- -
- 100%
- +
Глава 1
Первый взрослый удар судьбы юная Вера получила в семнадцать лет, когда папенька, возвратившись от дел купеческих, велел накрывать богатый стол по причине «самой лучшей сделки» в его жизни: заключении помолвки дочери и Владимира Всеволодовича Синицына.
Память, сколько бы Вера ее ни напрягала, наотрез отказывалась идентифицировать данное лицо среди всех знакомых ее отца. Синицын… Синицын…
Вера была на короткой ноге с представителями всех самых богатых династий Москвы. Морозовы, владельцы Тверской и Никольской мануфактуры; Холодовы, хозяева бумагопрядильных фабрик; Третьяковы: в их ведении льняная мануфактура и торговля полотном; Перловы и Боткины: торговля чаем; Мамонтовы: железные дороги; Бахрушинские: кожевенные и суконные заводы. Среди знакомых ее отца, Петра Сидоровича Арсеньева, купца первой гильдии, миллионщика, разбогатевшего благодаря звериному чутью и недюженной смекалке сначала на ювелирном деле, а впоследствии ставшего крупнейшим в Москве держателем домов, никаких Синицыных и в помине не было.
Оставалась надежда, что Синицыным окажется кто-то из новых богачей, внезапно поднявшихся на каком-то прибыльном деле. Но тогда о нем трубили бы все гости отца. А эту фамилию Вера слышала впервые.
— Папа, а кто это? — самолично помогая снять отцу пиджак, пустилась в расспросы Вера.
— Владимир Всеволодович — молодой, бойкий, подающий огромные надежды банкир! — с триумфом в голосе произнес отец.
Поляков, Рябушинский, Юнкер, Кунин… И опять среди знакомых фамилий не промелькнула незнакомая.
— Но каким банком он владеет?
— Он, моя дорогая, владеет Коммерческим банком, где твой папаша хранит все свои сбережения. Больше того, он самолично обрабатывает мои чеки. — Поиграв бровями, отец поднял указательный палец вверх, как бы придавая вес сказанному.
— Если я не ошибаюсь, Коммерческий банк входит в состав банкирского дома «Юнкер и Кº»? Следовательно, принадлежит Ивану Васильевичу, с которым ты, папенька, давеча в карты играл и проиграл, кстати, кругленькую сумму.
— Это часть моего жизненного плана: проиграть, чтобы клиент расслабился, а потом оттяпать у того жирный кусок. — Отец после долгих мучений стянул сапог с ноги и облегченно выдохнул.
— Так ты с Юнкером по делам не пересекаешься, — продолжала настаивать дочь.
— А вот сейчас и пересекусь, как тебя замуж выдам! — победоносно припечатал отец и подначил: — Вижу, что извелась вся, не терпится с женихом познакомиться.
Вера пребывала в глубокой задумчивости.
Несмотря на юный возраст, она водила дружбу со всеми отпрысками богатых семейств. Ну не с дворничьими же детьми водиться? Званые ужины, балы, а до того выезды на дачи летом — все семьи стремились к себе подобным, таков уклад жизни.
Со слов отца выходило, что Синицын этот тоже вхож в их круг, но Вера сейчас совершенно точно знала, что это не так. И вывод напрашивался только один: у батюшки ум за разум зашел.
Это и был второй взрослый удар по юной Вере.
— А знаешь, сколько я за тебой приданого дам? — переодевшись в домашнюю простую рубаху и сражаясь с непокорными тапочками, что разворачивались от ног, заявил отец.
— Тысяч сто, хотя, может, даже двести серебром, — подыграла ему дочь, нагнувшись и помогая справиться с тапками.
— Миллион векселями! — торжественно и нараспев произнес отец.
«Точно головой ослаб», — подумала Вера. За правящую императрицу Марию Александровну, в девичестве Максимилиану Вильгельмину Августу Софию Марию Гессенскую и Прирейнскую, отвалили несколько десятков тысяч флоринов, а папа грозится миллионом. Да таким приданым даже в столице мало кто похвастаться может.
— Но до полного гражданского совершеннолетия назначу тебе попечителя, Федора Никифоровича Плевако. Не обессудь, так велит закон.
До совершеннолетия, которое приходилось на 1883-й, Вере оставалось еще четыре года, но едва заслышав фамилию успешного московского адвоката и устроителя дел, она заметно повеселела. Про Плевако, а тот находился в самом расцвете карьеры, ходили легенды. Купцы боялись Федора Никифоровича как огня, если противная сторона нанимала его для ведения дел, потому что говорили: «Если Плевако зубами закусил, уже не оттащить».
Да и сама Вера несмотря на то, что выросла в одном из самых богатых семейств Москвы, никогда кисейной барышней не была. Рано потеряв мать, которая скончалась вторыми родами, Вера, единственный ребенок в семье, уже с двенадцати лет сама управляла домом. Слуги, закупки, званые ужины — все было под ее пристальным контролем, и никогда она не получала нареканий от отца за ведение хозяйства.
Своей любимой дочке он дал блестящее образование. Вера свободно говорила на французском и немецком языках, занималась музыкой, прекрасно танцевала, любила театр. Могла поддержать разговор на совершенно любую тему и слыла первой красавицей Москвы.
Нрав у Веры Арсеньевой был лихой. Не далее как прошлым летом в своей усадьбе Середниково, той самой, где полвека назад гостил со своей бабушкой юный Миша Лермонтов и где написал свои первые стихи, Вера приказала запрячь тройку лошадей.
Сама села управлять, чтобы доказать ехидным Савке Морозову и Любке Третьяковой свои умения. Она с трех лет с лошадьми и в седле, вначале был пони, а потом все по-взрослому. Да мстя боком вышла — кони понесли. Вера в кровь разорвала ладони, но удержала, не испугалась, устояла перед смертельной опасностью, еще и хохотала над побелевшими от ужаса и примолкшими Любкой и Савкой.
Что она с каким-то клерком не справится?
А ужин она устроит знатный. Владимир Всеволодович Синицын этот ужин на всю жизнь запомнит.
Глава 2
Оставив отца разбираться с бумагами, Вера проследовала на кухню и дала указания повару Герхарду Оцу, выписанному в свое время из Пруссии.
— Гер Оц, у нас сегодня намечается праздничный ужин. Прошу приготовить мозги и подать их в раковинах, поросенка жаренного с ливером и печенкой, пирожков разных, на ваше усмотрение, соусов и подливок большим числом, артишоки, фаршированные раками и телятиной, аморетки со спаржей с голландским соусом, гусиные потроха с соусом из чернослива, лососину в папильотках, непременно запеченного угря и так, по мелочи, сыров, колбас разных.
Вера выбрала блюда, поглощение которых требует немалого умения и сноровки. Например, лососину перед употреблением прямо за столом, в тарелке, следует отделить от бумаги, в которой запекались рулетики. Если Владимир Всеволодович не часто ею балуется, то изящно откушать у него не получится, и он оконфузится. Что уж говорить про угря.
То же самое касалось раковин, артишоков, а уж правильно подобрать соусы к блюдам это отдельное искусство.
— Фройляйн Вера Петровна, все исполню, — отрапортовал повар и слегка кивнул.
Пруссаки не кланялись нашим, ну или конкретно этот, что, впрочем, ничуть его не портило, потому как дело свое он вел наилучшим образом.
После этого Вера направилась к буфетчику Иоганну — главному хранителю парадного стола. Он лично отвечал за столовое белье, фамильное серебро, хрусталь и фарфор. Именно Иоганн руководил процессом накрытия стола, следил за идеальной чистотой посуды, контролировал порядок подачи блюд и вин во время трапезы, а после пересчитывал ценные приборы.
Выдав Иоганну самые подробные инструкции, Вера потерла ладони. Загляни к ним на ужин сам император Александр Второй, не заметил бы разницы с царским столом. Впрочем, по слухам, придворные ужины проходят гораздо скромнее. Монархи с начала века стали собственным примером показывать умеренность в быту.
Разобравшись с делом под номером один, Вера приказала закладывать карету.
Ну, право, не могут же они втроем праздновать столь великое событие? Непременно нужны гости, и семья Ивана Васильевича Юнкера, как никто, подходит для приглашения. Это и было Вериным делом номер два на сегодня. Пригласить во что бы то ни стало владельца банка, в котором служит Владимир Всеволодович Синицын. За столом она осторожно начнет беседу, плавно подведет ее к положению «жениха» и откроет глаза папеньке на его истинное положение. А Иван Васильевич ей в этом поможет. Потом вместе посмеются.
Других звать не стоит вследствие щекотливой ситуации, чтобы не болтали языками направо и налево.
А на будущее, если уж родитель надумал ее выдать замуж, надо бы поразмышлять, кто ей более мил по душе. Жаль, что пора балов закончена, наступает лето, и все приличные семьи разъезжаются по летним квартирам, то есть своим имениям. Не удастся расспросить кого следует на животрепещущий вопрос. Придется дожидаться зиму.
Еще в карете Вера загнула визитку с правой стороны. На негласном визиточном шифре это означало, что она прибыла лично, а не просто отправила карточку со слугой. Знак высшего почтения. При входе в дом Вера положила карточку на протянутый слугой поднос, специально предназначенный для этих целей, и осталась ждать ответ.
Если хозяев «не окажется дома», даже если они есть, но не хотят принимать визитера, слуга сообщит об этом, а визитка останется на подносе в качестве материального следа визита.
Не прошло и десяти минут, как слуга вернулся с пустым подносом и пригласил Веру проследовать за ним. По-другому и быть не могло. Даже окажись дома одна супруга, Марта Вольфовна, она бы приняла Веру.
Карьера Ивана Васильевича Юнкера — он же Иоган Вильгельм, переплетчик, мастер по изготовлению футляров — была схожа с судьбой отца Веры. Оба сделали свое состояние сами, возможно, поэтому крепко дружили и много времени проводили вместе.
Николай Юнкер, средний сын, приятный во всех отношениях молодой человек — вот за него бы Вера пошла, да незадача, возрастом он пятнадцати лет — перехватил гостью на входе.
— Вера Петровна, несказанно рады вас принимать. Матушка просила провести вас в синюю гостиную.
— Ой, Николаша, не до высоких речей мне сейчас. Скажу как есть: беда у меня приключилась. Просватал папенька меня, — стягивая на ходу перчатки, вывалила новость Вера.
Они с Николаем, несмотря на разницу в возрасте, любили и умели проказничать сообща. Один подначивает, другой исполняет. Но слово между ними верное и нерушимое. Независимо от того, какой оборот примет выходка, один другого никогда не сдавал.
— Уже? — погрустнел Николай, принимая у нее легкое пальто и передавая слуге.
Он прекрасно понимал, что замужество Веры поставит крест на их проделках.
— Не в том дело, что уже, главное — за кого! — Вера выдержала многозначительную паузу и добила: — За клерка в вашем банке!
Лицо Николаши красноречиво вытянулось. Несмотря на юный возраст, он уже года два как был привлечен отцом в семейные дела. До больших поручений было далеко. Иван Васильевич учил детей грамотно. Вначале те стояли в зале и принимали посетителей, распределяя их по разным кабинетам. Мальчики на побегушках. Затем их повышали, давая разрешение находится возле стола в момент оформления документов. И дальше — больше.
Николай сейчас как раз стажировался принимать векселя и различать поддельные от настоящих, поэтому прекрасно понимал, о каком статусе жениха идет речь.
Глава 3
Марта Вольфовна Юнкер, женщина дородная, с той основательностью, которую пруссаки впитывают с молоком матери, а затем бережно несут через всю жизнь, восседала в синей гостиной с вязанием в руках. Вязала она, впрочем, не носочки для бедных, а нечто монументальное, похожее на чехол для рояля, и Вера всякий раз терялась в догадках, что это за предмет и куда его потом определят.
— Верочка, дитя мое! — Марта Вольфовна отложила свое рукоделие с видом человека, который только что спас мир от катастрофы, и распахнула объятия. — Николаша, вели принести нам чаю и тех печений, что с корицей, да прикрой двери поплотнее, сквозняки нынче в моде только у простуженных.
Николай, привыкший к роли курьера между матерью и кухней, испарился с быстротой, которой позавидовал бы любой банковский служащий при виде ревизора.
— Ну-с, рассказывайте, — Марта Вольфовна похлопала по дивану рядом с собой. — У вас лицо человека, который либо получил наследство, либо потерял рассудок. Учитывая, что вы в гостях у Юнкеров, а не у нотариуса, склоняюсь ко второму.
— Дорогая Марта Вольфовна, — Вера опустилась на диван с грацией утопающего, — папенька выдает меня замуж.
— Замечательно! — всплеснула руками немка. — Кто счастливец? Морозовы? Третьяковы? О, не томите!
— За Владимира Всеволодовича Синицына.
Повисла пауза. Марта Вольфовна заморгала со скоростью, с какой обычно моргают люди, пытаясь вспомнить, где они оставили очки, будучи в них.
— Синицына… — переспросила она. — А кто это?
— Он служит в вашем банке клерком, — поведала Вера упавшим голосом. — Ну, не совсем клерком. Он, кажется, что-то там обрабатывает — чеки или счета. Папенька решил, что раз Синицын «обрабатывает его чеки», то он чуть ли не владелец банкирского дома. А я, знаете ли, не имею ни малейшего желания выходить замуж за человека, чье главное достижение в жизни — правильное оформление бумажек.
Марта Вольфовна молчала. В тишине было слышно, как где-то в глубине дома служанка сражается с дверью и подносом одновременно.
— И что вы предлагаете? — наконец спросила она осторожно.
— Сегодня вечером у нас праздничный ужин. Папенька желает представить мне жениха. Я приглашаю вас и Ивана Васильевича. Вы придете, и за столом Иван Васильевич — совершенно случайно, разумеется, — упомянет, кем на самом деле служит Владимир Всеволодович. Папенька прозреет, я вздохну с облегчением, а вы получите удовольствие от превосходного ужина. Мой повар, между прочим, из Пруссии.
— Из Пруссии, — откликнулась Марта Вольфовна с уважением. — Это многое меняет.
— Так вы поможете?
— Дитя мое. — Немка взяла Веру за руки и посмотрела на нее с той смесью нежности и практичности, которая свойственна только прусским женщинам. — Я не просто помогу. Я лично прослежу, чтобы Иван сказал что нужно, в нужный момент и с нужной интонацией. Он у меня человек прямой, но иногда эта прямота бьет не туда. Я его отрепетирую.
— Марта Вольфовна, вы ангел.
— Я пруссачка, дорогая. — Она поднялась с дивана с решимостью полководца. — А теперь бегите. Вам нужно готовиться к ужину, а мне подготовить мужа. Николаша!
Николай появился в дверях с выражением глубокой обреченности.
— Что, уже уходите? — спросил он, глядя на Веру.
— Уходит, — подтвердила мать. — И, судя по всему, ваши совместные шалости закончились, сынок. Если только…
— Если только? — Вера и Николай спросили это одновременно.
— Если только жених не окажется настолько безнадежен, что его придется выгнать со скандалом, — Марта Вольфовна улыбнулась с той зловещей мягкостью, от которой у Ивана Васильевича обычно портилось пищеварение. — А теперь ступайте, Верочка, и наденьте что-нибудь… убедительное.
Вера выпорхнула из дома Юнкеров буквально на крыльях.
Дома ее встретил запах жареного поросенка, смешанный с ароматом укропа и чего-то неуловимо французского, что Герхард Оц добавлял во все, включая, как подозревала Вера, собственный чай. Дом гудел, как улей перед роением. Слуги сновали по коридорам с такой скоростью, что, казалось, вот-вот начнут сталкиваться лбами и разлетаться в разные стороны.
— Гер Оц, — Вера заглянула на кухню, где повар священнодействовал над угрем с выражением лица, приличествующим хирургу во время операции. — Как продвигается?
— Фройляйн Вера Петровна, — пруссак обернулся, держа в одной руке нож, а в другой — пучок зелени, — я готовил для промышленников, трех архиепископов и одного сомнительного типа, который оказался шпионом, но этот ужин выше всех предыдущих. Вы уверены, что мы не принимаем канцлера?
— Возможно, мы принимаем человека, который возомнил себя канцлером, — загадочно ответила Вера.
Гер Оц понимающе кивнул и вернулся к угрю.
В буфетной Иоганн расставлял столовое серебро с тщательностью, достойной лучших домов Европы. Серебро сияло так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Вера провела ревизию: приборы на месте, хрусталь пересчитан, фарфор без единой трещинки.
— Иоганн, сегодня будем подавать по-русски, но с французской переменой блюд. Начинаем с закусок, затем первая смена блюд, затем…
— Фройляйн, я знаю порядок, — мягко остановил ее буфетчик. — Я служу у вас восемь лет.
— Простите, Иоганн. Я нервничаю.
— Это заметно, — согласился он с невозмутимостью человека, которого невозможно вывести из себя даже известием о конце света. — Но я бы советовал вам не нервничать, а пойти переодеться. Через два часа прибудут гости.
Вера взглянула на часы и ахнула. Время действительно летело с пугающей скоростью.
Поднимаясь в свою комнату, она прикидывала, что наденет. Гардероб Веры Арсеньевой мог бы стать предметом отдельного изучения в учебниках по истории моды. Платья из Парижа, шляпки из Вены, перчатки из Италии, обувь из Англии. Но сегодня ей нужно было не просто платье. Сегодня ей нужно было оружие.
Она выбрала темно-синий шелк с серебряной нитью — цвет ночного неба, мерцающий при каждом движении. Платье с глубоким, но благопристойным декольте, с рукавами, которые при каждом жесте струились, как вода. Оно было сшито в Париже по последней моде и стоило столько, что папенька, узнав цену, три дня пил валерьянку.
К платью — фамильные украшения: серьги с сапфирами, колье с бриллиантами, привезенное отцом из Амстердама, браслет с изумрудами, который Вера носила только по особым случаям. Сегодня был именно такой.
Горничная Дуняша, девушка с руками, которые могли справиться с любым корсетом, и языком, который мог поставить на место любого сплетника, помогла застегнуть крючки.
— Барышня, а правда, что жених у вас будет? — не удержалась она.
— Правда, Дуняша.
— А какой он?
— Пока не знаю. Но, судя по всему, обыкновенный.
— Обыкновенный? — Дуняша замерла расческой в руке. — За обыкновенного выходить не надо, барышня, их вокруг сколько угодно, а вы у нас одна.
Вера расхохоталась.
— Дуняша, ты мудрее половины московских адвокатов, но папенька пока об этом не знает.
Она взглянула на себя в зеркало. Оттуда смотрела молодая смелая женщина с блестящими глазами, прямыми плечами и выражением лица, которое ясно говорило: «Я готова к бою».
Вера спустилась вниз, где Иоганн уже расставлял последние приборы. Образцово накрытый стол поражал воображение. Свечи в канделябрах ждали своего часа. В воздухе витал запах воска, розовой воды и предвкушения победы.
— Где отец?
— В кабинете, — доложил лакей. — Заканчивает с бумагами.
Вера прошла в кабинет. Петр Сидорович сидел за столом, заваленным счетами и векселями, и выглядел на удивление довольным.
— Папенька, гости прибудут с минуты на минуту.
— Отлично, дочка, отлично. — Он поднял на нее глаза и присвистнул. — Ух ты! Сама мадам Помпадур бы позавидовала. Это ты для жениха так расстаралась?
— Для гостей, папенька. Юнкеры приедут.
— Юнкеры? — Брови отца поползли вверх. — Зачем?
— Как зачем? Ты сам говорил, что собираешься пересечься с Иваном Васильевичем по делам, вот и пересечешься. Заодно посмотришь, как твой будущий зять общается с хозяином банка, в котором служит.
Петр Сидорович хмыкнул.
— Хитра ты, Вера.
— Вся в вас, папенька.
Отец расхохотался. В этот момент в прихожей раздался звонок, возвещающий о прибытии первых гостей. Вера расправила плечи, поправила колье и направилась к дверям.
Она еще не знала, кем окажется Владимир Всеволодович Синицын. Но она точно знала, кем он не окажется, — ее мужем. А все остальное — дело техники, хитрости и одного ужина.
Глава 4
Обгоняя дворецкого, в парадную залу ввалился банкирский дом «Юнкер и Кº» в полном составе. Первой непобедимым флагманом шествовала Марта Вольфовна, блистая бриллиантами и превосходством. Подбородок гордо вскинут, глаза полны решимости, дайте что-нибудь поджечь, ну или на крайний случай кого-то втоптать в грязь.
Иван Васильевич следовал за дражайшей супругой след в след, но, в отличие от нее, вид имел задумчивый, насупленный, словно на чистовик обдумывал содержание делового договора.
Следом появился Александр Иванович, старший сын и будущий наследник двадцати одного года. Его уже звали по имени-отчеству, по причине оказанного доверия со стороны отца. Ему доверяли визировать сделки, подписывать векселя и заключать договоры.
«Приличный мужчина, жаль, что женат», — вздохнула Вера, протягивая руку для приветствия.
Последними появились Николя и Ниночка. Последней зимой исполнилось двенадцать лет, она была сравнительно поздним ребенком и не знала у отца отказа ни в чем. Чего не сказать про матушку, которая воспитывала ее в строгости.
Отец Веры ничуть не удивился их появлению, напротив, пригладив окладистую бороду, хитро прищурился:
— Вижу дошел и до тебя, Иван Васильевич слух, что теснит Петр Сидорович тебя на твоем же поле.
— Дошли, еще как дошли, голубчик, — несколько отрешенно покачал головой Юнкер-старший.
— Так вот, имею-с честь тебе первому объявить, что выдаю Верочку, — отец перевел взгляд полный любви и обожания на дочь, — за банкира! — торжественно закончил он.
— Это кто же тот банкир? Позволь полюбопытствовать? — пришла очередь Ивана Васильевича хитро прищуриться.
— А вот как придет, так и увидишь своими глазами. Человек он крайней порядочности и высочайших знаний, поверь, уж я-то разбираюсь в людях.
Ловко уйдя от ответа, он свернул на обсуждения планов, хвалясь тем, что уже в ближайшие выходные опробует новых крупных, в «серых в яблоках» орловских рысаков, купленных за немалые деньги. Совершит выезд в Середниково.
К слову сказать, эта порода лошадей безоговорочно считалась самой престижной, статусной и являлась символом роскоши в Москве.
Но Вере было не до обожаемых животных.
Послышался звонок, сердце лишь на миг замерло, и вскоре слуга проводил в гостиную совершенно невзрачного молодого человека. Тусклого настолько, что, повстречав его случайно в чайной, Вера бы и внимание не обратила. Плохо скроенный сюртук из дешевого темного сукна, в их доме дворецкого качественнее одевали. Владимир Всеволодович даже не удосужился надеть фрак, почти обязательный атрибут принадлежности к высшему обществу.
В одной руке он сжимал три белых розы, на языке цветов и этикета символизирующих чистоту и невинность. В другой коробку абрикосовского шоколада. А Вера предпочитала засахаренные фрукты. Не угодил.
Единственно, что ей импонировало, — это уверенность, с которой держался Синицын. Его взгляд свободно прошелся по лицам всех присутствующих, он легонько поклонился, не подобострастно, а с достоинством каждому. Приложился к руке Марты Вольфовны, та подала ее практически отвернувшись, кинула, как перчатку перед дуэлью.
Веру Синицин одарил теплой, открытой улыбкой и вручил ей цветы. Знакомство состоялось.
— Дорогой мой Владимир Всеволодович, прошу, любезный, к столу. — Папенька рассыпался в теплых приветствиях, крепко обнял «жениха» и, не отпуская, потащил в столовую.
На лицах Юнкеров застыло недоумение. Старшие переглянулись между собой и едва заметно кивнули, тем самым подтверждая Верину правоту. Владимир Всеволодович оказался не кем иным, как наемным работником в их собственном банке. Однако!
За столом Петр Сидорович усадил Владимира Всеволодовича по правую руку от себя, а Вера присела по левую. Рядом с ней шумно опустилась Марта Вольфовна, не переставая сверлить уничижительным взглядом Синицына. Рядом с ней присел супруг и дети. На сторону клерка не переместился никто, в прямом и переносном смысле.
Хозяин велел подавать кушанья и первую рюмку сладкой вишневой наливки поднял за самую лучшую сделку в своей жизни.
Вера обратила внимание, что Владимир Всеволодович едва смочил губы, а пить не стал. И тут в ее голове созрел новый план. Вернее, она решила слегка оживить существующий.
— Владимир Всеволодович, вы никак брезгуете отведать знаменитую на всю Москву арсеньевскую наливочку? — Она похлопала ресницами. — Батюшка и я всю душу в нее вкладываем. Я, к примеру, своими руками отбираю лучшие плоды для нее, исключая попадание ягод с изъяном. Папенька настаивает ее по рецепту предков, уникальное действо. Поверьте, нигде во всей Москве вы такую не откушаете, прошу, распробуйте вкус как следует.
Владимиру Всеволодовичу не осталось ничего другого, кроме как опрокинуть рюмку и подтвердить исключительность напитка. Слуги тут же наполнили его рюмку до краев.
— Ну-с, Петр Сидорович, представь нам своего гостя честь по чести, — хмыкнул старший Юнкер под одобрительный кивок супруги.
— Пришло время, — потер руки хозяин дома. — Прошу любить и жаловать — Владимир Всеволодович Синицын. Банкир и жених моей Верочки, — поднял он вторую рюмку.