Фанатка. Трилогия

ТОМ 1

Фанатка

Глава 1 Марта

В сентябре погода стояла жаркая, почти такая же, как и летом. Солнце быстро раскаляло темный камень почерневших от времени стен академии, и находиться в помещении с закрытыми окнами казалось невыносимым.

Жара особенно сводила с ума в кабинете заклинательства, окна которого – огромные в потолок – выходили на южную сторону и не были прикрыты густыми кронами; именно в этом месте деревья были высажены на некотором отдалении.

С первого дня профессор Константин Васильевич Вяземцев, часто приходивший с последними студентами, с порога просил открыть окна, чтобы проветрить. Просьба неукоснительно исполнялась. Студенты бросались настежь распахивать старые скрипучие створки, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ветер уже доносил легкое дыхание огненной осени, но всё ещё был ласкающе приятным, наполняющим легкие терпкими ароматами отгорающих трав.

Духота установила свои правила в классе с приходом сырого октября. Небо чаще затягивало жирными дождевыми червями туч. Стоило стылым внутренностям исторгнуться из прожорливого брюха, как те тлели на глазах. Проглядывало солнце, и вот уже пламенеющий диск сиял на небе золотой начищенной монетой, требуя потерянную влагу назад. Густой супистый дым клубами дыбился от напитанной земли, превращая здание, наполненное студентами, в топленую баню.

Стоило открыть окна, как налетавшие порывы ветра доносили выстывающее дыхание гор, заставляя корчиться от ощутимого холодка. Стоило закрыть окна, как запертый внутри влажный воздух нагревался до удушливого, выплавляя остатки мыслей и заставляя опускаться веки в отупляющей дреме. Окна снова открывались.

В ноябре стало прохладнее. Солнце показывалось всё реже, позволяя тьме медленно плести паутину высоко под беленым потолком, опуская ярусы занавеси все ниже и ниже вдоль стен, погружая всё вокруг в сумрак. В такую погоду хотелось тепла, но тридцать два дышащих тела быстро сжигали пригодный для ученья воздух и снова требовалось открыть окно.

– Филипп, будь добр, раскрой створку рядом. Только одну, благодарю, – попросил профессор вскоре после начала занятия.

Так происходило последние пару недель.

Филипп поднялся и, выполнив просьбу, бесшумно опустился на стул, продолжив вести конспект лекции. Его тонкие бледные пальцы с короткими чистыми ногтями аккуратно держали перо. Голова чуть наклонена набок, рука поддерживает подбородок. Сквозь светлые, покрытые налётом истертой позолоты волосы сочился мягкий свет, касаясь идеальных плеч. Не слишком широких и округлых, как у силача, но и не узких девичьих. Это виделось даже под скрывавшей очертания фигуры мантией.

Не прошло и минуты, как он едва заметно шевельнулся, одернул манжет форменной голубой рубахи, забросил ногу за ногу.

По комнате расплывался холод. Он проникал всё глубже, окутывая студентов под мерный скрежет пишущих перьев.

Филипп заерзал, плотнее сжал левую ладонь, а затем и вовсе убрал её в карман.

Поднялся легкий сквозняк. Просвистел от окна до двери, заставив парня поежиться. Он, должно быть, не заметил, как чуть приник, стараясь глубже нырнуть под невысокий ворот укороченного сюртука. В этот момент он напоминал напыженного воробья.

Его выражение лица изменилось: брови сошлись к переносице, губы чуть поджаты.

Ему было холодно.

Я всё ждала, когда он скажет об этом, попросит у профессора разрешение закрыть окно. Но он молчал. Молчал уже довольно давно – он стал замерзать уже в середине октября.

Он зажал нос, но это не помогло. Чихнул. Сдавленно, едва слышно. Но и тогда не попросил закрыть окно, а профессор не заметил, увлеченно вещая с кафедры о мудрёных заклинаниях, доступных учащимся на последних курсах Высшей магической академии.

Наконец раздался мелодичный перезвон, оповещавший, что занятие подошло к концу. Профессор выдал задание и разрешил покинуть кабинет.

Все будто с места сорвались – впереди был обеденный перерыв. В нешироком дверном проеме по обыкновению разгоралась сутолока. Студенты шумно переговаривались, шелестя бумагами и мантиями, оживленно смеялись и торопились покинуть охолонувшую комнату.

Обычно я покидала кабинет одной из последних, но сегодня тоже немного поспешила. Близ двери, в веренице вороных одежд, я затерялась и потому никто не обратил внимания на моё присутствие.

Ещё шаг и я поравнялась с парнем. Он был одного со мною роста, но все же я казалась выше из-за шапки густых волос. В суматохе перехватила его ладонь. Он вздрогнул, посмотрел на меня. Увидев, кто именно позволил себе дерзость, его лицо изменилось. Должно быть, его прозрачные серые глаза потемнели от возмущения. Но я не ответила на его прямой взгляд, продолжая смотреть перед собой и идти вперёд. Его руки я не выпустила, когда он попытался отнять ладонь. Действовал он не слишком решительно – наверное не хотел привлекать лишнее внимание.

Руку я не разжала, пока мы не оказались перед самой дверью. В этот момент я выпустила чужие пальцы и, не сбившись с шага, вышла первой.

***

В обеденном зале было как всегда шумно. Помимо болтовни раскрашенной всеми оттенками от шепота до скандала, звенели тарелки, бряцали столовые приборы, хлюпали разливаемые супы и напитки.

Прорва студентов толпилась у прилавков раздачи, половина столов была уже занята. Незаметная для всех, я влилась в вереницу и дожидалась своей очереди. Не переживала, что не найду пустого стола. Вот уже четвертый год у меня было собственное место.

Прошла в один из тёмных углов зала, тускло освещённый факелами, заняла привычный стол и стала делать то, что делала всегда – наблюдать.

Копошившаяся и перетекавшая будто муравейник масса живых тел меня занимала мало. Всё моё внимание было приковано к одной единственной точке пространства. Иногда колышущиеся языки пламени – студенты – образовывали зазоры, позволяя мне увидеть его.

Филипп привычно сел с друзьями. Все четверо тоже давно определились с собственным расположением и потому мой стол был сдвинут так, чтобы иметь лучшую возможность видеть его хотя бы мельком.

Он улыбался. Я выдохнула. Это означало, что своим поступком я шокировала его недостаточно сильно, чтобы выбить из привычной колеи. Это было бы больно, хотя и не удивительно.

Всё что я хотела, это согреть его немного. Моей стихией был огонь и мне ничего не стоило греть саму себя, меняя температуру тела на желаемую. Мои прикосновения могли ощущаться по разному. Я коснулась Филиппа горячей рукой, хотела поделиться теплом, только и всего.

И сделала это довольно находчиво: никто не заметил, и потому безупречная репутация Филиппа не была запятнана моим вольным прикосновением – прикосновением изгоя. Именно это место я занимала в группе четвертого курса.

Это место стало моим по поступлению. Я приехала из далекой провинции, говорила с небольшим акцентом, отличавшимся от столичного, и мой нелюдимый вид, должно быть, слегка отпугивал.

Честно говоря, я часто смотрела на себя в зеркало, сравнивая с однокурсниками и пришла к выводу, что не очень привлекательная. Лицо, наверное, казалось маленьким из-за обилия густых каштановых волос, доходивших до талии. Они всегда свисали по обе стороны закрывая уши и нижнюю челюсть, от чего лицо выглядело узким. Глаза почти чёрные, близко посаженные, брови густоватые, нос не слишком прямой и губы странные. Верхняя значительно больше нижней и оттого слегка нависающая.

Другие не любили на меня смотреть и либо не замечали, мазнув случайным взглядом, либо отводили глаза, будто на дороге споткнулись. Такой реакции, признаться, я ожидала. Там, откуда я родом на меня смотрели точно так же.

Я пережевала пару яиц и, подставив обе руки под подбородок, уставилась на Филиппа. Он смеялся чьим-то шуткам и выглядел обворожительно.

Он был идеален. Невысокий, тонкий в кости, но не женоподобный; красивые правильные черты лица за исключением надбровных дуг – они выдавались сильнее и были великолепны. Очень типично для столицы, но вот глаза… глаза миндалевидной формы чуть вытягивались к вискам, выдавая смесь кровей, но каких, я не знала. И пара родинок на лице. Одна повыше верхней скулы, другая под нижней губой.

Я сглотнула.

В этот момент взгляд Филиппа случайно наткнулся на мой и замер. Уголки смеющегося рта опали. Я не отворачивалась, глядела прямо на него. Он тоже. И вдруг он едва заметно кивнул и перевел взгляд.

Я онемела.

Что это было?

Выглядело как благодарность.

За сегодняшнее?

В груди гулко ударило.

Для тебя – всё, что угодно, Филипп.

Глава 2 Марта

– Филипп, будь добр, приоткрой окно, – попросил профессор заклинательства.

Филипп поднялся и подошел к раме. Ухватился за ручку, знакомым движением потянул на себя. Створка не поддалась. Филипп замер на мгновенье, и потянул сильнее – с тем же результатом.

– Должно быть, заело, Константин Васильевич, – ответил он низким мелодичным голосом после того, как попробовал ещё раз. – Боюсь, более серьезного воздействия стекло не выдержит.

Профессор прервался, посмотрел поверх очков сначала на Филиппа, потом на окно, отложил манускрипт лекции, встал.

– Действительно, не поддается, – в искреннем удивлении произнёс он, сам приложив немало усилий. – Ещё вчера всё прекрасно работало. – Владислав, – окликнул профессор студента через два стола. – Открой окно рядом с собой, будь добр.

Парень резво поднялся, но и его ожидала неудача – створка рядом с ним тоже не желала открываться.

– Да, что же это, – квохча, профессор поочерёдно пытался открыть окна, продвигаясь к задним рядам. – Какой-то розыгрыш? Знаете, я не ценитель.

Только последнее окно в углу – там, где никто не сидел, соизволило распахнуться.

– Ну наконец-то, – с облегчением выдохнул профессор. – С этой ситуацией я позже непременно разберусь и виновные будут наказаны, а сейчас не будем больше терять время и вернемся к лекции.

Я не переживала о том, что буду наказана. Профессор обладал великолепной памятью, когда речь шла о заклинаниях, и просто отвратительной забывчивостью касательно бытовых дел, из-за чего не раз ругался с заведующей по хозяйственной части.

Мне ничего не стоило прийти в кабинет пораньше с молотком и жменей гвоздей, и забить злосчастные створки. Даже если будут искать злоумышленника по магическому следу, ничего не найдут. Да и слышно моих стараний не было – в такую рань крыло пустовало.

Если Филипп в тот день действительно поблагодарил за такую мелочь, значит, я серьёзно недооценила размер неудобства. Должно быть, холод ощутимо его изводил, раз уж такой пустяк стал основанием к контакту с изгоем, то есть со мной. Со сквозняками рядом с Филиппом пора было покончить.

Готова биться об заклад, профессор не скоро займется проблемой, раз уж окно в конце аудитории открывается. А там придет зима, и необходимость в этом исчезнет по крайней мере до весны.

Забыв об осторожности – мною никто никогда не интересовался, я улыбалась собственной находчивости, прежде отвесив себе мысленную оплеуху за невнимательность в отношении Филиппа. Впредь нужно быть собраннее. Кивнув своим рассуждениям, в порыве решимости я перевела взгляд на объект своего обожания… и застыла.

Филипп смотрел на меня поверх плеча. Незаметно для остальных, словно откинулся в удобное для записи положение, в пол-оборота, и наблюдал за мной.

Как долго?!

Я запаниковала и тут же сникла. Опустила пониже подбородок, укрываясь за волосами, упавшими на лицо.

Нет, он не мог догадаться. Мало ли о чём я могла думать? Я должна была выглядеть странно, но для меня это как раз нормально, ведь я же считалась странной. Что с меня взять? Парю в собственных фантазиях прямо посреди занятия, ничего особенного.

Я медленно подняла голову, проверить смотрит ли ещё Филипп. Он смотрел. Я виновато потупилась, не в силах строить безразличный вид или другую сложную мину. Делать я это, конечно, умела, но обманывать Филиппа, пусть даже выражением лица у меня не было желания.

Вдохнув глубже, я сдалась и подняла глаза. Пусть читает чистосердечное признание на моей провинившейся физиономии. Филипп смотрел и я не придумала ничего больше, как подернуть плечами. Он продолжал смотреть. Я насупилась, чувствуя себя не в своей тарелке. Я ведь хотела как лучше.

Ничего не оставалось – я вытянула из-под стола молоток и положила поверх конспекта.

Филипп, увидев молоток, вытаращился. Беззвучно произнёс губами: убери. Я поспешила спрятать инструмент обратно. Парень наконец отвернулся.

Меня одолевали мысли, когда я, как обычно, одной из последних покидала кабинет и совсем не заметила, как кто-то пристроился рядом, сравнивая шаг с моим. Почувствовав касание руки, я вздрогнула, уставилась на человека идущего рядом – Филипп. Он мазнул нечитаемым взглядом по моему лицу и вышел первым. В руке у меня осталась записка.

***

Ещё никогда мне не стоило стольких усилий донести поднос с тарелками до стола. Руки чуть дрожали от нервного возбуждения, костяшки пальцев побелели от усилия, я то и дело сглатывала копившуюся во рту слюну, словно умирала от голода, но о еде и думать не могла, просто взяла всё то, что брала обычно, поскольку мысли мои были заняты совсем другим.

Стоило водрузить ношу на столешницу, как я тут же нырнула рукой в карман и достала записку, чтобы перечитать ещё раз.

«Встретимся в дальней беседке, той, что у лысого камня, в 18.00».

Пробежав строчку глазами, я почувствовала, как жар снова заливает щеки. Скомкала рукой юбку на колене и постаралась медленно вдохнуть, чтобы выровнять сердцебиение. Только через минуту, немного успокоившись, аккуратно сложила записку и спрятала сокровище в карман.

Подняв взгляд, я уставилась в ту самую точку, которая имела для меня значение. В этот момент языки тел колыхнулись и в просвете мелькнуло его лицо.

Филипп улыбался, слушая одного из своих друзей. Его глаза, укрытые мягкими длинными ресницами, ловили отблески зажжённых в зале свечей и тихо мерцали. Скулы тронул лёгкий румянец – в обеденном зале всегда было тепло от толпы студентов и кухни расположенной за соседней стеной. Уголок его рта дрогнул, поднимаясь выше, блеснул краешек жемчужных зубов.

Откуда у людей могут взяться такие зубы? Я видела разные. Кривые, слишком мелкие и редко посаженые, щербатые, и слишком крупные наползавшие один на другой, обломленные и сколотые, с налетом и разной степени желтизны, сдвинутые относительно носовой перегородки вправо или влево, лошадиные – разные. Но чтобы такие, как у Филиппа, никогда.

Его зубы были ровными, но не искусственными, как у некоторых. Не слишком крупными и не слишком мелкими, а идеально подходившими один к одному. Молочно белые со слегка прозрачными краями, просвечивавшими перламутром. Смотреть на них было приятно. Они были красивые. Как и всё в Филиппе.

Наверное поэтому к нему тянулись люди. Филипп всегда был окружен компанией, будь то парни или девушки. Они летели к нему всё равно что мотыльки, влекомые светом. Я, конечно, знала о том, что есть на земле такие красивые люди, но Филипп был совершенством.

К тому же он всегда был вежлив и обходителен с другими. Не отказывал в просьбах, даже когда им откровенно хотели воспользоваться. К примеру те, кто не желали учиться самостоятельно и рассчитывали на понимание и помощь других, без зазрения совести паразитируя на чужой щедрости, списывали домашние задание из года в год.

Филипп был невероятно красив, хорошо учился и был учтив. Он обладал всем, чтобы подняться достаточно высоко по социальной лестнице. И я была совершенно согласна, что там – на самом верху – ему и место. Не было никаких сомнений, что он достоин всех благ, которые могла предложить ему жизнь.

***

В беседке я была уже к пяти вечера. Небо укрывали разбухшие кишки облаков, медленно наливавшиеся сумраком. Там, в глубине, посверкивали слабые разряды молний, глухие протяжные раскаты набатом звучали в отдалении.

Непогода меня не пугала, наоборот – завораживала. Облокотившись на широкий высокий борт беседки, свисавшей над пропастью, я смотрела в высь не отрываясь, подмечала, как крепчает ветер, пытаясь сорвать мои волосы с плеч. Холодно не было, внутренний огонь был надежнее любых одежд, так что накидку я оставила в комнате академии.

С такой высоты монументальное здание как на ладони. Академия представляла собой старинный каменный замок с шестью устремлёнными к облакам башнями; несколькими площадками с широкими парапетами; с крытыми мостиками переходов, соединявшими западное и восточное крыло; с вытянутыми арочными окнами, украшенными мшистыми розетками; с выступами, занятыми пугающими изваяниями с оскаленной пастью и огромными когтистыми лапами; с оградами решёток и вылощенными плитами внутреннего двора с его неуклюжим фонтаном – весь монумент служил пристанищем Высшей академии магии и чародейства вот уже пару столетий.

Сюда съезжались маги отовсюду. Сначала мне здесь не понравилось – здесь я была чужой, но стоило увидеть Филиппа и всё остальное стало не важным. Наоборот, я полюбила это место всей душой, ведь только в этих стенах я могла находиться вместе с ним. Три с небольшим года пролетели незаметно и до выпуска оставалось не так уж далеко, чтобы я ценила выпавшую мне возможность. Вот бы можно было остаться здесь с ним навечно.

– Привет, – прозвучало за спиной и я обернулась.

Это был Филипп. Помимо форменного костюма академии на нём были высокие тёплые с опушкой сапоги и зимний подбитый лисьим мехом плащ. Капюшон он снял войдя под своды беседки.

– Ты не зажгла свет, – то ли подметил, то ли спросил он.

По углам притаились факелы. Их можно было зажечь вручную, либо с помощью магии. Для меня, как для мага огня, это не составило бы сложности, но я не стала этого делать.

– На всякий случай. Чтобы нас никто не увидел.

Пусть вероятность, что в такую погоду кто-то решит прогуляться была мала, но всё же я собиралась соблюсти максимум осторожности. Филипп наверняка хотел того же, выбрав одну из самых удалённых и потому нежалуемых студентами беседок. Подниматься по крутому взгорью пришлось около получаса и это была отнюдь не увеселительная прогулка.

Филипп ничего на это не ответил, прошел по дуге, на меня не смотрел. Руки его были в карманах – наверное он снова мёрз, но предложить согреть его я не решилась. Здесь, в уединенности скал, поросших голубоватым сосняком такое предложение казалось более личным, чем касание среди толпы. Я не хотела его обидеть.

– Зачем ты это сделала?

Очевидно, что моя выходка с молотком должна быть объяснена и я к этому готовилась. Выдумывать оправдание было глупо, к тому же я нисколько не смущалась собственных чувств. Считала их не уместными в отношении такого совершенства, как Филипп – да, конечно – но точно не поводом для стыда. Если бы такой, как он не нравился, кто же тогда?

– Тебе было холодно и я приняла меры.

Изящная бровь едва заметно изогнулась. Мое сердце ударило громче, я туже сжала челюсть, пытаясь не потерять сосредоточенность в его присутствии.

– Это я понял, – сквозь зубы процедил он и отвёл взгляд. – Тебе не кажется, что это слишком?

Я на секунду задумалась.

– Нет.

Он посмотрел на меня снова.

– Ты странная.

– Я знаю.

Его слова меня ничуть не задели – это была чистая правда.

– Чего ты хотела этим добиться? – Филипп хмурился. – И тем, что согрела мне руку? Думаешь, я падок на сопливую романтику?

– Не думаю, – конечно, мои причины были совсем иные. – Просто ты мёрз и меня это беспокоило.

Презрение отразилось на идеальном лице.

– Значит, ты одна из этих дурочек, томно вздыхающих по мне и шлющих глупые записки без подписи, – вынес он приговор и кивнул сам себе.

Мне требовалось немного времени, чтобы обдумать сказанное. Со стороны это должно быть снова выглядело странным – будто от растерянности или смущения я язык проглотила – но мне требовалось подумать.

– Нет. Я не слала тебе записок без подписи или любых других. И я не вздыхаю томно – я пытаюсь себя контролировать.

Филипп тихо фыркнул.

– Ты очень странная, – протянул он с оттенком брезгливости.

Я чуть расстроилась. Не словам, но выражению его лица.

Филипп развернулся и направился к ступенькам ведущим из беседки, но в самый последний момент остановился, повернул голову в пол оборота и спросил:

– Значит, я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, конечно, – тут же согласилась я.

Парень развернулся, выглядя озадаченным.

– Ты же только что сказала…– начал он и не закончил фразу.– Забудь.

Больше он ничего не добавил, но и уходить не спешил. Его брови сошлись к переносице, означая, что он о чём-то раздумывает. Плотнее сжав губы, он сложил на груди руки и недружелюбно уставился на меня.

– Чем я тебе нравлюсь? – спросил он так, будто ответ его не слишком волновал.

Мы стояли друг против друга на некотором расстоянии, но даже приняв важный вид и будто вытянувшись, мы все равно были одного роста, и подавить меня важной позой не получилось – я прекрасно отдавала себе отчёт в происходящем. Юлить с ответом и не думала:

– Всем.

– Глупости, – отмахнулся он. – Подробнее.

Ну хорошо. Подробнее, значит подробнее.

Я начала с его внешности, и он тут же скривился, как от кислого лимона сунутого под нос, когда я закончила живописать его зубы, он попросил остановиться и, должно быть, на этом хотел закончить разговор, спросив «это всё?», на что я ответила, что дальше идет его характер, потом поведение и манеры, затем отношение к людям и порученным делам, и ещё несколько пунктов.

Он снова застыл с выражением озадаченности на прекрасном лице. Немного подумав, попросил продолжить с того места, где он меня оборвал. И я продолжила декламировать, чуть повернувшись, когда к середине речи он подошел к скамье и не слишком грациозно опустился.

Но слушал он меня внимательно. Разные эмоции мелькали на его идеальном лице, но среди них не было ничего напоминающего отсутствие интереса, и этого мне было более чем достаточно, ведь за всё это время немого обожания это был наш первый разговор. Ну и что, что больше говорила я, мне было уже приятно, что мы так близко и он впервые смотрит на меня прямо. На меня.

– … ещё мне нравится, как ты щуришься, когда ешь ягодный штрудель. Когда делаешь первый укус, и даже немного до того. Уже предвкушая близкую кислинку, чуть прикрываешь глаза, будто готовый к терпкости вишни…

– Хватит! – Филипп взвился, как ужаленный. – Прекрати это! Ты разве не понимаешь, что это ненормально!

Я затихла, но глаз не прятала.

– Понимаю.

– Тогда зачем?

– Что зачем?

– Зачем… Зачем ты ведешь себя как помешанная?

Что мне оставалось, кроме как пожать плечами.

– Наверное потому, что я такая и есть, – тише проговорила я, и раскат грома сопровождаемый молнией сотряс воздух вокруг.

– Жуть какая, – Филипп резко поднялся со скамьи. – Прекрати меня преследовать.

– Я этого не делаю.

– Тогда что же ты делаешь?

– Просто смотрю на тебя.

– Ты делаешь это постоянно!

– Потому что на тебя невозможно не смотреть.

Филипп раскрыл рот, собираясь парировать, но так ничего и не произнес.

Я пожалела, что не зажгла факелы, мне так хотелось видеть его лицо отчетливее. О чём он подумал в этот момент?

– Я ухожу, – с этими словами он поспешил прочь из беседки.

– Филипп, – его имя на своём языке я пробовала не раз, но никогда не обращалась к нему вслух.

Его имя отдавало вкусом спелого персика.

Он остановился.

– Один неважный момент… – я поколебалась, и всё же произнесла, видя, что он ждёт, – записки без подписи шлёшь ты? – скомкано закончила я, надеясь, что он не обидится.

Я не хотела уличить его, просто если для него важны записки – ведь он упомянул о них и написал мне одну ранее днём – наверное, это могло иметь значение. Или нет? К однозначному выводу я не пришла – не успела, поэтому и произнесла без уверенности.