- -
- 100%
- +
Все верно, у банкиров действительно существовал порядок продвижения по службе, даже для членов семьи. Очень вовремя при этом отец упомянул действительного владельца Коммерческого банка, и, набрав в грудь побольше воздуха, Вера решилась:
— Иван Васильевич за столом твердо заявил, что банк никому не уступил, что его это банк. Как это, папенька? — невинно похлопав ресницами, Вера прижалась к груди отца.
— Игру он ведет, дочь, равно как в карты. Не открывает всех козырей, скрытничает. Его понять можно. Разумный купец не станет на всех углах трепать языком о состоянии дел. А большие деньги, я тебе скажу, любят тишину. Сделки хранят в тайне, а сейчас и вовсе в моду входит не разглашать имена владельцев, если есть такая возможность.
Как ни задай вопрос, на все у папеньки имелся вполне разумный ответ. Как такое возможно, что Вера никак не может доказать отцу очевидные вещи?
Она билась еще час, настроение отца оставалось приподнято-благодушным, и разговор получился добрым, семейным и теплым. Родитель с охотой делился с дочерью сведениями, на какие приемы идут купцы ради получения прибыли. Хвалился собственными примерами. Хороший диалог получился, только вот он ни на шаг не приблизил Веру к желанной цели.
Когда аргументы закончились, Вера ушла в свои покои собираться к отъезду. Переезд на лето в усадьбу подразумевал большие хлопоты. В Середниково свозили половину городского дома, начиная с тончайшего постельного белья и пуховых подушек и заканчивая фарфоровыми сервизами. А осенью добро вместе с хозяевами возвращалось в Москву. Такой порядок существовал не только в семье Арсеньевых. Все, кто имел загородные имения, следовали единому правилу.
Сейчас они с отцом ехали просто проветриться, испытать новых рысаков, поэтому сборы вышли короткими. Всего несколько чемоданов платьев, шляпок, туфель и еще мелочь, типа пары сервизов на сто персон. Неловко гостя, хоть он и не принадлежит их кругу, потчевать из простой посуды. Что он о них подумает?
До середины дня пятницы Вера как раз управилась, приказала расположить добро чинно, чтобы не повредить на ухабах, да и отправила его в Середниково. Сами-то они быстро домчатся, а вот с ценным имуществом телеги медленнее поедут.
После обеда отец распорядился готовить карету, затем они с Верой погрузились, раздав указание прислуге, оставшейся в доме, и направились к Коммерческому банку.
Папенька и здесь выразил особое отношение к Владимиру Всеволодовичу. Едва карета остановилась, он выпрыгнул из нее и помчался самолично встречать дорогого гостя. В очередной раз показывая свою заинтересованность в нем.
Вернулись спустя короткое время. Вера при виде Синицина отчаянно захотела попроситься управлять лошадьми, но папеньку не следовало оставлять наедине с гостем. Одно дело, когда они в банке обсуждают деловые вопросы, и совсем другое — личные разговоры. Как бы чего не вышло, учитывая состояние батюшки.
— Мое почтение, Вера Петровна! — приложился к ручке Владимир Всеволодович.
И путешествие началось. Петр Сидорович всю дорогу в буквальном смысле развлекал молодых сплетнями из мира денег и историями, приключившимися с его знакомыми. Поведал, без подробностей, историю становления своего капитала, как сватался к невесте, да получил отказ.
Синицын сидел напротив Веры и со всем вниманием выслушивал ее отца. При этом вел себя не подобострастно, не заискивал, а держался как с равным по положению.
Вовремя вставлял уместные высказывания, открыто потешался над историями. Без всякого зажима. У Веры на такое глаз наметан. И к концу поездки она уже не знала, что и думать. Папа ее в людях не ошибался. А Юнкера… Может, они действительно затеяли двойную игру, Вера же не имеет опыта ведения дел. Откуда ей знать?
Между тем удалось разглядеть Владимира Всеволодовича в полной красе. Несмотря на, прямо скажем, скромную одежду, не подобающую их кругу, вид он имел весьма недурственный.
Высокий лоб, аккуратная стрижка, густые брови и темные глаза. Чисто выбритое лицо, гладкая кожа без единого изъяна сияла белизной. Приятная, располагающая наружность.
Длинные пальцы заканчивались аккуратными ногтями, совершенно чистыми при этом.
В плечах Владимир Всеволодович был самую чуточку широковат, при этом тело, насколько могла судить Вера, имел поджарое, без намека на живот. Ботинки, от Веры и этот момент не укрылся, имели безукоризненно чистый вид, словно он на руках до кареты дошел.
А подробности Вера решила уточнить на прогулке. Завтра она прикажет оседлать лошадей и прокатится с Синицыным по знакомым с детства местам. Там и поговорит.
Из всего увиденного Вера сделала вывод, что Синицын щепетильно относится к своей внешности, одежда, хоть и простого качества, но без единого залома или складки, вид имела опрятный. Что много говорило о характере Владимира Всеволодовича.
Глава 10
Утро в Середниково встретило Веру пением птиц, запахом свежей молодой травы и легким чувством тревоги, которое, впрочем, она привыкла прятать за маской светской невозмутимости. После завтрака, прошедшего в обществе отца и Владимира Всеволодовича, Вера объявила, что намерена совершить верховую прогулку вокруг имения и почла бы за честь, если бы жених составил ей компанию. Петр Сидорович, услышав сие, расплылся в улыбке столь широкой, что, казалось, еще немного — и пустится в пляс.
— Вот и славно! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу так, что чашка с кофе подпрыгнула, а лакей, стоявший у буфета, вздрогнул. — Молодежь, свежий воздух, резвые лошади! Вера, покажи Владимиру Всеволодовичу наши замечательные места. Тут, знаете ли, сам Миша Лермонтов гулял! Может, и на вас поэзия снизойдет. Стихи там, романсы… Ну, вы поняли.
Вера мысленно возвела очи горе, но вслух лишь вежливо улыбнулась. Владимир Всеволодович, напротив, выказал живейшую заинтересованность:
— С превеликим удовольствием, Вера Петровна. Признаться, я давно не сидел в седле. Надеюсь, не опозорюсь перед столь опытной наездницей.
— Уверена, вы справитесь, — отозвалась Вера, окинув его оценивающим взглядом.
Через полчаса они уже ехали по широкой аллее, окаймленной вековыми липами. Вера, восседавшая на прекрасном орловском рысаке по кличке Султан, чувствовала себя в своей стихии. Владимир Всеволодович, которому достался вполне приличный вороной мерин по имени Цезарь, держался в седле на удивление уверенно. Вера, искоса наблюдая за ним, отметила про себя, что либо он скромничал, либо обладал природной грацией, которая позволяла ему выглядеть достойно даже в непривычной обстановке. Легкий ветерок трепал его темные волосы, на щеках играл румянец, и он, казалось, искренне наслаждался прогулкой.
— Признаться, Вера Петровна, — начал Владимир Всеволодович, когда они миновали пруд только покрывающийся молодой зеленью и углубились в березовую рощу, — я до сих пор не могу до конца поверить в происходящее. Еще месяц назад я вел размеренную жизнь клерка, а ныне — гощу в имении, одного из самых значимых семейств, и собираюсь жениться на первой красавице Москвы. Судьба, знаете ли, дама с весьма своеобразным чувством юмора.
Вера чуть натянула поводья, и Султан, почувствовав настроение хозяйки, перешел на шаг.
— Вот как? А я, признаться, полагала, что вы инициатор сей… сделки. Батюшка мой человек решительный, но обычно он хотя бы ставит в известность заинтересованные стороны.
Владимир Всеволодович бросил на нее быстрый взгляд. В нем не было ни лукавства, ни притворства — лишь усталая честность человека, которого загнали в угол.
— Вера Петровна, позвольте мне объясниться. — Он выпрямился в седле и посмотрел ей прямо в глаза. — Ваш батюшка, Петр Сидорович, — человек, которого я глубоко уважаю. Он умен, решителен и… — Владимир Всеволодович на мгновение запнулся, подыскивая слово, — …обладает даром убеждения, которому трудно противостоять.
Вера усмехнулась.
— Вы хотите сказать, что он попросту поставил вас в безвыходную ситуацию?
— Не стану отрицать, — с обезоруживающей прямотой ответил Синицын. — Когда Петр Сидорович изволил сообщить мне о своем намерении выдать за меня замуж свою дочь, я, признаться, растерялся. Я пытался возражать — деликатно, разумеется. Упоминал свое скромное положение, отсутствие состояния, несоответствие кругу. Но ваш батюшка… Он выслушал меня с большим вниманием, а затем сказал: «Владимир Всеволодович, я не привык получать отказы. Особенно когда дело касается счастья моей дочери». И знаете, в тот момент я понял, что дальнейшие препирательства — это путь к катастрофе. Меня бы попросту… — он сделал паузу, — …уволили. Из банка, из Москвы, из жизни, в конце концов. Петр Сидорович умеет быть убедительным.
Вера слушала, и в душе ее боролись противоречивые чувства. С одной стороны, жених, оказывается, сам не в восторге от перспективы брака, и она оценила его честность. Владимир Всеволодович не пытался изобразить страстную любовь с первого взгляда, не притворялся счастливцем.
С другой стороны ничего не изменить в отношении намерений отца. Сколько попыток было ей предпринято? И все не увенчались успехом. Безысходность все больше поглощала ее душу.
— И что же вы предлагаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Брак по принуждению? Жизнь в вечном притворстве?
— Нет, — твердо с достоинством ответил Синицын. — Я не собираюсь притворяться, и не собираюсь давить на вас. Вера Петровна, я далек от мысли, что вы должны немедленно проникнуться ко мне теплыми чувствами, ведь мы едва знакомы. Но я обещаю вам вот что: я не стану лишать вас привычной жизни. Ваши балы, приемы, выезды, платья и украшения, разумеется, ваше право распоряжаться своим приданым — все это останется при вас. Я не претендую ни на ваше состояние, ни на вашу свободу. Я лишь прошу… дать мне шанс.
Вера молчала.
Султан под ней нервно переступил с ноги на ногу, и она машинально погладила его по шее. Последняя надежда — та самая, что теплилась в ее сердце после разговора с Плевако, — таяла на глазах. Она-то думала: вот сейчас, в разговоре с глазу на глаз, она найдет в Синицыне союзника, убедит его отказаться от помолвки, они совместно придумают что-нибудь. Но он сам загнан в угол, и он не враг ей. Он такой же заложник обстоятельств, как и она сама.
— Вы понимаете, что это безумие? — наконец произнесла она, и голос ее дрогнул. — Батюшка не просто выдает меня замуж. Он уверен, что вы банкир, владелец Коммерческого банка, он не поверил ни мне, ни Юнкерам, ни самому Господу Богу, даже если тот спустится с небес и скажет: «Петр Сидорович, Владимир Всеволодович — всего лишь клерк».
— Я знаю, — опустил голову Синицын. — И это тревожит меня не меньше, чем вас. Ваш батюшка — человек, чья воля для меня закон, ибо он мой клиент, а я — его служащий. Я не могу пойти против него, но и обманывать его не хочу.
— Однако же обманываете, — с горечью заметила Вера. — Согласившись на эту помолвку, вы поддерживаете его заблуждение.
— Поверьте, сударыня, я пытался объяснить ему еще в первый день, — Владимир Всеволодович вздохнул. — Сказал, что я всего лишь управляющий, что банк принадлежит Юнкерам, что я не владею ничем, кроме скромной квартиры и жалованья. Знаете, что он ответил?
— Что? — Вера подалась вперед.
— «Скромность украшает молодого человека. Но я-то вижу, кто вы есть на самом деле. Вы будущий владелец банка. Просто пока не пришло время это объявить». И знаете, Вера Петровна, — Синицын горько усмехнулся, — на этом я понял, что спорить бесполезно. Ваш отец видит то, что хочет видеть, а я не могу ему перечить.
Вера отвернулась, глядя на березы, чьи белые стволы мелькали в дневном свете. В голове было пусто и гулко, как после удара. Она думала: «Вот и все. Последняя дверь закрылась. Если даже жених не может отказаться, то кто я такая, чтобы противостоять отцу?»
— Вера Петровна, — голос Синицына стал мягче. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. И я не прошу вас полюбить меня. Я прошу лишь об одном: не отвергайте меня с порога. Дайте нам обоим время. Кто знает — быть может, со временем мы найдем общий язык. А если нет… — он сделал паузу, — что ж, тогда мы вместе что-нибудь придумаем.
Вера медленно повернула голову. В его словах не было ни фальши, ни расчета. Только усталая решимость человека, который привык плыть по течению, но при этом не терять головы.
— Вы странный человек, Владимир Всеволодович, — сказала она наконец. — В вас есть что-то… необычное. Не могу понять, что именно.
— Быть может, честность? — предположил он с легкой улыбкой.
— Быть может, — согласилась Вера. — Или глупость. В нашем мире честность и глупость — почти синонимы.
Они рассмеялись — оба негромко, словно сбрасывая напряжение. Султан и Цезарь, почувствовав перемену в настроении седоков, дружно фыркнули и потянулись к траве.
— Знаете, — сказала Вера, — я, пожалуй, не стану вас ненавидеть, по крайней мере, пока.
— Уже прогресс, — отозвался иронично Синицын.
— Я чувствую себя загнанной в угол, — честно ответила Вера. — Но не вами, обстоятельствами.
Они ехали дальше молча, но это молчание не было тягостным. В нем было что-то похожее на перемирие. Вера впервые за последние дни позволила себе расслабиться.
Когда они вернулись в усадьбу, солнце уже стояло высоко. Петр Сидорович поджидал их на крыльце, сияя, как медный самовар.
— Ну что, наговорились? — осведомился он, потирая руки. — Вера, надеюсь, ты не очень измучила Владимира Всеволодовича своими рассказами о лошадях?
— Отнюдь, — ответил Синицын, спешиваясь и подавая руку Вере. — Вера Петровна была столь любезна, что показала мне окрестности. Должен признаться, я в восторге. Здесь поистине благодатные места.
— То-то же! — Петр Сидорович просиял. — А я, знаете ли, не сидел без дела. Распорядился насчет обеда. Но прежде… — он сделал многозначительную паузу, и Вера почувствовала, как внутри все сжалось. — Прежде, дорогие мои, я хочу совершить одно дело, которое давно уже следовало совершить.
Он повел рукой в сторону дома, и Вера поняла: сейчас будет то, чего она боялась больше всего.
— Пойдемте в дом, — продолжал отец, — и я благословлю вас обоих. По-настоящему, как полагается, с иконами и молитвой. А то что это за помолвка без благословения? Не по-людски.
Вера бросила отчаянный взгляд на Синицына. Тот ответил ей взглядом, в котором читалось то же самое, что она чувствовала сама: смирение перед неизбежным.
«Ну вот и все, — подумала Вера. — Последняя дверь на свободу захлопнулась».
Она поднялась по ступеням, чувствуя, как подгибаются колени. Владимир Всеволодович последовал за ней, и его шаги были твердыми, но Вера заметила, как он незаметно для отца сжал кулаки.
В доме пахло воском и ладаном. В гостиной уже стояли образа, перед которыми теплилась лампада. Петр Сидорович, оказывается, распорядился заранее. Он встал перед иконами, широко перекрестился и подозвал молодых.
— Вера, доченька, подойди. Владимир Всеволодович, голубчик, сюда. Преклоните колени.
Вера почувствовала, как Синицын взял ее за руку, ладонь была сухой и теплой. Он слегка сжал ее пальцы — то ли в знак поддержки, то ли от волнения.
— Господи Боже наш, — начал Петр Сидорович, и голос его, обычно громкий и раскатистый, стал тихим и торжественным, — благослови рабов Твоих, Веру и Владимира, на путь супружества. Да будет воля Твоя на них. Да будут они едины плотью и духом. Аминь.
— Аминь, — эхом отозвался Синицын.
Вера молчала. Слезы стояли в горле, но она не позволила им пролиться. Она смотрела на огонек лампады и думала: «Господи, если Ты есть, помоги мне. Не знаю, как, но помоги».
Петр Сидорович обнял их обоих, прижав к своей широкой груди, пропахшей дорогим одеколоном.
— Ну вот, — сказал он, отстраняясь и утирая глаза. — Теперь все по-честному. По-людски. Теперь вы жених и невеста перед Богом и людьми.
Вера взглянула на Владимира Всеволодовича. Тот стоял бледный, но спокойный, и в этот момент она поняла: отступать больше некуда. Помолвка стала свершившимся фактом.
Оставалось только одно — жить дальше. И, быть может, со временем найти в этом что-то хорошее.
Она еще не знала, что судьба готовит ей новые испытания. Но это будет потом, а пока она стояла в гостиной, держа за руку человека, которого почти не знала, и слушала, как отец распоряжается насчет праздничного обеда в честь «официального» события.
«Что ж, — подумала Вера. — По крайней мере, он не злодей, и не глупец. Уже что-то».
И с этой мыслью она позволила себе впервые за последние дни улыбнуться. Пусть и невесело, но искренне.