Ангел Я

СЛУГА ДВУХ СВОБОД!

Тоска отлежалась на мне,

Отливая свинцом,

Попивая винцо…

И — пошла

Завоевывать мир…

На медяки от продажи меня в рабство

Тоска накупила кило тянучек «Мечта», три корочки правды и наточила во флягу спиртовой тяги, литра полтора.

И — «поминай её, как звали, как гнали, как валяли»…

На «блошином» рынке усвоили меня покупкой: Вода и Тишина.

Служить двум господам — не всякому по моготе и силе, но — двум госпожам пригождать — это дело иное.

Вода омывала меня мудростью: с головы до ног.

А Тишина жалела и любила.

Переманить меня ни одна из них не старалась.

И мне не хотелось выбирать между ними.

Они были сестрами, но…

Сестрами — не простыми:

Вода была когда-то тишиной,

А Тишина — водою.

Предыдущий пассаж — под замок: заусти себя, всяк-познавший сие слухом!

Ибо, всё сказанное мною — есть секретная тайна, наисекретнейший секрет!

Как я узнал?

А вот как — сижу я часом над краем воды…

Сижу, а Тишина, неслышно так (тишиной зря не назовут!) подобралась ко мне и приобняла по-домашнему мягко и тепло…

А вода при этом вспыхнула. Не огнём яростной ревности вспыхнула она, а — светом радости, блистающим и несказанным.

Прояснело в мозгу моём: вот Свет!

Он и есть Отец двух дочерей, Воды и Тишины.

В один божественный миг сёстры стали неотличимы друг от друга, и — от Света, и от всего сущего на небесах и на земле. Всё живое пело мудрую любовь и возлюбившую мир мудрость.

Когда вошёл я в тихие вОды света, я стал слугою двух свобод!..

ГДЕ ИНТЕГРАЛ?

Я плюшевый интеграл и

Меня не взяли!..

Детёныши Детерминантов мною играли,

но… взять — не взяли, не смогли взять.

Сказали, что я — из Неберущихся:

мои функции не просты!

меня нельзя проанализировать

ни методом Симпсона,

ни методом прямоугольника,

ни даже методом трапеций.

И внесли меня в «чёрный список»

неберущихся интегралов, и…

сунули под желтоватую матрицу,

в которую я в своём

дифференциальном детстве

скандально мочился,

подсунули и оставили на даче Дичи…

Детерминанты и их дети уехали!!!…

Слава Неберущимся — они никому не нужны!

Я теперь веду жизнь дачную, хоть и — неудачную…

Среди плесени лесной — не до песни основной…

Гиены гордыни гогочут — лязги зубовные точат:

По стЕнам да по застенкам: насекают зазубрины —

чтоб зажабрить меня и зажалить:

гаданьями псевдо-рунными

измочалить!..

Мол, возьми себя сам, Плюшевый —

Себе докажи, что — Берущийся!..

Жуткуйся от мнений множества!.. —

Так избежишь мысле-ложества!..»

Бормочу по ночам:

«Закройся, злой памяти Пасть,

Не дай в отмщенье упасть!

Чтобы душою — не в грязь!..

Ты обещал: «Воздам Аз!»…

— Ась?..

Брошенку — душу плюшевую,

Я интегрально прослушиваю:

Суммируя «охи!» и «ахи!»,

Цифрой гоняю страхи.

Интер-Грааль,

Оставь мою Жаль!..

ВЧЕРАШНИЙ ПОЛЁТ

На блестящий шар мозга Нищий высыпал, стряхнув с ладони, вчерашний полёт бабочки, и… замер: от полёта остался лишь трепетный холмик дымного пепла. Полёт сгорел. Вчерашний день отошёл, а с ним отошла в мир иной и бабочка.

Может ли воспоминание о порхающем, живом цветке быть назойливым: холмик зазывал, поддразнивал: «Пытливость — не потливость!.. пытливость — не потливость!.. Попробуй-ка, человек, вернуть небу вчерашний полёт мотылька!.. Сможешь?..

Огонь — Поглощающий не имеет обыкновения возвращаться в прошлое — он весь устремлён в будущее: ведь столько полётов ещё не съедено!..

Нищий-полётом-человек с таким жаром тоски взглянул на пепел, что грустная горстка серых хлопьев вдруг вспыхнула. Хрусталик глаза сработал как выпуклая линза: разгорелось ужесгоревшее. Сгоревшее ещё вчера…

Под крышкой немытой головы человека, меж серых извилин его отчаяния вдруг сквозанул холодком ветерок догадки:

Вчера, Сегодня и Завтра перестали быть.

И Нищий увидел, как на его плечо опустилась чудесница — бабочка!.. Вечноживущая-Однодневка!..

Послышался неслышный шорох крыльев, как — шорох слов!

— «… Полёт — одно из имён Бога!»…

— «…Полёт не бывает вчерашним, как не бывает вчерашним Бог!»…

— «… блаженны нищие Полётом, ибо они утешатся!..»

НРАВИТАЦИЯ

Небоступы по недоступным

Ценам —

Их решетят впереборку,

из змеиных шкурок.

Потом продают в Знаковом море неравенств.

Старт дан:

Змеи времён плывут среди льдин —

Холодна кровь времён…

Винты кораблей лохматят сон волн

И срезают любопытные головы змей.

Мертвые времена никого не ужалят.

Жалит только память о них.

Жалит жалостью к пустым пространствам.

Пространства от временной недостаточности заболевают пустотой.

Опухоль пустоты кишмя кишит гравитонами.

Гравитоны — эти «микробы» гравитации. Они, заражая пустотой, раздвигают любое пространство до размеров души.

У них нет собственной массы — они легче луча света. И потому, нету такого могущества, чтобы ловушку для них построить.

Но можно убить время, плетением небоступов!

Посапывая, плетИ небоступы, да слушай книгу о Нравитации!..

Потом, надев небоступы, убей память о том, что не умеешь летать, и…

«Вперёд и выше!» — как горько сказал Пролетарский писатель.

КАРАН — Д, АШ

Портреты стариков из Дома призрения… Мой карандаш. Мои старики. Личины, лица, лики… Комедия масок Смерти — трагедия масок Жизни!.. представленная Театром Пустоты на площади длани Господней!..

Морщины — как следы от резцов Судьбы, иероглифы-памятки о юдольной суете сует.

Войти в лицо старика, и поселиться в нём, как в старом доме, чтобы по следам разрушений: по росчеркам трещин в стене, по сыпучим оползням штукатурки, оголившим скелетные рёбра дранки, по листопаду уставших обоев, по жилам стёртых до щепы половиц, по игре бликов на оконных осколках… — прочесть повесть о работе Лета Господня над плотью жизни.

Образ человеческий!.. ЧТО намеревалось сотворить с тобою Время, и — В ЧЁМ оно преуспело, играя глиной лица, — вот мой интерес!.. далеко не бубновый!. Время, оно — «стек», «правильце», «царапка» в руке Божьей?.. Инструмент Творца. И инструмент — весьма чуткий…

Снег седин человеческих верит только в покой…

Радужки — «ладушки» глаз, забывая свой цвет, тускнеют…

На берегах морщин — соль от высохшей обиды на сбежавшее время…

Самодельный кораблик спешит: из детства — в детство, из вечности — в вечность… летит.

Летит — непоправимо!…

СВЕТ ИМЕНИ

«Солнце — это Бог».

В начале было Имя. Имя Имён!.. и лишь затем: имена, имена, имена…

Проросшая Слеза Адама творила… зовы! Зовы имён. Цветы пели. Их тон выкликал, зазывал, приглашал безымянные сущности выйти из хаоса, чтобы принять венец имени своего.

Праотец дожидался восхода солнца. И когда на розовый плат рассвета, выкатывался золотой клубок лучистого ежа, Адам — умилялся… В слезу умилялся!.. Так начиналась каждым райским утром адамова работа. Так работал работу Первый Человек.

Любовь — это одно из имён Солнца. Тело Любви — тело света небесного. Несокрушимое и невесомое. Сиятельное!..

Бог пишет картины миров — лучами. Цвета нет — есть только свет. Свет любви Творца живёт в алмазах умиления. Играя отражениями, Создатель, словно перелистывает слёзные грани восторгов. Сверкающие и магические, лучи с каждым отражением крепнут — обоживаясь!.. И потом, животворные до ретивости огневой, открывают они адамам тайну многоцветия Луча Чистого.

Не знающий начала не узнает и конца!.. Свет никогда не начинался — он был всегда.

Путь Слезы благословен. Соль её ручейка очищает любой помысел. Очищает до Промысла.

Адам плакал зёрнами будущих имён. Плакал светло до алмазности… Зёрна слёз его прорастали. Под Солнцем Любви всходили и распускались удивительные, поющие цветы. Краски бутонов и лепестков пели улыбку Адама в ключе Соль… Рефлексы звуков скакали, резвясь, словно солнечные зайчики. Свет богатеет своеволием своим. Свету — закон писан!.. Писан им самим, и — для себя самого!.. И не затем, — чтобы помнить, а затем, чтобы забыть о законах окончательно!.. «По прочтении сжечь»:

Светом слезы управлять нельзя — о нём можно только просить.

Дар ищет молитву, чтобы стать чудом!..

Линяют лепестки звуков.

Иссякают призывы.

Изводятся воззвания.

Имена — имена!.. Неназванных судеб стада, где ваш пастырь? Где Адам?..

Вознесись, именинная песня моя!..

Боже!.. попусти Адаму дать мне имя.

ИМЯ МОЁ, НАЙДИ МЕНЯ!..

ДЕРЗОСТЬ

Земля — это глазное яблоко Бога… То самое яблоко — из Рая: надкушенное Двуглавым ангелом любви. Ангелом, которого звали Адамиева. (Даже в имени его была частичка ада: АДам-и-ева, АДА-миева). Земля — это глазное яблоко… «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя…» Космос — вырвал и бросил: и яблоко летит…

Следы укуса на шаре Земли сочатся морями и океанами. Многими водами, солёными водами раны исходят. Чьи это слёзы?.. это его слёзы — райского сада!.. Бедный, бедный Парадиз — Всемогущий Однолюб!.. Ты успел полюбить нелепую двухголовую сущность («И стали двое одной плотью!»). Бедный, бедный Всемогущий Однолюб!.. Ты живёшь во Всегда: Неизменна слеза, неизбывна улыбка, Пожизненна радость, нетленна ошибка…

Ты вырвал глаз твой — чтобы не ослепнуть сердцем. Ты ведь не телесными глазами видишь. И не телесными глазами слепнешь.

Ты слепнешь Нелюбовью сердца… Двуглавый ангел, с частичкой ада в имени его, и — в судьбе, полюбил себя больше, чем… Случился грех Нелюбви.

И яблоко Земли летит…

ЗАВЕЩАНИЕ

Родился Царь.

В голубином глазу родился…

В глазу говорящего голубя.

Дева зелёных квадратов ласково дышала на него добрыми жизнями.

Младенец пил труды квадратов и прекрасно вечерел…

Когда же глаз голубя угас, Жизнь уволила Царя вчерашним числом из… Завтра.

Нашли переписку монарха с его жизнью.

«Печать Власти плюёт в меня восклицательными знаками:

Труд жил, труд жив, труд будет жить!

Над жизнью всегда есть место..!

Дороже жизни только… дороже!

Жизнь прожить, — не минное поле перейти!

Да… трудоустроить Жизнь не просто:

мы так привыкли, уходя — гасить свет.

Жизнь-после-Жизни, не оставь оставляющих тебя!

Мы научимся не гасить свет, уходя…»

КВАНТЫ ГОРЯ (7 ОКТЯБРЯ!)

Солнце-денщик, сумЕрничая, уничижается до алого бегства за горизонт. Его дети-лучи один за одним умирают для права светить…

ВдОвы уходят не в чёрный цвет,

а — в цвет Неотражающий,

они принимают в душу цвет ночи.

Они словно вечные жрицы Заката.

Лица, побежденные смутой отчуждения, светятся предупреждением «Не подходи: не согрею и не освещу!»

…Вдовы — силуэты беды.

Контуры человеческие.

Абрисы.

Они пропускают этот мир сквозь себя, не процеживая его даже взглядом: дым, туман… морок один!

Сближаться с ними, по живому чувству, никто не может: эти женщины уже не здесь.

Они — как бы отнекиваются от самих себя.

Человек, который не — «Я есть!», пугает.

Это самоотрицание излучает иссеро-зеленоватые тона всепроникающих квантов горя!..

Ненужность нужной человечности… сама вычерчивает круг допустимости приближения ко вдовам.

Никто не смеет ступить за эту черту.

Радиус прозрачной уединённости, радиус вдовствующей пустоты, люди, не сговариваясь, вычерчивают циркулем страха. Иглой этого фантасмагорического и железного шага служит сама вдова. Иглой и центром.

Физик бы сказал:" Меченый атом!..»

В перекрестии микроскопа всеобщего внимания, её чёрный платок позволяет исследовать процессы обмена сочувствием среди людей, и описать круговорот добра и зла в природе человеческой.

Она — в центре прицела, в эпицентре взрыва беды. И …она задыхается!..

И только Господь заново даст ей правильно пользоваться воздухом: дышать — небом! Зло съедает все запасы кислорода на Земле…

Творить закаты (на свой лад!) человек научился. Только их он и творит!..

А вот кто сотворит Восход?..

«Шей, вдова, широки рукава:

Было б во что класть

Небылые слова.»

МЁРЗЛАЯ ВОДА

Офелия весны плывёт.

В ломкой реке.

Снег венчального платья стекает

в хрустальную туфельку, стоящую на бубне волны.

Ева природы ещё не осознала свою неодетость.

«Голенькая, ох! — А за голенького Бог.»

Снег умеет делиться на голь…

И в кого мне так жарко?..

«Всё течет: всё — из …меня!»

С потом — потоп.

Водоплавающие Звёзды — звёзды съёмные,

Они сданы в наём Ною.

Звезды-наёмники

Купаются в потопе людовом

Покудова!..

Не скудно вам?.. Не грудно вам?..

Когда вам простыдно — простудно вам?..

Грёзоточивая оттепель ушла в лужу щенка!

Остистое дерево тёрн… Пущу из себя ость…

Праща, прощай: сказал Давид, и спрыгнул с горы Мориа в венчальное платье власти: голова и руки торчат из сугроба царственной хрусти.

История — это мозговая кость, брошенная в будку давно умершего пса.

Не всякая кость живёт мозгом.

Но всякий мозг костенеет у трона Земного царя.

Окостеневший мозг шлифуют, режут, золотят, чтобы с делать из него корону.

Быть мне — точимому на ость…

Золочёному — на Осень.

Хочу прорасти остью —

Пушкинской тростью.

Фирма «Ной» по продаже зонтов, плащей и калош: «Прорезинь свою волю к спасению!»

Но кажется мне: чтобы не утонуть в луже, попробуй полюбить её автора — щенка.

Хотя бы!.. Начни с малого — с никому не нужного:

«Жилет не даст утонуть в слезах ни вам, ни себе!»

В хрупкую хрусть —

Сердце, не трусь!

На усости уст —

Раскудельте грусть!

ЛУНА и ВОРОБЕЙ

Эскимо выпрыгнуло из её пальчиков. «Случайность — язык Бога»… Мы смеялись в белую кляксу на асфальте. Просто так смеялись: как два подростка. Очень-очень взрослых подростка. И очень-очень счастливых.

Прискакал воробей… Прискакал и начал клевать луну: сладкая лужица от мороженого сбежалась в идеальный круг на сером топталище. Воробей наполнялся луной, он ею полнился.

Исполнялся!..

Презабавно и самозабвенно!.. до того самозабвенно, что какой-то велосипедист, невесть откуда взявшийся, разрезая колесами луну, чуть было не раздавил пернатого гурмана. Гурман успел отскочить!.. Слава Богу!.. Луна, в воробьином чреве, как и сам луноносец, гибели избежали!..

Что же до недоеденной части луны, то:

один остаток на велосипедных шинах умчался в далёкую липкую даль.

А другой — скоропостижно иссох на августовском тротуаре. Вот так вот!.. питаться средь бела дня ночными светилами — вещь небезопасная!.. «Луна с крылышками»!.. Эй!.. Где летаешь ты?.. и — о чём чирикаешь?..

Отзовись!..

ВОДА ЗНАЕТ

Это было во сне.

Это будет во мне.

Опускается дождь —

Не на землю…

На небо.

Дождинки парят,

Дождинки кружат…

У каждой свой путь.

Своё небо. И своя вода.

Я — Наблюдатель. Изучаю

водоснабжение дождинок.

Между нами стекло: мой дождь выжигает на нём следы, треки.

Здесь скорость воды выше скорости света, потому что стремится к нулю.

И — это не бред: ведь среди нулевого народца встречаются частенько абсолютно чёрные дыры!..

По желанию моего глазного яблока, точнее, по прихоти хрусталика, живущего в нём,

треки либо красиво волнуются, либо пунктирно заикаются.

Мой взгляд, он —

свободный узорщик, сочинитель кружев из треков элементарных водяных капель.

Капли не знают состояния покоя. Они либо бегут: по щеке, по стеклу, по уму, и тогда они — волны. Либо они падают по одиночке на небо, дождинками срываясь с поверхности земных чувств…

Досмотреть сон нельзя, но… додумать — можно. Хотя додумывание всегда чем-то попахивает.

Задним опытом жить, или — передним:

всё одно, чем раздражать ноздри!.. Сзади потягивает гарью. Спереди — выхлопы с примесью свинца!..

Либо жить, либо додумывать.

Но, чу!… Отошли вОды!.. «Земля-Воздух»!.. вот-вот родится Вера, чудная девочка!

Только бы: «с водой не выплеснуть ребёнка!»…

(Чур, детское место — моё, мне!)

ДЕНЬ ИОАКИМА

Начальник Света — это безначальное Начало…

Невечерний свет — это свет, неоцифрованный Хроносом..

Свет-камень, свет-трава, свет-слово, свет-тишина, свет-улыбка, свет — поцелуй, свет-любовь, свет-Бог!..

Бог любит Светлое!..

Ну, что? — по кружечке света, и — за работу!..

ЛОНДОНСКИЙ АВТОБУС В ХАЙФЕ…

Линялый шум так долго умирал,

что у самого дождя терпенье лопнуло.

И он слил всю свою речь-течь сквозь прореху небесного навеса в две минуты. И — затих, немея.

Двухэтажный красный автобусный кит выбросился на асфальтовый берег и открыл кингстоны согласно путевому листу.

Когда-то, ещё в юности, он мнил себя настоящим ковчегом.

Теперь же…

Кит судорожно сцеживал и всасывал сквозь дыры в боку.

Он дышал вялыми, двуногими, людскими тельцами не без труда.

Привычка дышать людьми его уже утомляла.

Дождевая вода заливного шоссе быстро теряла в весе и в территориях — мелела.

Отступая к морю, на заранее подготовленные позиции,

вода тихо, но злобно, урчала,

как желудочный сок

в пустой утробе города.

Прорезиненные веера автобусных дверей опавлинились на закрытие: гармошки кингстонов задраили бока красного кита:

и он с яростным сипом, рокотом и стуками, продолжил свои исчисленные километры.

Утро прояснело.

Город исполнился.

До следующей остановки,

как до следующего дождя…

Под шёпот шин.

Под шорохи ширм.

Под шипение шрамов.

И под шелесты шёлка…

СЛЕД В СЛЕД

«Шли, не оставляя следов, перерождаясь в ангелов…»

Кровь потеряла много меня,

Когда превратилась в речь.

Серые тельца реченной пыли, мешают свёртываемости мысли —

И речь течёт, и течь речёт…

Пустотные дожди пытаются смыть с асфальта… следы перемен.

Дети играют «В классики» — вычерчивают, белым по серому, квадраты, и,

преодолевают их, номер за номером на пути к победе..

Взрослые тоже играют. «В классики»… Но — иначе: они мелками обводят тела проигравшихся друзей…

Мелковый период мелководных периодов веры.

Любимая, научи меня не оставлять следов на асфальте облаков.

Помнишь, ты говорила: «что уходит без следа, остаётся навсегда»?..

Научи меня такому, твоему, «навсегда».

Нашему — «навсегда».

И — поступью не видной,

По облакам асфальтовым,

К Божественно-невинной Бесследности

Пойдём!

ПРИНЦ И ПРИНЦИП

«Мой, трижды стираный, Гамле'т —

Опять на мне, опять, как новый!..

Подъемлю шпагу и стилет,

Но — только тени от короны!..»

Расстегнул я грудину…

Из однобортного тела

Вынул буханку сердца — чтобы раскрохОтить над Озером,

Угощая отломышками

Водоплавующую крылатость…

Но ВОрон слету срезал булку,

И, в два клевка, натыкал в ней глазастые дЫры.

И, бросив мне под ноги сердце моё, улетел.

Я подобрал буханку — бУхает нормально! —

И, присыпав солью глазницы булки,

Вернул на место — за грудину — хлеб сердца моего!..

Теперь я вижу мысли слов,

Пришедших меня разбудить…

Они меня тормошат и торопят,

Вытаскивая из колодца сна,

И делают это с открытым усердием (?)..

Но я-то вижу:

Сквозь пробитое в двух местах сердце прозреваю :

«А вдруг и впрямь — думают Слова, — проснется окаянный,

Да ещё и — не с той Стороны зеркала!»

Когда же Слова раскусили меня:

Поняли, что я читаю их мысли,

Они стали меня сторонится…

Гляделками зы'рки бросают в меня,

И — в обход. И — наутёк: во все брызги солёных шепотков, мои слова сонорно

Сбегают от меня в темперацию Очуждения,

Как сбегал Весовщик («Быть — Не Быть!») — Гамлет в музыку Тени:

Целая тень, полутень, четвертушка, осьмушка, одна-шестнадцатая тени…

Тень — делима, размножается делением!

Свет — нет: из него не выкроить кафтан.

Свет объясняется монологами.

Тень же, ищет собеседника:

Она хочет говорить только с Тенью.

Эльсинор — вот Вечный театр теней…

Тень Отца, тень Матери, тень Сына,

Тень Царедворца, тень Невесты, тень Брата, тень Узурпатора,