- -
- 100%
- +
Он выскочил обратно, едва не блюя. Дышал ртом, судорожно, покачиваясь. В глазах потемнело на секунду.
— Воды нет, — выдавил он. — Нигде.
Дядя Шавкат посмотрел на него и покачал головой. Тяжело, медленно.
— Птицы, — сказал он. — Они знают. Всегда знают. — Помолчал, добавил: — Раньше, говорят, так перед войной было. Птицы улетали.
Стёпа стоял в холле, привалившись к стене, и думал только об одном: домой. К родителям. Сейчас это была единственная ясная мысль, единственное направление, которое имело смысл.
Он оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Алюминиевая дверь открылась наружу, и на него снова обрушилась жара — плотная, обжигающая, злая. Птичий поток на небе уже почти растаял вдали, на севере, оставив за собой чистое выцветшее небо, которое казалось ещё более чужим, чем раньше.
Стёпа шагнул в зной и пошёл, низко опустив голову. В бутылке, которую он держал в руке, оставалось несколько глотков тёплой воды. Он берёг их — на самый крайний случай. Пока ещё не настал момент, но он знал: этот момент приближается.
Стёпа вышел за школьную ограду и сразу понял: за те полтора часа, что он провёл в школе, мир успел измениться. Не так, как меняется погода к вечеру. Не так, как меняется настроение у людей. А так, как меняется лицо у человека, которому только что сообщили смертельный диагноз — всё ещё то же лицо, но глаза уже другие.
Утро было плохим. Теперь стало хуже.
Он двинулся привычным маршрутом — мимо старого тутовника, мимо гаража, под козырёк магазина. Но тени уже не было такой глубокой — солнце поднялось выше и теперь било почти отвесно, превращая каждый островок прохлады в узкую, бесполезную полоску. Стёпа шёл быстро, насколько позволяло тело, и через несколько минут услышал шум. Голоса. Много голосов. Крики, ругань, звон бьющегося стекла.
Он остановился за углом, выглянул.
Магазин «OSAYO» — небольшой, с синей вывеской и пластиковыми стеллажами у входа, где обычно стояли холодильники с напитками и мороженым. Стёпа часто забегал сюда после школы за колой или соком, когда в кармане заводилась мелочь. Теперь магазин выглядел иначе.
Стеклянные витрины холодильников были разбиты — в одной зияла дыра с острыми краями, вторая превратилась в паутину трещин, которые расходились от центрального удара. Внутри было пусто. Всё, что лежало на полках, исчезло. Двери магазина — закалённое стекло в алюминиевой раме — были выбиты, и через проём Стёпа видел тёмный, разгромленный зал. Полки валялись на полу, коробки были распотрошены, их содержимое — пачки с соком, пластиковые бутылки, консервы — исчезло.
Вокруг магазина толпились люди. Человек пятнадцать, не меньше. В основном мужчины, но были и женщины. Все мокрые, красные, злые. Они выносили из разбитого магазина то, что ещё оставалось, и грузили в подъехавшие машины. Рядом стоял старый «Дамас» с открытым багажником, набитый пластиковыми канистрами с водой — Стёпа видел этикетку «Bonaqua» на одной из них. Чуть дальше два мужика сгружали ящики с консервами в кузов «Жигуля», причём делали это так, будто ящики весили тонну — руки тряслись от напряжения и жары.
Хозяин магазина, полный мужчина в расстёгнутой рубахе, стоял посреди этого хаоса. Лицо его было красным, пот заливал глаза, и он вытирал его рукавом — белая ткань стала серой от грязи и пота. Губа была разбита — из неё сочилась тонкая струйка крови, смешанная со слюной. Он хватал одного из мародёров за руку, пытаясь оттащить от прилавка, но тот, коренастый парень в майке-алкоголичке — чёрной, с пятнами и вытянутым воротом, — грубо оттолкнул его. Хозяин споткнулся о порог и упал спиной на раскалённый асфальт. Ударился головой о бордюр — глухо, с неприятным звуком.
— Sizlar ham odamsizlar! — крикнул он, поднимаясь на локтях. — Nima qilyapsizlar? To‘xtang!
Стёпа не знал узбекского хорошо, но слова «odamsizlar» — «не люди» — он понял. Понял и интонацию. Отчаяние, смешанное с яростью. И абсолютное бессилие.
Никто не подошёл помочь. Никто даже не обернулся. Мужчины продолжали грузить товар, женщины стояли с сумками, набитыми банками и пачками лапши, и молча смотрели в сторону. Один из них, пожилой, в выцветшей тюбетейке, подошёл к хозяину, наклонился, что-то сказал. Стёпа не расслышал слов, но увидел, как старик покачал головой и протянул руку. Хозяин взял её, поднялся, вытер губу тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по коже, оставив красный след.
Громила в майке-алкоголичке уже тащил к машине последнюю упаковку воды. Стёпа заметил, как он сплюнул на асфальт — вязкая, белая слюна, и почти сразу испарилась, оставив тёмное пятно, которое через минуту исчезло.
Стёпа стоял за углом, прижавшись к стене, и не мог оторвать взгляд. Бутылка с тёплой водой в руке казалась сейчас и сокровищем, и проклятием. Он рефлекторно сжал её сильнее — пластик хрустнул, и вода поднялась к горлышку. Он не пил. Берег.
Он смотрел, как мужчины загружают последнее, как хозяин магазина сидит на бордюре, опустив голову, и как никто из тех, кто только что грабил его, даже не взглянул в его сторону. В их глазах читалось что-то похожее на оправдание. «Нам тоже нужно», «У нас дети», «Так надо». Но вслух никто не говорил ни слова. Только хриплое дыхание, только звук тяжёлых шагов по раскалённому асфальту.
Машины загудели, дёрнулись и поехали. «Дамас» ушёл первым, из его выхлопной трубы валил густой чёрный дым. Старый жёлтый «Жигуль» — следом, подпрыгивая на выбоинах. За ними потянулись люди с сумками — кто-то на велосипеде, кто-то пешком, прижимая к груди пакеты.
Хозяин остался один. Сидел на бордюре, смотрел на разбитый магазин, на пустые холодильники, на осколки стекла, которые блестели на солнце, и плакал. Из губы всё ещё сочилась кровь — он вытер её ещё раз, потом достал из кармана телефон, посмотрел на экран, что-то нажал. Бесполезно — сети не было. Стёпа видел это по его лицу: надежда сменилась пониманием, понимание — тупой, безысходной пустотой.
Стёпа хотел подойти, сказать что-то. Спросить, нужна ли помощь. Но ноги не слушались. Они хотели одного — бежать. Домой. Потому что снаружи уже была не просто жара. Снаружи начинался хаос, и этот хаос полз к его дому, к его родителям, к нему самому.
Он развернулся и пошёл. Быстро, насколько позволяли ноги. Прошёл мимо чайханы — старики исчезли. Только остывшие пиалы стояли на столах, и две мухи роились над ними. Прошёл мимо перекрёстка — регулировщика уже не было, и машины стояли, брошенные, с открытыми дверями. Иномарка с паром, идущим из-под капота, была покинута хозяином — водитель исчез, оставив дверцу открытой. Рядом валялся смартфон, разбитый, с треснувшим экраном.
Стёпа не останавливался. Он перешёл дорогу, не глядя по сторонам, — машин не было. Только пустые коробки, только брошенные вещи, только мусор, поднимаемый редкими порывами ветра — такого горячего, что он обжигал кожу.
Дома, в подъезде, он остановился. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Привалился к стене, сделал несколько глубоких вдохов — воздух в подъезде был спёртым, но хотя бы без марева и слепящего солнца. Закрыл глаза на секунду. Перед глазами был хозяин магазина — разбитая губа, кровь, слёзы и взгляд, в котором не было ни злости, ни обиды. Только пустота.
Он поднялся на свой 5 этаж, открыл дверь. Мать стояла у окна, отец — в коридоре с телефоном в руке. Они повернулись к нему одновременно.
— Света нет, — сказал отец. — Телефон садится.
— Я видел, — выдохнул Стёпа. — Магазин разнесли. «OSAYO». Воду тащили, консервы.
Мать закрыла лицо руками. Отец медленно опустил телефон, положил на прихожую.
— Я думал, это не случится так быстро, — сказал он тихо. — Я думал, у нас есть день, два...
— Что случится? — спросил Стёпа. Голос его сорвался. — Что происходит, пап?
Отец посмотрел на него. В его глазах Стёпа увидел то же, что у хозяина магазина, только прикрытое плотнее. Броня трещала.
— Не знаю, — признался отец. Впервые в жизни он сказал «не знаю» и не добавил «но я разберусь». — Я просто не знаю.
Приговор
Свет появился ближе к вечеру — неожиданно, без предупреждения, будто кто-то щёлкнул тумблером где-то в недрах обесточенного города. Люстра под потолком зажглась мигающим жёлтым светом, отбрасывая на стены бледные пятна, которые почти не разгоняли мрак, но хотя бы давали иллюзию нормальности. Жара не отступала — за окнами стояла душная, липкая ночь, которая не приносила облегчения, только давила на грудь своей тяжестью, превращая квартиру в сауну.
Отец метался между телевизором и ноутбуком. Телевизор показывал гипнотизирующую картинку — полосы, шум, цветные помехи, которые меняли форму и цвет, будто все каналы мира разом сошли с ума и решили транслировать только хаос. Ноутбук то подключался к интернету на несколько секунд, то снова обрывался, и в эти короткие мгновения отец успевал открывать вкладки, читать заголовки, снова закрывать и открывать новые.
— Да что же это творится-то?! — процедил он сквозь зубы и в ярости щёлкнул кнопкой на пульте, будто это могло заставить телевизор заработать нормально. Пульт не помог. Экран продолжал показывать белый шум.
— Ничего не понять, — сказала мать. Она сидела на кухне, обхватив кружку с остывшим ромашковым чаем, и смотрела в одну точку. — Одни догадки. Ни одной внятной новости.
— Потому что никто не знает, — ответил отец, не оборачиваясь. — Или знают, но молчат. Что хуже — непонятно.
Стёпа сидел на диване и смотрел, как отец переключает вкладки, как на экране мелькают картинки, заголовки, ленты соцсетей. Всё это выглядело одинаково: панические посты, перепосты, крики о конце света. Он попытался разобрать хоть что-то конкретное — «ВСПЫШКА НА СОЛНЦЕ», «СКРЫТЫЕ ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ», «ЭТО КОНЕЦ» — но нигде не было фактов. Только страх, который множился и передавался, как вирус.
Вдруг отец замер. Палец застыл над тачпадом, взгляд приковался к экрану. Стёпа видел, как напряглась спина, как плечи поднялись и застыли в неестественном положении. Отец щёлкнул по файлу — тот открылся, и на экране появились сухие, безжалостные строки расчётов. Никаких картинок, никаких заголовков. Только цифры и буквы.
Стёпа поднялся с дивана, подошёл ближе, заглянул через плечо. Экран светился тусклым голубоватым светом, и на нём было написано:
температура ∝ L^(1/4)
L_new / L_old = 1.40
(1.40)^(1/4) ≈ 1.087
Базовая T = 288 K (15 °C)
Новая T = 288 × 1.087 ≈ 313 K = 40 °C
Он не понял смысла формул, но понял, что они важные. Слишком важные, чтобы отец смотрел на них с таким лицом. Лицо отца, всего секунду назад красное от злости и напряжения, стало бледнеть — медленно, неумолимо, как будто кто-то выкачивал из него кровь. Губы сжались в тонкую линию, на лбу выступила испарина.
— Что там такое, пап? — спросил Стёпа.
Отец не ответил. Он дочитал файл до конца, потом перечитал заново — медленно, водя пальцем по строчкам, будто боялся пропустить слово. Потом закрыл ноутбук, постоял секунду, глядя в стену, и повернулся к ним.
Мать подошла ближе.
— Что там, Рустам? — повторила она. Голос был тихим, но в нём звучала та же тревога, которую Стёпа слышал утром.
Отец молчал. Смотрел на неё, на Стёпу, потом снова на закрытый ноутбук. Потом резко развернулся и подошёл к шкафу. Стёпа видел, как он открыл дверцу, запустил руку внутрь и достал старый радиоприёмник — серый, с потёртыми боками, с надписью «Океан-80» на лицевой панели. Стёпа помнил эту штуку — отец купил её на местной барахолке месяц назад, сказал, что «хорошая вещь! - для коллекции», поставил на антресоль и забыл. Теперь он держал её так, будто от неё зависела жизнь.
— Зачем он тебе, это старьё? — спросил Стёпа.
— Телевизор всё врёт, — ответил отец, не оборачиваясь. — Интернет врёт или молчит. Радио — последнее, что работает, когда всё остальное ломается.
Он вставил батарейки в отсек — на контактах виднелись следы зелёных подтёков, окисление. Пальцы отца дрожали, когда он возился с крышкой. Щёлкнул тумблер включения, повернул ручку настройки. Динамик зашипел, выплёвывая в тишину комнаты какофонию звуков — треск, писк, обрывки чужих голосов, которые накладывались друг на друга, создавая кашу. Отец крутил ручку медленно, пытаясь выловить что-то внятное.
И вдруг, сквозь этот вой, прорвался голос. Чёткий, официальный, на узбекском. Диктор говорил ровно, но в его голосе Стёпа уловил ту же нарочитую спокойность, которую уже слышал сегодня слишком много раз.
«...повторяем, сохраняйте спокойствие. Не выходите на улицу без крайней необходимости. Уровень УФ-излучения превышает допустимые нормы. Рекомендуется находиться в помещениях с закрытыми окнами...»
Голос захлебнулся шипением, помехи накрыли его, и через секунду снова был только хаос — треск, шум, беспорядочные звуки.
Отец выключил приёмник. Щелчок тумблера прозвучал в тишине как выстрел.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только дыхание — матери, отца, своё собственное, прерывистое и слишком громкое.
— Пап, — сказал Стёпа. Голос его сорвался, и он прочистил горло. — Что это значит?
Он показал на закрытый ноутбук, на формулы, которые успел запомнить. Отец перевёл взгляд на него. В глазах было что-то новое. Что-то, чего Стёпа никогда там не видел. Осознанность. И пришедшее понимание, которое тяжелее любого страха.
Отец обвёл их взглядом — жену и сына. Помолчал. Потом заговорил, и голос его звучал тихо, отчётливо, каждое слово отчеканено, будто он вбивал их в сознание.
— Это значит, что всё очень плохо. В двух словах не объяснить, но суть... — Он открыл ноутбук, показал на строчку «L_new / L_old = 1.40.» — Солнце стало излучать на сорок процентов больше энергии. Это не вспышка. Вспышка — это кратковременное событие, она длится часы, может, дни. Это другое. Это новая норма. Постоянная.
— Откуда он знает? — спросила мать. Голос дрожал, но она старалась держать его ровно.
— Мой друг из Минска. Климатолог. Он работал с аналитикой и оперативными данными последние сутки, — ответил отец и ткнул пальцем в расчёты. — Средняя температура планеты поднимется до сорока градусов. И это ещё не всё. Солнечная радиация разрушает озоновый слой. Ты слышала радио — УФ-излучение. Это не просто жара, это смертельный уровень.
Он закрыл ноутбук и сел на диван. Медленно, тяжело, будто из него вынули все кости.
— И что? Когда это произошло? И что с этим нам делать? — спросил Стёпа.
— Сегодня, — ответил отец. — Точнее, началось вчера, но мы заметили только сегодня. Солнце изменилось незаметно для глаза — чуть ярче, чуть горячее. Но данные говорят об этом.
— Но почему никто не предупредил?
Отец поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлым, уставшим.
— Потому что никто не знал, — сказал он. — Или знали, но решили не сеять панику. Теперь паника посеет себя сама.
Мать стояла, привалившись к стене, и молчала. Стёпа смотрел на неё и видел, как её лицо медленно становится таким же серым, как у отца минуту назад.
— Пап, так что нам делать? — спросил он.
Отец ничего не сказал. Только покачал головой и посмотрел в окно, где за мутным стеклом лежала душная, горячая ночь. Город за окном тонул в темноте — только редкие огни, кое-где сохранившиеся в квартирах, и ни одной машины на дороге. Город вымер.
— Я не знаю, — наконец сказал отец. И это «не знаю» прозвучало тяжелее любой формулы. — Я просто не знаю.
Они сидели в тишине — втроём, в душной комнате, под тусклой лампой, которая теперь казалась такой же обречённой, как и они.
— Мы должны уехать. Срочно. Вот прямо сейчас.
Голос отца стал твёрдым — таким Стёпа слышал его только в самые ответственные моменты, когда тот принимал решение, от которого зависело всё. Сейчас это был голос человека, который перешагнул через страх и оказался по ту сторону, где осталась только холодная, расчётливая решимость.
Отец стоял у окна, спиной к ним, и смотрел на тёмный город.
— Через горы, через Зааминский перевал. Там, в горах, должно быть прохладнее — не намного, но достаточно, чтобы мы могли дышать. Есть глубокие сталактитовые пещеры, я читал, местные пастухи укрываются там от зноя. Будем двигаться только по ночам. Днём, под этим солнцем, находиться на открытом воздухе нельзя. Ни минуты. Ультрафиолет убьёт быстрее, чем жара.
— Куда? — прошептала мать. Она стояла в дверях кухни, и Стёпа видел, как её пальцы сжимают край фартука — она до сих пор не сняла его, будто привычка готовить ужин могла сохранить нормальность. — Куда мы поедем, Рустам?
Отец повернулся. Взгляд его был тяжёлым, но в нём больше не было растерянности, которая появилась час назад, когда он смотрел на расчёты друга. Теперь там горела другая эмоция — собранность.
— Сначала к каналу. Нужно набрать воды. Потом — в горы. На север. Дальше — через границу, в Россию, потом в Беларусь. Туда, где есть вода. Где много воды, — повторил он, будто убеждая себя. — Мы должны добраться до больших рек. Там не может быть так, как здесь.
— Но как мы поедем? — спросил Стёпа. — Машина не заводится.
— Заведётся, — резко ответил отец. — Если я скажу ей завестись — она заведётся.
В его голосе прозвучала та самая уверенность, которую Стёпа слышал много раз — когда отец чинил сломавшийся насос, когда разбирался с проводкой, когда говорил, что «всё будет хорошо». Сейчас эта уверенность была последней опорой, за которую можно было ухватиться.
Отец подошёл к столу, развернул карту — старую, бумажную, которую хранил в ящике для документов. Провёл пальцем по линии.
— Итак, — сказал он. — Только рюкзаки и фляги. Бросаем всё, что не можем унести. Панамы, которые покупали в отпуск — широкие поля, прикрывают шею. Солнцезащитные очки. Арафатки из Египта — ими будем закрывать лица, дышать через ткань, чтобы не вдыхать горячий воздух. Одежда — максимально лёгкая, но закрывающая всё тело. Рукава до кистей, штанины до щиколоток. Паспорта и все наличные деньги. Карточки... — он горько усмехнулся, — можно выкинуть, карточки больше не понадобятся.
— А еда? — спросила мать.
— Консервы, сухари, всё, что есть в кухонном шкафу. Не больше десяти килограммов на человека. Каждый несёт свой рюкзак, своё снаряжение. Воду будем искать по пути.
Он поднял голову и посмотрел на них — на жену, которая всё ещё стояла в фартуке, на сына, который сжимал в руке пустую бутылку из-под воды. Его взгляд был твёрдым, но Стёпа видел, каким усилием держится эта твёрдость.
— Всё. Начинаем. Поехали!
Мать ушла на кухню собирать провизию. Отец метнулся в спальню — через минуту оттуда послышался звук открывающегося шкафа, падающих на пол вещей. Стёпа стоял посреди комнаты и смотрел на карту, оставленную на столе. Зааминский перевал. Горы. Север. Он никогда не думал о горах как о спасении. Раньше горы были просто горами — далёкими, синими на горизонте в ясные дни. Теперь они стали единственной надеждой.
Он пошёл в свою комнату, открыл шкаф. Руки двигались сами — достал рюкзак, начал складывать вещи. Три футболки, двое штанов, тёплая кофта — зачем?!?-на всякий случай. Носки. Он остановился, посмотрел на полку, где лежали книги — учебники, пара фантастических романов, которые он читал по вечерам. Не взял. Бросил.
Через сорок минут они стояли у двери. Отец проверил замки — уже бессмысленно, но привычка. Мать стояла с рюкзаком, который выглядел слишком тяжёлым для её плеч. Стёпа подошёл, потянул лямку.
— Дай мне часть, — сказал он.
— Я сама, — ответила мать, но голос дрогнул.
Отец открыл дверь, выглянул на лестничную клетку.
— Всё. Время. Поехали.
Машина — старенький «Нексия», которую отец купил через месяц после приезда, — стояла во дворе. Она выглядела раскалённой, будто побывала в печи. Отец открыл дверцу, сел за руль, повернул ключ. Двигатель чихнул раз, другой, потом завёлся — с хрипом, с надрывом, но завёлся.
— Я же говорил, — сказал он, и в голосе мелькнула тень прежней уверенности. — Садитесь, поехали!
Стёпа сел на заднее сиденье, мать — рядом с отцом. Машина тронулась, медленно поползла по пустому двору. За поворотом из двора открылась улица — широкая, та самая, по которой Стёпа шёл утром. Теперь она выглядела иначе. Пустая, выжженная, с брошенными машинами на обочинах. Возле парикмахерской горел костёр — кто-то жёг мусор или мебель, Стёпа не понял. Дым поднимался вверх, но не рассеивался, а висел в неподвижном воздухе, смешиваясь с маревом.
Воздух за окном дрожал, искажал очертания домов, делал их расплывчатыми, зыбкими, как миражи. Стёпа смотрел в окно и не узнавал город. Всё выглядело так, будто они ехали не по улицам, а по декорациям к фильму о конце света.
Канал был недалеко — минут пятнадцать езды. Дорога к нему проходила мимо частных домов, мимо пустого рынка, мимо чайханы, где утром сидели старики. Сейчас там никого не было. Только ветер поднимал пыль и гнал её по асфальту.
Когда машина свернула в махаллю, Стёпа увидел воду. Вернее, то, что от неё осталось.
Вместо канала — широкого, пусть и неглубокого, но полноводного, по которому летом ходили маленькие лодки, — перед ними лежало глиняное ложе, покрытое сетью глубоких трещин. Глина была серой, растрескавшейся, похожей на кожу старого, больного животного. По дну валялся мусор — пластиковые бутылки, обрывки целлофана, какой-то ржавый металл. Всё это лежало на высохшей земле, и солнце выжигало краски, превращая цвета в бледные, выцветшие пятна.
По самому центру ложа медленно, лениво струился ручеёк. Тонкий, мутный, грязный. Он был таким мелким, что едва доходил до колена, и Стёпа видел, как он мелеет прямо на глазах — вода уходила, испарялась, оставляя влажный чёрный ил, который через минуту начинал трескаться под солнцем. Пар поднимался над ручейком густой, дрожащей пеленой, будто земля истекала потом перед смертью.
Отец заглушил двигатель. Они вышли из машины и стояли на краю обрыва, глядя на то, что осталось от канала. Секунду никто не говорил.
— Этого не может быть, — прошептала мать. — Ещё вчера...
— Вчера был другой мир, вчера было вчера — ответил отец.
Он пошёл вниз, к ручейку. Стёпа — за ним. Ноги скользили по глине, кроссовки оставляли глубокие следы, которые тут же начинали трескаться. Подошли к воде. Отец опустился на корточки, провёл пальцами по поверхности — она была тёплой, почти горячей. Набрал в ладонь, поднёс к губам. Понюхал. Поморщился.
— Грязная, — сказал он. — Но пить можно. Фильтровать будем через ткань.
Стёпа отошёл чуть дальше вдоль берега. Глаза привыкали к серому, выжженному пейзажу, и он заметил что-то тёмное в трещинах глины. Подошёл ближе, наклонился.
Это была рыба. Довольно крупный сазан — он лежал, свернувшись дугой, на раскалённой глине. Чешуя его была матовой, покрытой слизью, но слизь уже высыхала, превращаясь в белёсую плёнку. Стёпа осторожно тронул рыбу пальцем — тело было твёрдым, горячим, неживым. Он перевернул её. Жабры были не красными, а белёсыми, обугленными, будто их ошпарили кипятком.
Рыба сварилась заживо в своей собственной среде.
Стёпа отшатнулся, вытер руку о штаны. В горле застрял ком.
— Пап, — позвал он. — Посмотри.
Отец подошёл, посмотрел на сазана. Не сказал ничего. Просто опустился на корточки, поднял рыбу, повертел в руках. Потом положил обратно.
— Вода стала слишком горячей, — сказал он. — Рыба не выдержала.
— Но рыбы же всегда живут в тёплой воде...
— Не в такой. — Отец вытер руки о штаны. — Это не просто тёплая вода. Это вода, в которой невозможно жить.
Они стояли над мёртвым сазаном, и Стёпа понял, что гибнет не просто канал. Гибнет целая экосистема. Всё, что жило в этой воде, всё, что зависело от неё, — всё это умирало прямо сейчас. Вода, которая была средой обитания, стала смертельным ядом.
Отец повернулся, посмотрел на дорогу, где у края стояла машина.
— Собираем воду, — сказал он. — Всё, что можем набрать. И уезжаем.
Он пошёл обратно, к машине. Стёпа остался на секунду — посмотрел на сазана ещё раз. Рыба лежала на раскалённой глине, и её глаза были белыми, мутными, как у покойника. Стёпа отвернулся и пошёл за отцом.