Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах

Заметки о национальном возрождении

Нет, не может Провидение одарить великий народ столькими талантами, чтобы затем он коснел и погибал в рабстве. Русские оставят в наследство истории другую славу, чем слава народа захватчика и разрушителя.

В. В. Розанов как-то заметил, что филологические ошибки бывают часто источником ошибок политических. Разумеется, для политики и для того целостного мировоззрения, которым необходимо обусловлено всякое осмысленное социально-политическое действие, верховным критерием является сама жизнь, а не филология, однако более строгое, более вдумчивое отношение к словам и понятиям, думается, всегда будет не бесполезным. Во всяком случае, это безусловно относится к понятию нации – понятию расплывчатому и многосмысленному, ошибочное, а подчас сознательное неверное истолкование которого до сего дня порождает не только множество споров, но и политических ошибок, за которые всем нам приходится жестоко расплачиваться.

Латинское слово natio, в начале XVIII века вошедшее в русский язык через посредство польского nacya и немецкого Nation, буквально означает «народ» и само по себе ни на что специфически «национальное» не указывает. Этимологически «нация» есть суффиксальное производное от natus – «рожденный», деривата от nascor – «рождаюсь». Этот же первоначальный смысл просвечивает и в таких словах, как «родина», «отечество», «патриотизм».

Однако не только этимологически, но и по существу нация – воспользуемся здесь терминологией Спинозы и средневековых схоластов – относится к народно-родовой, изначально рождающей стихии так же, как модус относится к субстанции. Как модус нация обладает особым своеобразным бытием, но, в то же время, она неотделима от субстанции и в этом бытии своем выражает её сущность. Иными словами, природа нации сущностна, поскольку определена субстанцией, но не субстанциональна, поскольку есть конкретная модификация субстанции, ее инобытие, обусловленное определенным временем и пространством.

Различение модуса как некоего конкретного состояния предмета от его основы – субстанции помогает избежать распространенного смешения понятия нации с понятием расы, которое относится лишь к биологическим свойствам человека и потому представляет собой не более как «этническую материю» или «этническую почву», из которой могут возникать и на основе которой могут формироваться нации. Это же различение дает возможность отграничить понятие нации и от понятий племени и народности, означающих первичные, природно-органические образования в структуре сложного процесса становления человеческой общности. В последнем случае ни коим образом не должно смущать частичное совпадение общих для них формальных признаков, таких как единство территории, языковая и экономическая общность. Все это опять-таки есть лишь почва, на которой нация возрастает, в то время как совокупность признаков – не более чем необходимое условие для возможного ее возникновения.

Но что же в действительности отличает нацию от первичных форм человеческой общности? В определениях, которые многие из нас зубрили еще на школьной скамье, прежде всего подчеркивался экономический фактор и, более того, указывалось, что нации возникают именно в тот момент, когда «развитие капитализма создает общественно-территориальное разделение труда». Но эти абстрактно-социологические определения, необходимые для оправдания политической практики, бессильны объяснить конкретное своеобразие нации, ибо не вмещают в себе самого главного – национального самосознания: свободного, творческого, волевого импульса, утверждающего и формирующего собственную историческую судьбу посредством культурно-религиозной и социально-политической деятельности. Догматическому учению исторического материализма принципиально чужды идеи свободы, творчества и духовной преемственности. Они чужды всей метафизике марксизма в целом, его мнимому, ущербному, одноплановому «историзму», который в корне не способен преодолеть исторического натурализма и потому навсегда обречен насиловать и искажать реальность. Но история не есть только «продолжение» природы: она включает в себя и горний мир – мир вечных ценностей и высших идеалов, властно врывающихся в нашу жизнь то в жертвенном подвиге отдельных личностей, то в веленьях оценивающего сознания, которым мы мерим прошлое и настоящее, ставим требования и задачи будущему. Жизнь народа также не может быть сведена только к причинно-следственному процессу раскрытия «предобразованных возможностей» – в ней есть и прорыв в мир запредельных, сверхприродных начал, обуславливающих и питающих живую традицию религиозного, культурного и социально-политического творчества.

Таким образом нация, как один из модусов народного бытия, живет от корней духовных и физических и потому должна пониматься прежде всего как динамическое, нераздельное двуединство природно-исторической данности и идеальной заданности, воплощаемое национальным самосознанием посредством творческих и волевых актов. Ошибочно было бы обособлять какое-либо одно из этих начал и тем самым сводить жизнь нации или только к природно-племенной жизни или только к духовно-мессианским упованиям. Это хорошо понимал Константин Леонтьев, который полемизируя с крайностями славянофильства, писал: «Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что любить его? За кровь? И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации очень смешанной крови. Язык?.. Язык дорог особенно как выражение родственных и дорогих нам идей и чувств. Любить племя за племя – натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами…». Действительно, отличие нации от первичных структур человеческой общности лежит не столько в сложившихся природно-органических формах жизнедеятельности и быта, которые могут быть весьма устойчивыми и эстетически привлекательными, сколько в том, как эти формы преображаются, пройдя сквозь призму общих интересов, задач и идеалов. Именно так создается национальный язык, – через преодоление замкнутости и ограниченности местных говоров и наречий через заимствования и ассимиляцию чужого – к интегрированному и пресуществленному творческим опытом духовного и исторического самопознания их единству. В этом смысле язык – это не только «система знаков», служащая средством общения, но и объективированная форма национального самопознания, символ, заключающий в себе живую душу народа. Точно так же и национальная территория, которая не тождественна историко-географическому понятию «месторазвития народов». Поистине национальной территория становится лишь в зависимости оттого, каким образом она осознается и осваивается. То же самое можно сказать об экономике – формы развития и ведения хозяйства несут на себе печать не только исторического, но и национального своеобразия. Однако нигде не проявляется так ярко общность исторической судьбы народа, ее исключительность, как в культуре.

Культура – это основное русло творческого потока становления нации. В ней с наибольшей полнотой раскрываются творческие возможности этноса, через нее природная действительность переходит в действительность историческую. Слово «культура» первоначально означало «возделывание», «обрабатывание» (в классической латыни cultura agri – обработка земли, cultura animi – воспитание души). И в этом упорядочивающем, формообразующем начале человеческого бытия состоит главная функция всякой, в том числе и современной культуры.

Но смысл культуры глубже её функции: культура – это символическое воплощение средствами предметного мира истины, добра и красоты жизни, осуществление высших, божественных ценностей в культе, нравах, быте и общественных установлениях. Культура, в отличие от механистической и секулярной, по своей природе, цивилизации, религиозного происхождения; она – органична, ибо питается от источников Высшей Правды и Жизни, их воплощает и к ним устремлена. Даже материальная культура есть культура духа и имеет духовную основу. Культура, словно растение из зерна, развивается из религиозного культа, она – результат дифференциации культа, разворачивания его содержания во вне. Архитектура рождается из храмо-строительства: музыка, поэзия, живопись, скульптура, философская мысль – всё берёт своё начало из храма и даже в моменты тотальной секуляризации удерживает в себе признаки первоначального назначения. Культура – живая память о прошлом, неразрывная творческая преемственность духовной жизни народа, и в этом аспекте – она самая «историческая» категория, ибо является ядром, тканью истории. История вне культуры – абстракция, не содержащая ничего, кроме указания на дурную бесконечность космического времени.

Как организующая форма сознания и жизни, культура всегда самобытна и неповторима, но неповторимая индивидуальность её рождена универсальностью устремлений: поиском смысла, истины, справедливости, правды, глубиной религиозных постижений и напряженностью духовной жизни, преломленных в природно-исторической среде. Разумеется, культуру нельзя мыслить строго монистически: её природа иерархична, многопланова, неоднородна, подчас противоречива. Такова, например, русская культура, социально неоднородная, прерывная в своем историческом течении, сочетающая вместе с подлинно духовной и творческой традицией тенденции консервативные, охранительные (раскол, старообрядчество), антикультурные и нигилистические (радикальная интеллигенция, сектантство). Однако именно культура, вместе с религией, которая является её жизнеобразующим центром, вместе с языком, который культуру выражает, должна рассматриваться в качестве главного критерия при разграничении этнических общностей.

Культура вносит структурный, качественный принцип и с этим связан ярко аристократический характер понятия нации. Вот почему, вопреки всеобщему словоупотреблению, необходимо различать и разграничивать понятия «нация» и «народ». В русском языке, не выработавшем своего эквивалента для слова «нация», понятия эти спутаны и нередко равнозначны. Если учесть, что русское слово «народ», сочетающее в себе значения «этноса» и «демоса», крайне расплывчато и чаще всего понимается как «простонародное» или «общенародное», то остается небольшой шаг, чтобы прийти к народническим и большевистским злоупотреблениям. Этим соблазном народопоклонства (не смешивать с чувством ответственности за судьбу своего народа!) грешат как национал-патриотическое, так и либерально-демократическое движения.

Явному или скрытому для сознания принципу количества противостоит другая крайность, которую лучше всего выразил немецкий мыслитель Пауль Лагард, утверждавший, что «нации состоят не из миллионов, а из отдельных людей, сознающих национальные задачи и именно поэтому способных, встав впереди нулей, обратить их в действительную величину». В России подобные идеи высказывали наши государственники, идеализировавшие деятельность Петра Великого. «Он сотворил Россию, он привел ее из небытия в бытие…», «он бог твой, бог твой был, Россия…» – подобные сентенции вот уже два столетия кочуют по страницам отечественной печати. Однако теперь мы знаем, что все революционные реформы Петра были подготовлены предшествующим периодом русской истории и органически связаны с общим ходом русской жизни. Новым было лишь то, что внёс в реформы личный характер, личный гений Петра. Аналогичные соображения можно противопоставить и тезе Лагарда, хотя его упор на личностный характер творчества, в том числе и творчества общенационального, безусловно должен быть поддержан.

Таким образом, мы должны признать, что ни «племенное», ни «простонародное», ни «общенародное» сами по себе ещё не составляют нации. Нация не создаётся и не живёт исключительно этническими и общенародными началами. Её формирует национальное самосознание – те духовно-волевые импульсы, которые возводят эти начала к сверхнародным и универсальным задачам и идеалам, которыми, в действительности и утверждается собственно национальное бытие. При этом этнос и демос не пустые «нули», но тот неисследимый в своих последних глубинах источник, из которого постоянно черпает свои творческие силы нация. Нация не отменяет ни народной самобытности, ни всенародного участия; она возводит их лишь к новым более сложным формам и возрастам.

Всё здесь сказанное не должно истолковываться, будто нация является последней и наивысшей ценностью. Нет, высшая ценность – это духовная Реальность, и вне её народ, нация и родина легко превращаются в фетишей и идолов. Отказ от универсальных идеалов, племенная натурализация религиозного откровения есть начало того извращенного самосознания, которое принято называть национализмом. Опасность национализма не только в том, что это биологический, политический или эстетический эгоизм, но и в том, что это духовно-религиозный тупик, в который неминуемо заводит обособление и отчуждение. Сегодня об этом следует помнить более, чем когда-либо…