и, в конце концов, в долине реки Сессии собралось немалое крестьянское войско.

Во всех этих событиях я усмотрел для себя и своих приятелей шанс покинуть Флоренцию не в повозке тюремных могильщиков, а с гордым видом и открытым лицом. Святая Церковь, ко всему прочему, обещала своим рекрутам полное отпущение грехов и снятие любой прежней вины. А под нами, к тому времени, земля становилась уже горячей, власти Флоренции всерьез занялись поисками удачливой шайки. Так что мне не составило труда убедить своих компаньонов по ночным приключениям, что война дает не меньше шансов к легкой наживе, чем наши воровские занятия. А грабить и разорять под покровительством церкви и реющими знаменами куда почетнее, чем под проклятия добропорядочных обывателей и без знамен.

Так я стал солдатом. Командиром отряда наемных ратников, основу которого составила наша шайка. Мои ребята гордо нарекли меня Капитаном, Святая Церковь не поскупилась на отпущение грехов и обещания небесного блаженства, и мы отправились на войну.

Не буду ее описывать. Пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке – все войны похожи одна на другую. Сейчас мне, старому ветерану, часто приходит в голову, что в войнах вообще не бывает победителей и побежденных. Потому что ни победители, ни побежденные не получают, в сущности ничего. Пепел былых надежд, да нескольких строк в монастырских летописях, да очередной мирный договор, который нарушат сразу же после подписания – вот и весь результат.

Я, капитан Умберто Скорцетти, воевавший на суше и на море, в горах и в долинах, знаю, что говорю…

Не ухмыляйся, не ухмыляйся, Альфонсо! Если ты полагаешь, что сможешь изобразить на свой сальной роже нечто более идиотское, чем уже сотворили твои родители, то, клянусь невинностью Пресвятой Богоматери, ты глубоко заблуждаешься! Они, конечно, были уважаемыми и трудолюбивыми людьми, твои отец с матерью, но при твоем зачатии явно не постарались. Полагаю, что твоя почтенная родительница уронила над колыбелью ни одну слезу, предчувствуя незавидную участь сына. Скажу не таясь, если ты еще не кончил в петле Одноногой Девы, мальчик Альфонсо, то произошло это лишь потому, что палач уже навострил топор для твоей жирной шеи… А теперь представьте себе, сеньоры и сеньориты, что предки этого чучела, этого скорпиона в образе человеческом, были гордыми римлянами. Теми, кто владел половиной мира, а другой половину держал в страхе перед железной поступью своих легионов. И кто мне докажет после такого зрелища, что все земные победы и завоевания хоть что-то стоят?

Впрочем, ладно… Мне ли, солдату и ветерану, всю жизнь дышавшему дымом войны и кормившемуся милостью меча и кольчуги, жаловаться на то, что в Италии слишком много воюют?