Ледяное сердце зимы

Вместо предисловия.

«Эта книга не о героях. Здесь нет

тех, кто рождается с мечом в руке

или пламенем в груди. Это книга о

тех, кто просто жил. Потому что на

Севере жить — это уже подвиг.

За каждым тёплым углём стоит

чья-то зима. За каждым вдохом —

чья-то отданная тишина.

Вы думаете, что чудо — это свет?

Нет. Чудо — это когда ты помнишь,

как дышать, когда снег уже

засыпает тебе глаза».

Посвящается моей любимой Соне. Та, что вдохновила каждую страницу. Сонечка, моя самая лучшая глава.

Глава 1.

Языки пламени с тихим треском медленно разгорались в костре камина, превращая дрова в горячий пепел. Огонь лениво разгораясь, пожирал поленья одно за другим, оставляя после себя лишь тёплую золу.

Элис ловко, резким движением левой руки, кинула ещё одно полено в костёр, наблюдая, как и оно начинает гореть.

За окном вьюга. Смотря на неё, казалось, что это не природное явление, а почти мифический персонаж, напоминающий белую тьму. Ветер, разогнавшись на открытых пространствах, со свистом, срывал со всей округи верхний, самый рыхлый слой снега и нёс его низом, у самой земли. Он не падал с неба, а словно тёк, как река, вихляя и переливаясь волнами. Забивался в каждую щель дома, намывая у стен причудливые, кособокие дюны, ложился на ветки деревьев только с наветренной стороны, придавая им ощетинившийся, струящийся вид.

В доме стало тепло. В камине всё ещё слышалось, как дрова трещат от обилия, выпуская в полумрак последние язычки пламени. Воздух был густ от запаха тлеющей древесины: сладковатого и смолистого. Запах горелого нёсся, прямо в ноздри Элис. Она втянула его полной грудью, и с ним по жилам не торопясь разлилось умиротворение. Оно шло от расправленных плеч к сжатым до сих пор рукам, согревало изнутри, добиралось до самого сердца. И там, в самой глубине, таял последний осколок зимнего холода.

Дом был слишком велик для одной Элис. В нём два этажа, на первом гостиная, из которой с массивным, но давно не топившимся камином вели три проёма без дверей: вправо на кухню, где пахло пылью и чем-то жареным; прямо в тёмный лаз, заваленный тенями и очертаниями ненужных вещей; и налево к лестнице. Ещё левее небольшая ванная. Лестница, скрипучая и солидная, вела на второй этаж. На втором этаже расположена комната Элис и огромный, холодноватый, почти пустой зал. Посередине стояла большая, бесформенно-тёмная ёлка. Она была не просто не наряженной. Она казалась спящей, замёрзшей великаншей, и оставшаяся ждать своего часа. Её зелёные иголки, густые и пыльные, поглощали скупой зимний свет из окна, пока напоминая не о празднике, а о глухом лесном одиночестве.

Ёлку принёс отец Элис, за два дня до своего ухода на работу в далёкие края. Взяв с собою лишь тёплую кофту, меховую шапку и топор, он спустился с ледяной горы и ушёл в лес искать подходящее дерево. Два часа бродил он в глубине леса, пока не нашёл ту самую ёлку. Как позже рассказал он за ужином Элис — не он выбрал ёлку, а она его. Единственная, кто сиял ярче всех в такой глуши, затмевая остальных своими густыми, тяжёлыми иголками, точно собранными из самой темноты и света разом.

Ветер снова взвыл за окном, напоминая о себе, и Элис вздрогнула, отвлечённая от своих воспоминаний. Звук был резкий, требовательный, словно сама буря не желала оставаться забытой, пока девушка блуждала в прошлом.

Элис подошла к окну, и прикоснулась правой ладонью к стеклу. Сквозь тёплую тишину комнаты прорывался только сдавленный вой бури снаружи. Окно было ледяным и покрыто инеем, и что происходило там, за окном увидеть было невозможно. Лишь слышать зловещий свист. Он то взвивался до пронзительного визга, то падал, захлёбываясь в низком, утробном гуле, и тогда казалось, что сам дом вздрагивает, принимая на себя удары невидимой белой стихии. Ладонь Элис плавно оставляла на морозном стекле тающий след, и сквозь эту проталину на миг проглянула глухая, непроглядная чернота ночи, будто весь мир за стенами дома исчез, растворился в кружащей ледяной мгле.

Ветер, слегка перешёл от яростного воя к глухому, усталому завыванию в трубах. Но оконный проём по-прежнему оставался слепым. Густой, узорчатый иней настойчиво не отступал, превращая ситалл в матовое полотно.

Элис, стряхнув с ладони ледяное онемение, развернулась и твёрдыми шагами направилась в ванную. Комната была маленькой и аскетичной, пахла старым деревом, сыроватой плиткой и тишиной. Главным и, по сути, единственным её предметом была ванна. Она стояла у дальней стены, массивная, округлой формы, сбитая из толстых, тёмных от времени дубовых досок. В ней была заполнена вода наполовину. Вода в ней, простоявшая не один час, была леденяще холодной, и от неё тянуло тихим запахом старого дерева и железа. С горячей водой здесь было не всё так просто. Её нужно было заранее выстрадать. Рядом, в углу, стояла небольшая коренастая печь-голландка, изразцы давно потускнели. А в чреве уже плескалась та самая вода, которую Элис принесла ещё утром. Теперь, чтобы превратить её в парящую влагу для купели, предстояло растопить огонь, загрузить в топку охапку дров, а затем ждать долго, слушая, как булькает и постанывает металл, пока тепло не пройдёт по всем извилистым кишкам печи и не отдаст себя воде. Только тогда можно было открыть кран и, смешав кипяток с ледяной водой из ванны, получить, наконец, желанное тепло.

Свет в ванной неожиданно потух. Тишина размеренно сгустилась, стала осязаемой. В этом доме не было привычного электричества. Всё держалось на лампадах, стеклянных сосудах, где мерно питался маленький огонёк. Его пламя было неярким, качающимся, но удивительно сметливым: оно умело находить каждую щель, отбрасывать на стены гибкие тени и наполнять комнаты тёплым, янтарным сиянием. В среднем, в каждой комнате горело по четыре таких огонька. Лампы были экономичны и упрямы. Одной заправки масла хватало надолго. Может, на месяц, а может, и дольше. Но сейчас, в этой маленькой комнате, даже этого упрямого огня не осталось.

Элис с полным спокойствием закрыла глаза и по памяти вышла из ванной. Она знала, что в таких случаях делать. Немедля, ступая уверенно, поднялась на второй этаж и, минуя одинокую ёлку, зашла в кладовку, что находилась между её комнатой и залом.

Кладовка использовалась лишь для хранения вяленой оленины и сушёной рыбы. В воздухе стоял пряный запах мяса и соли, а под низким потолком покачивались связки, отбрасывая на стены длинные, вытянутые тени. В дальнем углу одиноко стоял маленький синий сундук. Всего сундуков в доме было три: один маленький и два среднего размера, но только в этом хранилось самое ценное — то, что отец привозил из далёких краёв.

Наклонившись, чтобы головой не задеть рыбу и оленину, она на коленях подползла к сундуку, со скрипом откинула крышку и достала одну баночку с воском. Воск здесь достаточно дорогое удовольствие, но её отец вместе с группой исследователей, работая часто на краю, нередко встречался с торговцами. Те за небольшую сумму предлагали интересные, диковинные вещи. А её отец, имея высокий интеллект, умудрялся договариваться так, что брал всё в больших количествах и по дешёвке. И вот теперь этот полупрозрачный, гладкий воск, пахнущий чем-то сладковатым, лежал в её ладони, храня тепло отцовских рук.

С таким же скрипом крышка сундука тихо закрылась. Элис выползла из кладовки и, аккуратно держа в обеих руках банку с воском, спустилась на первый этаж. На кухне она захватила с собой старую лампу, с потускневшей медной ручкой, но, которая давала ровный, уютный свет. И Элис вернулась в ванную.

За пару секунд она заправила лампу. Огонёк вздрогнул, затрепетал, будто сначала раздумывая, а затем вновь запылал ровно, отбрасывая на стены её удлинённую, колеблющуюся тень. Элис погладила свои колени, чувствуя, как ноет затёкшее тело, и, прижимая старинную лампу к груди, подошла к зеркалу. Оно висело тут же, в ванной, старое, в потускневшей бронзовой раме, покрытое по углам чёрными точками. Из глубины стекла на неё глянуло собственное лицо: бледное, с заострившимися скулами и тёмными провалами глаз, в которых плясал отражённый огонёк лампы.

В отражении появилась милая девушка с красивой улыбкой. Её волосы, цвета тёмного мёда, тяжёлой, мягкой волной спадали ниже плеч, мерцая в свете лампы тёплыми отсветами. Среди этой каштановой россыпи, у левого виска, сияла, словно настоящая и не растаявшая снежинка. Изящная заколка из посеребрённого металла с тончайшей паутиной узоров. Лицо было не кукольно-идеальным, а живым, с лёгкой горбинкой на аккуратном носу, который сейчас казался особенно милым, и с румянцем, ярко проступившим на щеках после встречи с ледяным окном. Этот румянец лежал на бледной коже не просто розовыми пятнами, а будто кто-то слегка растёр по холоду ягоды брусники.

Поверх простой льняной сорочки была надета безрукавка из плотной, мягкой шерсти цвета лесного мха, по краям обшитая тесьмой с запутанным, геометрическим орнаментом. На плечи был небрежно, накинут плащ-накидка из грубоватого, но тёплого полотна, застёгнутый у горла на крупную пряжку в виде дубового листа. Из-под подола выглядывали узкие, облегающие ноги гамаши из темной кожи, а на ногах: крепкие, аккуратно поношенные сапожки до середины икры, явно сшитые для долгих прогулок, а не просто для украшения.

Но долго любоваться собой Элис не удалось. Она ещё задерживала взгляд на серебряной заколке, ещё ловила в зеркале тёплый отблеск лампы в собственных волосах, ещё чувствовала, как понемногу отпускает напряжение в плечах, — как вдруг...

Что-то тяжёлое и стремительное со свистом рассекло воздушную среду над крышей. Звук оказался так близко и таким зловещим. А потом произошёл внезапный грохот. Глухой, сокрушительный удар, от которого дрогнули стены, и звонко зазвенела посуда на кухне. Казалось, будто огромная птица, не справившись с бурей, камнем рухнула в какое-то здание.

От неожиданности Элис вздрогнула всем телом, сердце, глухо и часто колотилось где-то в горле. Лампа в руке качнулась, огонёк испуганно заметался, и тени на стенах заплясали, ломаясь и перекручиваясь. Она стремительно выскользнула из ванной комнаты, промелькнула по коридору, почти бесшумно, лишь половицы под сапогами жалобно скрипнули раз-другой. И сорвала с вешалки у входа длиннополый плащ из грубой валяной шерсти, пахнущий дымом и ветром. Накинула его на плечи на ходу, даже не застёгивая, чувствуя, как колючая ткань цепляется за ночную рубашку.

Лампа всё ещё оставалась прикованной к её руке, побелевшие пальцы стиснули металлическую ручку так, что побелели костяшки, и огонёк в ней продолжал плясать безумными тенями по стенам. С этим трепещущим светильником в руке она рванулась обратно в гостиную, к входной двери. Дерево было холодным на ощупь. Элис распахнула дверь, выпустив навстречу метели и мраку тонкую полоску тёплого, живого свет.

Ветер встретил её у порога, как стену целой ледяной лавиной, вбитой в дверной проём с такой силой, что Элис отшатнулась, зажмурившись. Воздух вырвался из лёгких резким выдохом. Пар изо рта смешался с ворвавшейся в дом снежной пылью, будто чья-то плотная, невидимая рука, шершавая от колючей снежной крошки, ударила её по лицу, заставив кожу онеметь в одно мгновение.

Снег ворвался вместе с ним, миллионы острых, невидимых игл забились под плащ, вцепились в ресницы, и спустя несколько секунд растаяли ледяными уколами на разгорячённых щеках Элис. Белая крупа с сухим шелестом посыпалась на пол в прихожей, тут же образуя на тёмных досках тающие звёздочки и влажные тёмные пятна. Полоска света от лампы в её руке дрогнула, сплющилась под натиском стихии и вытянулась вперёд, слабая и колеблющаяся, пытаясь пронзить белую мглу.

Элис втянула голову в плечи, прикрыв лицо согнутой рукой со светильником. Сквозь узкую щель между рукавами она увидела, как на пороге уже нарастает первый, искрящийся сугроб. Снег ложился жадно, словно сама зима торопилась проникнуть внутрь, застолбить себе место в этом человеческом жилье. Стужа быстро заполнила прихожую, вытесняя запах дома: древесного дыма, вяленого мяса и нагретой шерсти, — запахом чистого, колющего льда. Он забирался под плащ, под тонкую ткань ночной рубашки, касался разгорячённого тела ледяными пальцами, и Элис почувствовала, как мурашки побежали по коже. От лопаток к пояснице, от бёдер к самым ступням, уже начинавшим неметь на холодных половицах.

Участок вокруг дома будто утонул в снегу. Сугробы, вздыбленные ветром, сгладили все очертания, превратив двор в безликое, слепящее поле. С трудом можно было разглядеть, где кончается тропинка и начинается забор. Всё слилось в единую, волнистую белую пелену, переливающуюся под скупым светом луны, что изредка проглядывала сквозь рваные прорехи в тучах. Собравшись с силами, Элис с грохотом захлопнула дверь, отрезав бушующую стихию от своего уютного, тёплого мира. Постояла пару секунд, ощущая, как тепло заново проливается от груди к конечностям, покалывая отходящие от холода пальцы. И затем осмотрелась через заиндевевшее окно. Стекло подрагивало в раме, и сквозь морозные узоры мир снаружи казался искажённым, нездешним, словно весь он был лишь сном, который вот-вот развеется.

Внутри Элис шла борьба: страх перед неизвестным и дикое, почти детское любопытство. С одной стороны, если дом цел, то «это что-то» могло приземлиться куда угодно. Только вопрос, что именно? С каждой секундой, пока она стояла, вглядываясь в морозные узоры на стекле, по телу с новой силой накатывал горячий адреналин, ощутимо покалывающий низ живота, заставляющий сердце биться быстрее. И с той же острой и щекочущей волной поднимался интерес, — интерес к тому, что может быть там, в слепящей белизне.

В её памяти такого ещё не случалось, чтобы в их края хоть что-то прилетало. Наоборот, здесь всегда было тихо и спокойно. А особенно их домик, который с высоты птичьего полёта казался всего лишь маленькой точкой, затерянной в бескрайнем снежном безмолвии. Никто не жаловал эти места. Ни зверь, ни человек, ни даже, казалось, сама судьба.

Поборов страх, Элис сорвала с вешалки меховую шапку отца, ещё хранившую его запах. Натянула её до самых бровей, крепко вжала лампу в грудь и неторопливо приоткрыла дверь. В проём тут же ворвался ветер, но на этот раз она была готова. Стиснув зубы, Элис протиснулась в узкую щель ледового ада.

Аккуратно, не смотря вперёд, Элис обошла участок, который напоминал больше снежную крепость, чем дом. Ветер впивался в лицо острыми кинжалами и, и ей пришлось прикрыть его правой ладонью.

Сам участок не был таким уж большим, скорее среднего размера. Повсюду тянулся невысокий забор, выкрашенный когда-то в белый цвет, но сейчас, под покровом снега и в густой пелене вьюги, он полностью сливался с сугробами, и разглядеть его было невозможно. Казалось, двор просто обрывается в никуда. В белую, кружащую пустоту.

Вьюга выла так, что закладывало уши. Ветер бил в спину, в лицо, толкал в плечи, путался в полах плаща, и Элис поняла, что переоценила свои возможности. Каждый шаг давался с трудом. Ноги проваливались в снег почти по колено, а пальцы на руке, сжимавшей лампу, давно потеряли чувствительность. Обойдя вокруг дома, она ничего не обнаружила: лишь снег, снег, и бесконечный снег. Никаких следов, никаких вмятин в сугробах, ничего, что говорило бы о падении чего-то странного. Ей уже стало казаться, что всё это просто показалось. Что-то игра воображения, разбуженного одиночеством и воем бури.

Но оставалось одно место, до сих пор не проверенное. Вдохнув полной грудью обжигающий воздух, от которого перехватило горло, Элис, направилась к сараю. Он темнел в стороне едва различимым силуэтом, приземистый, заметённый почти под самую крышу. Медленным, негнущимся движением левой руки она ухватилась за ручку двери, покрытую толстой коркой льда, рванула на себя, и дверь со скрипом поддалась. Элис влетела внутрь, будто её кто-то толкнул в спину, и поспешно захлопнула за собой дверь, отсекая вой и стужу.

Она закрыла за собой дверь, и вой бури разом стих, сменившись ватной тишиной. Внутри, в полумраке, среди обломков стропил и разорванной соломы, лежало оно. Существо, похожее на дракона, но слегка меньше, чем в легендах, меньше, чем рисовало воображение, когда мать рассказывала ей сказки долгими зимними вечерами в далёком детстве. Элис застыла на месте, боясь даже вдохнуть, и смотрела на чёрное животное, словно пришедшее прямиком из тех самых историй, из тёплого детства, где ещё звучал мамин голос.

Целую минуту Элис не решалась: подойти или нет? Она не могла понять, насколько он может быть опасен и что вообще следует делать с ним. Разум шептал об осторожности, но глаза видели другое: существо, ударившись о крышу сарая, сейчас лежало, свернувшись калачиком, и мерно дышало. Рёбра его едва заметно вздымались и опускались, с тихим, сиплым присвистом. И в Элис пробудилась сильная, почти болезненная эмпатия, передавшаяся ей от матери, всегда жалевшей даже раненых пичуг. Она моментально бросилась к нему, присела на корточки, не чувствуя, как холодная солома колет колени, и отставила лампу в сторону. Жёлтый свет упал на чёрную чешую, и та отозвалась тусклым, маслянистым блеском.

Дракон был взрослый, размером с крупную лошадь. Его чешуя была цвета воронова крыла, но без блеска, матовая, присыпанная снежной пылью. Всё тело мелко и часто дрожало то ли от страха, то ли от пронизывающего холода. На нём было снаряжение: кожаная упряжь с потёртыми ремнями, по бокам висели замшевые сумки, а на мощных задних лапах болтались чуть поломанные, странные, похожие на стремена, приспособления. Существо лежало на боку, крыло неестественно подогнуто под себя, и из приоткрытой пасти вырывался прерывистый, хриплый звук, больше похожий на стон, чем на рык. В его глазах, огромных и золотистых, отражался трепетный огонёк лампы и немой вопрос.

Золотистый зрачок, расширившись, поймал её образ, и в нём мелькнула тихая, бездонная жалоба. Он издал глухое, хриплое мурлыканье. Этот звук прошёлся по душе Элис ледяной щекоткой.

— Спокойно, милый, — прошептала она, и её голос в заледеневшем сарае прозвучал неестественно громко. — Ничего. Сейчас я принесу тебе тепла. Тёплых одеял. И тебе станет легче.

Элис почти бегом понеслась обратно к дому, увязая в сугробах, её мысли уже были там, в сундуке на втором этаже, в комнате родителей, где лежали тяжёлые шерстяные одеяла. Но не для себя. Теперь для него, для её нового, невозможного, дрожащего питомца, принесённого самой бурей.

Глава 2.

Дом Элис не был похож на сказочный, роскошный особняк с башенками и витражами. Те, что рисуют в детских книжках. Это был простой, крепко сбитый двухэтажный сруб, чьи стены из тёмного, посеребрённого временем и непогодой леса говорили о выносливости и честности тех, кто его строил на века. Каждое бревно хранило память о десятках зим, что были прожиты в суровом климате, каждый паз был подогнан с той строгой точностью, какая рождается лишь из необходимости, а не из желания украсить. Снаружи дом казался немного монументальным, даже замкнутым. В нём не было ни резных наличников, ни украшенного крыльца с точёными перилами, ни ярких ставен. Только честные бревенчатые стены, хранящие в себе запах смолы и стужи, крутая, засыпанная снегом крыша, с которой зимой свисали длинные, прозрачные сосульки и труба, из которой в безветренную погоду вился ровный столбик дыма. Домик стоял на пригорке, словно врос в землю, и всем своим видом говорил: «Я здесь надолго, и мне не страшны ни ветер, ни вьюга, ни одиночество».

Он стоял на отшибе, на плоской вершине невысокой, но одинокой горы. Гора была сглаженной ветрами и временем, без острых пиков и скалистых обрывов. Просто массивный горб земли, укутанный в многометровую толщу спрессованного снега. С одной стороны к дому подступал ровный склон, единственный путь в большой мир, по которому ещё можно было спуститься в редкие дни затишья. С остальных же сторон мир обрывался в белую бездну, где небо сливалось с землёй в слепящей, кружащей метели, и невозможно было понять, где кончается твердь и начинается пустота.

Это был самый настоящий Северный полюс. Тот самый, что фигурирует на картах как крошечная точка в центре схождения меридианов. Но в реальности представляет собой бесконечное царство льда, снега и полярной ночи, длящейся полгода. Место, где время течёт не по часам, а движением звёзд по чёрному куполу неба и редкими всполохами северного сияния, что изредка разливалось над горизонтом зелёными, дрожащими реками света. Здесь не было ни деревьев, ни кустарников, ни следов зверей. По крайней мере, вблизи горы, а дальше Элис и ходила. Слишком опасно. Только ветер, свистящий в трубе, и снег, что лежал повсюду, насколько хватало глаз, искрясь под луной миллиардами холодных, колючих искр.

Элис жила в доме одна. Её мама много лет назад уехала из Северного полюса. Нашла работу в Финляндии, на горячей линии «Резиденция Санта-Клауса», где круглый год отвечала на звонки детей из тёплых стран, рассказывая им о сказочном севере. О пушистых сугробах, оленях с бубенцами и эльфах, пекущих имбирные пряники. О том севере, которого здесь, за окном, не существовало. Для неё Полюс стал работой, мифом, красивой открыткой с блёстками, которую можно повесить на стену и любоваться издалека. Для Элис он остался домом: суровым, реальным, с ледяными окнами и печкой, которую нужно топить, чтобы не замёрзнуть.

Сложно сказать, скучает ли Элис по своим родителям или нет. Скука, это чувство особенное, требующее пустоты, которую надо чем-то заполнить, а у неё такой пустоты почти не оставалось. Долгое время она проводила в глухом одиночестве, и за эти годы в ней накопилось множество увлечений и навыков. Больше тихих, кропотливых, тех, что не требуют собеседника. Она вышивала долгими вечерами: крестик за крестиком, стежок за стежком, и под её пальцами на ткани расцветали невиданные здесь цвета: алые маки, синие васильки. Те цвета, которых она никогда не видела вживую, только на картинках из отцовских книг. Или, закутавшись в шерстяной плед, часами сидела у окна и наблюдала за звёздами в долгие полярные ночи. Она знала их по именам, выучила все созвездия и могла безошибочно определить, который теперь час, просто взглянув на небо. А иногда, когда ветер стихал и мороз становился мягким, она выходила на крыльцо с пяльцами в одной руке и чашкой остывающего чая в другой и занималась двумя увлечениями разом: вышивала, поглядывая вверх, на мерцающую россыпь, и чувствовала, как тишина становится уютной.

Иногда, когда совсем уж наскучит привычный ход вещей, Элис доставала старые книги отца. Они хранились в маленьком, окованном медью сундучке, что стоял в родительской комнате, куда она заходила редко и всегда с тихой, щемящей осторожностью. Сундучок стоял у изголовья кровати, на которой давно никто не спал, и пах от него сухой бумагой, пылью и чем-то ещё. Чем-то родным, что она боялась расплескать. Она брала одну книгу, заваривала горячий чай, ставила рядом блюдце с сушками и забиралась с ногами в кресло у камина. И там, под треск поленьев, уходила в другие миры. Миры, что пахли морем, жарким солнцем и пряностями, о которых она читала, но которых никогда не знала. Некоторые сказки писал сам отец. Она узнавала его почерк, быстрый, с наклоном влево, — и представляла, как он сидел у этого же камина с пером и листом бумаги, напевая себе под нос какие-то сказочные, далёкие мелодии. Мелодии, которых теперь в этом доме не звучало.

Раз в три-четыре месяца, а иногда и реже, когда экспедиция затягивалась, на пороге дома появлялся отец. Он появлялся неожиданно, всегда по-разному: то среди ночи, когда Элис просыпалась от осторожного стука в дверь, то на исходе серого, бессолнечного дня, когда метель на мгновение стихала, и в этой тишине раздавались тяжёлые, усталые шаги. Он входил, заснеженный с головы до ног, с ледяной коркой на ресницах и инеем в бороде, и приносил с собой запах далёких земель. Морозной свежести, металла, звериных шкур и чего-то ещё, незнакомого, будоражащего. На пару дней дом оживал: в камине гудел огонь, на кухне гремели котелки, а низкий, хрипловатый голос отца наполнял комнаты рассказами о том, что лежит там, за кромкой, где карты обрываются белым пятном.

Отец был исследователем на самой границе Полюса, где реальность заканчивалась и начиналась сказочная, ледяная пустошь. Его группа на корабле изучала то, чего не видел никто: подлёдные пещеры, уходящие в черноту на сотни метров; древние трещины, из которых поднимался пар, словно сама земля дышала; северное сияние, что на той кромке горело светом, потрескивало, почти говорило на своём нечеловеческом языке. Он уходил туда снова и снова, движимый жаждой, которую Элис не до конца понимала, но уважала. И каждый раз, уходя, оставлял всё хозяйство на неё.