Еще 11 минут радости

Серия «Светлое вчера»

© Е. Батурина, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Радость четырнадцатая

Маленькая девочка

Такой старой, как в двадцать с небольшим, я не чувствовала себя никогда.

Все признаки пожилого человека были налицо. Я стала ворчливой, забывчивой, мелочной. Всё новое теперь вызывало у меня не интерес, а опасения или сразу протест. Я часто начинала предложения с фразы «а вот раньше…». Медленно двигалась. Ценила тишину. Любила глупые телешоу и однажды даже поучаствовала в СМС-голосовании за какого-то поющего мальчика. Притом что молодёжь меня в целом раздражала… Я покупала продукты впрок и забывала, куда их положила. Знала, что такое «вступило в спину» и «ноют колени». Считала себя мудрой. И очень мало спала.

Старики не спят, потому что им «осталось-то всего ничего» и «жалко тратить время на сон». Я не спала из-за волчка.

Нет, не того, который придёт и ухватит за бочок, – это сказки для детей. Мой волчок был юлой. Он крутился. И ни в коем случае не должен был упасть.

Становление меня как бабы Фроси с волчком началось в октябре 2001 года.

– Надень кольцо, – предостерегла Алейник у кабинета врача. – И скажи, что замужем.

Гинекологи 202-й поликлиники МГУ не жаловали студенток, вступающих в интимную связь до брака. Это я знала ещё по обязательным осмотрам. Приходишь девственницей – глядят ласково, отпускают с миром. Отвечаешь «да» на вопрос о пресловутой половой жизни – достают (видимо, из морозилки) угрожающе клацающие инструменты и пытают то ими, то словом. Мне, помнится, на втором курсе сочинили несуществующий диагноз, чисто в воспитательных целях. Голубушкину вообще назвали шалашовкой, она, бедная, потом до заикания в ДАСе рыдала…

Так что да. Совет «скажи, что замужем» дельный. Я переодеваю тоненькое колечко с фианитом, подаренное папой на 18 лет, со среднего пальца правой руки на безымянный, поворачиваю камнем вниз, чтоб было больше похоже на обручальное, и шагаю в пыточную.

– Девушка за-амужем! – улыбается вмиг подобревший врач с бородавкой на носу. – Галь, проводи её на креслице. Сейчас поищем ребёночка!

Доктор с бородавкой и медсестра Галя в неправильно застёгнутом халате очень милы со мной. Зачем-то спрашивают, как мы с мужем предохраняемся. Хочется пошутить: «Безуспешно». Но я держу лицо серьёзным и стараюсь, чтобы ноги на рогатках дрожали поменьше. Играю роль счастливо замужней женщины, у которой только что «нашли» ребёночка.

– Возраст? Сколько полных лет? – интересуется Галя.

– Двадцать. Двадцать один через две недели, – поправляюсь я.

– Норма-ально! – реагирует врач. – Слезай. Чего тянуть-то, правда? Оп! В молодости надо рожать, а не ждать до тридцатника и плакать потом.

Плакать тянет уже сейчас, но не хочется портить доктору настроение. Я думаю о том, что всего месяц назад собиралась в эту же поликлинику за справкой для бассейна. Хороший был день.

– Чего хмурая? Аль не рада? – подначивает врач.

– Да ничего. Думаю, успею ли диплом защитить…

– Не, Галь, диплом её волнует, а! – доктор отечески трясет головой и трёт пальцем бородавку. – Что там у тебя, влияние Пушкина на Кукушкина? Всё, отдипломилась. Люби мужа, нянчи ребёнка, сиди и не рыпайся.

Но я поначалу всё-таки рыпалась.

Например, после посещения гинеколога ещё трижды покупала тесты: а вдруг ошибка. До поликлиники, само собой, тоже покупала. И Алейник привезла мне целую пачку, перевязанную махровой резинкой, – разных фирм, чтоб наверняка. Мы разглядывали все эти тесты, как стереограммы, хотя две полоски – не такой уж сложный узор.

– Ты ж правда так серьёзно к контрацепции относишься! – сетовала Таська. – Говорила, с двух сторон предохранялись…

– С двух, – подтвердила я и отправила тест с мусорное ведро.

– Ну как так-то?!

– Видимо, минус на минус будет плюс.

– Во Бестужев даёт… Математик хренов. Точно Бестужев же? – Алейник повторяла этот вопрос уже в пятый раз, с надеждой.

– Либо он, либо непорочное зачатие.

– А Митька?

– Во Владивостоке. Оттуда нельзя делать детей.

– Да с двойной контрацепцией вроде тоже, а поди ж ты.

Застряли мы, в общем, в стадии отрицания.

– Будешь с ним говорить? – спросила Таська пару дней (и тестов) спустя.

– С кем именно?

– Да вообще-то хорошо бы с обоими, – робко произнесла Алейник и тем вызвала короткую, но бурную стадию гнева.

С Бестужевым я поговорила на стадии торга.

Опять, как и в случае с расставанием (боже, ведь и оно случилось лишь месяц назад!), подготовилась, отрепетировала. Хотела донести такую мысль: он мне ничего не должен, ребёнок этот – мой, я разберусь. Как разберусь, понятия, конечно, не имела. Просто казалась себе такой взрослой – но ещё не старой – и правильной. Не для того мужчине сообщаю, чтобы он принудительно на мне женился, а для того, чтобы быть честной. Он же отец и имеет право знать. Немножко надеялась, что мне эта честность… зачтётся, что ли. Говорю же, стадия торга.

Я собиралась навестить Бестужева вечером в ДАСе, но внепланово обнаружила его днём на факультете. Он стоял в буфете за столиком, пил кофе и ел песочное кольцо с арахисом. Из пластикового стаканчика торчала пластиковая мешалка.

– Привет, – сказала я. – А ты не на работе?

Бестужев наклонился ко мне, не выпуская из рук стакана с мешалкой, клюнул в щёку:

– Я родственника своего сдаю.

– Опять?!

– Ну, я опять пришёл, а она опять нет.

Бестужев который раз пытался пересдать экзамен по русской литературе за второй курс, чтобы повысить свои шансы на красный диплом. По иронии, тогда он получил трояк за то, что плохо знал творчество писателя Бестужева-Марлинского, а также назвал его Алексеем вместо Александра. Преподавательницу это отчего-то оскорбило, и теперь она назначала Бестужеву пересдачи, на которые не являлась.

– А у тебя какие новости? – спросил он устало, последнюю секунду думая, что однофамилец Марлинский – его главная проблема.

Ну я и выдала свои новости. Без подготовки и совсем не так, как планировала. Что-то типа: «А у меня летом будет ещё один твой родственник. Ребёнок».

Бестужев оглянулся – не слышал ли кто. Аккуратно поставил стакан на столик, передумал, отхлебнул кофе, поставил обратно. Взял кольцо с арахисом в одну руку, другой придержал меня за локоть и стал подталкивать в сторону дверей.

Мы вышли на журфаковское крыльцо. Бестужев похлопал по карманам – поискал сигареты. Махнул кому-то призывно, прикурил у знакомого. Кольцо с арахисом так и держал, чуть надкусанное с одной стороны.

– Лёш, извини, что я так… Хотела в ДАС приехать, поговорить нормально.

– «Извини» – в смысле это всё-таки не мой ребёнок?

– Да нет, твой. Помнишь, прощались в ДАСе? Просто…

– Ну, это самое главное, – прервал он меня. – Так. Надо получить права.

– Какие права? Лёш, я хотела сказать, что ты, конечно, можешь принимать участие в воспитании, но…

– Погоди, тебе вообще можно стоять? – он снова перебил.

– Мне можно стоять, да. Если лягу, привлеку ненужное внимание общественности. Лёш, послушай…

– Я курю в твою сторону, давай поменяемся.

– А-а… ладно, давай. – Несколько неловких движений. – В общем, ты можешь принимать участие в воспитании, но ничем мне не обя…

– Мать, конечно, с ума сойдёт. Но мы скажем, что скоро свадьба.

– Какая свадьба, Лёш? – никогда я столько не называла Бестужева по имени.

– Наша свадьба, Фроськин. – Он показательно выпустил дым в противоположную от меня сторону. – Вот тебе кольцо. Пока такое, потом купим настоящее.

Он протянул мне надкушенное кольцо с арахисом. Попытался просунуть в дырочку мой безымянный палец, потом мизинец – не вышло, бракованное испекли.

Наверное, я должна была тогда думать о том, что однажды стану рассказывать эту историю нашему ребёнку как романтичную: «Папа подарил маме кольцо с арахисом на помолвку. Вот прямо там, у дверей факультета, где мы оба учились. А потом появился ты». Или появилась…

Но я думала совсем о другом, увы. Начиналась стадия депрессии.

С Митей за меня в итоге поговорила Алейник.

Она единственная была в курсе ситуации, и то не полностью. Есть вещи, которые никому не расскажешь. Например, в глубине, очень тёмной глубине души я надеялась, что Бестужев отреагирует как гад, сбежит и не захочет иметь отношения к ребёнку. Тогда у меня было бы полное право стать матерью-одиночкой, а у нас с Митей появился бы шанс… не знаю на что, но появился бы. А теперь, когда Бестужев с разбегу собрался жениться, покупать кольцо без орехов и получать права (автомобильные – он считал, что ребёнка надо возить на машине), этого призрачного шанса я лишалась. И думала о том, как мы с Митей, опять же, всего месяц назад стояли на крыльце журфака и пережидали дождь, а впереди была целая жизнь. Эти мысли разрушали: ведь они означали, что человек я так себе. Ни порядочного гражданина и отца Бестужева не достойна, ни дезинформированного дальневосточного бойфренда Мити. Они оба вели себя нормально – так, как требовали обстоятельства, в которые я их посвятила. Один спрашивал, есть ли у меня токсикоз и на каком УЗИ скажут пол. Другой звонил, писал сдержанные и тем не менее полные нежности СМС, собирался закончить командировку пораньше, чтобы приехать к моему дню рождения. А я чувствовала себя рядовым сотрудником компании, которая оказалась финансовой пирамидой. Понимала: вот-вот явятся обманутые вкладчики и спросят, где деньги…

В какой-то момент я перестала отвечать Мите на звонки и СМС. До встречи с Бестужевым на журфаке отвечала, но не рассказывала о беременности. А потом всё. Я такая – впадаю в ступор, не могу говорить, не умею объяснять.

Поэтому однажды утром Алейник приехала ко мне в Одинцово.

– Ты меня убьёшь, – без надежды на обратное объявила она, и вид у неё был вороватый.

– М? – Я не проявила желания кого-либо убивать или вообще как-либо действовать. Я дверь-то еле открыла, с трудом с кровати поднялась и, пока добралась до прихожей, устала.

– Мне вчера Митька позвонил. Взял мой номер у Дагирова, что ли… Спросил, всё ли у тебя в порядке. Волновался, что ты молчишь.

– А ты что? – я откашлялась, хотя простуженной не была.

– Сначала ничего. А потом подумала, что лучше я объясню, чем ты. Не хотела никак лезть в ваши отношения, просто…

Я её не утешала. Сил не было.

– Фрось, – она заглянула мне в глаза. – Ты меня слушаешь?

– Да. Ты не хотела лезть в наши отношения.

– Правильно. Но в данном случае – ты не берёшь трубки и явно не в состоянии всё это… произнести. А он правда беспокоился. Тем более издалека всё всегда страшней. Ну, я обрисовала вкратце. Сказала, что это незапланированная акция. Что ты не виновата. И он не виноват. Это жизнь, и так вот в ней бывает. И что ты ему напишешь, когда сможешь. А пока чтобы дал тебе время…

– Правильно.

– Угу. Он всё правильно понял. Офигел, конечно, но, мне кажется, понял.

Я подтянула шерстяные носки – всё время мёрзла, даже с обогревателем.

– Как он? – спросила со второй попытки, основательно похрипев.

– Господи. – Таська сложила руки, словно в молитве, и вдруг заплакала.

– Ты чего? – У меня даже голос прорезался от неожиданности.

– Да просто… Вы такие хорошие оба! Ты говоришь «как он?» А я без понятия! Он о тебе только и спрашивал… Напишешь ему?

Я написала. Долго сочиняла то послание. Хотела сделать его всеобъемлющим и сильнодействующим (что немного затрудняла необходимость писать транслитом). Объяснить и объясниться. Оправдать себя и Бестужева заодно. Избавить Митю от боли и возможного чувства вины. Выразить всё, что испытывала к нему. Попросить прощения. Обнять напоследок.

Вроде бы получилось. Три СМС отправила латиницей, в одно ничего не влезло. Закончила я своё письмо словами: Pozhaluysta, ne otvechai.

Митя послушался.

Последовавшая за этим стадия принятия понравилась мне меньше всего.

Особенно тем, как мои новости воспринимали другие люди.

Желая быть честной не только с Бестужевым, но и со всем миром, я рассказала о беременности на работе. Пришла к начальницам, Ахматовой и Цветаевой, поделилась своими планами: трудиться собираюсь до последнего, готова ехать в роддом прямо из редакции интерьерного журнала, вернусь как можно скорее, на время отсутствия подыщу замену…

Мой испытательный срок закончился тут же, с треском. В качестве выходного пособия Анна с Марией выдали разочарованную тираду: «Как же вы нас подвели!» – и двери жёлтого особнячка на Пятницкой улице захлопнулись за мной навсегда.

Чтобы подобного не произошло с одинцовской квартирой, я решила пока скрыть своё положение от домохозяина Волошина. Но лгуном была неопытным, поэтому оставила на кухне витамины для беременных. Прямо посреди стола, как фирменное блюдо. Волошин приехал за деньгами, сел за стол их пересчитывать (ему из-за комплекции тяжело было подолгу стоять), прочёл надпись на коробке с витаминами и тихо, зло проговорил: «Да что ж вы все одинаковые-то. Врут да врут. Снимет девка, а живёт с хахалем!» Я открыла рот, чтобы оправдаться – жила-то честно одна! – но Волошин уже вынес вердикт: «1 декабря чтоб вас тут обоих не было». Поэты жестоки и подозрительны…

Впрочем, меня все в чём-то подозревали. Маргарита Степановна Бестужева, конечно же, решила, что я забеременела нарочно, дабы захомутать её сына. В Серпухове тем вечером было неуютно. Мы с Бестужевым сидели перед его матерью, как два юных поджигателя перед пожарным.

– Может быть, вам помочь? – спросила я, когда на кухне что-то агрессивно зашипело.

– Ты уже помогла, – с ледяной лаской выдала будущая свекровь, кивнув на мой живот. – Сиди теперь.

В этот момент мне отчего-то показалось, что Маргарита ситуацией втайне довольна. Она была ей… понятна. Куда понятнее, чем вся наша с Бестужевым история до сих пор. Мы не женились, не съезжались, работали в каком-то невнятном Приложении (что это вообще такое? ненастоящая газета?), читали странные книжки, вели странные разговоры. А тут – оп, всё встало на свои места: Фрося залетела, Алёша благородно женится, будет ребёнок, внук. Слава богу! Олег Николаевич Бестужев наши известия воспринял как повод отпраздновать – и сразу же выставил на стол две стопки. Так что мы с Маргаритой Степановной поздно вечером тащили на плечах по пьяному мужику и раскладывали их по кроватям. Тоже хорошая русская традиция…

Мои собственные родители повели себя неожиданно. Каждый из них будто бы отреагировал не на всю ситуацию в целом, а на узкий её аспект. Может, оба так боролись со стрессом и страхом перемен.

Маму беспокоило, растолстею ли я во время беременности и после родов. Она только об этом, кажется, и говорила.

– У меня была осиная талия даже на девятом месяце! Со мной постоянно парни на улице знакомились, если сзади шли, клянусь! О-си-на-я!

– Ну, от осинки родятся ефросинки, – шутила я.

А маму не отпускало:

– Кольца купили? Рано. Ну, теперь следи, чтоб туда палец влез в загсе.

– Третий месяц, а уже щёки… Дочь, не надо буквально воспринимать фразу «есть за двоих»!

– Самое страшное – попины уши. От них потом не избавиться!.. Особенно если ты в свою бабушку Нину пошла.

Уши (не попины, а просто мои) очень хотелось заткнуть. Мама взвешивала меня взглядом каждый раз, как встречала, и следила за набором килограммов бдительнее, чем самый пристрастный гинеколог в женской консультации.

Папа же тем временем был занят другим – ревновал к Бестужеву.

До сих пор к моей личной жизни он относился… никак. Почти ничего не знал и знать не хотел. Когда мы виделись, спрашивал о работе, об учёбе, о Москве, о новостях мировой политики (считал, что я, как журналист, должна быть в курсе), но не о парнях. А я и рада стараться – в смысле не стараться и не делиться лишней информацией.

Но перед свадьбой Бестужев решил официально попросить моей руки «у бати». Предполагалось, что это чисто символический жест – не серьёзнее, чем выкуп невесты, например. Мы явились в отцовскую квартиру на Революции. Бестужев привёз коньяк. Зои с Ангелиной не было, они уехали к Зоиной матери, та сильно болела. Папа недобро оглядел пузатую бутылку и пошёл ставить чайник. С Бестужевым держался как король с блудным сыном, промотавшим три замка и четыре бриллиантовых короны. Цедил слова. Насмешничал. Пытался уколоть. Показательно не пил ничего, кроме чая, и даже не курил – терпел. Бестужев, красный то ли от злости, то ли от смущения, то ли от полбутылки коньяка, уничтоженной им в одиночку, ходил на балкон один и за сигаретами был вынужден бежать в палатку, хотя у папы, я знала, дома всегда припасена пачка-другая. Пока он бегал, я гневно обратилась к распоясавшемуся отцу:

– Ты что творишь? Что тебе Лёша такого сделал?

– Ну… например, сделал моей дочери ребёнка.

– И, заметь, просит у тебя её руки. Как порядочный человек.

– Вот именно – «как».

– Пап, прекрати. Просто стыдно…

– Это ему должно быть стыдно.

– За что?

– Да за что – за что… не нравится он мне. Не хочу я ему руку твою отдавать, и всё.

– Почему не хочешь?

– А! – он скривился. – Разве такой у тебя должен быть муж? Ты такая… а он! Эх, Дрёпа…

Аргументы были непрошибаемые, конечно. Однако, когда Бестужев вернулся с сигаретами, папа внял моим мольбам и перестроился. Налил себе капельку коньяку, а потом и на балконе к курящему кандидату в зятья присоединился. Они там долго разговаривали, позже я спросила Бестужева о чём.

– Батя твой рассказывал, что в советское время нельзя было просто так снять гостиницу в другом городе и командированные должны были тётке на стойке администратора сказать секретный пароль, чтоб их заселили. И на заводе твоего бати был пароль…

– «Жаба съела канарейку»! – улыбнулась я. Ну, раз начал говорить про жабу с канарейкой, значит, потеплел к моему будущему мужу.

Чуть позже папа, правда, чуть всё не испортил. Принял ещё микродозу коньяка и пустился в воспоминания:

– Ох, Лёха-Лёха, как говорится, на сердце суматоха… Между прочим, я к тебе сразу дочь свою приревновал!

– Это многое объясняет, Сан Михалыч, – выдохнул расслабленный спиртным и балконными беседами Бестужев.

– Ага, на первом курсе ещё. Из-за плеера дурацкого, – папа сглотнул, как всегда делал перед тем, как поведать интереснейшую историю. – Я ж ей летом перед отъездом в ваш МГУ купил плеер. Кассетный, жёлтый, дорогой. Она вроде радовалась. Спасибо, пап, то-сё. А потом приезжает на зимние каникулы – у неё уже другой плеер, голубой, с дисками. И жмётся такая – мол, друг подарил. Ну, я сразу и понял, что за друг. Полгода проучилась, и всё, плеер не нужен, папка не нужен. Дрёпа!

Бестужев тряс головой согласно. То ли не помнил, что за плеер, то ли делал вид.

Вообще, если честно, тот вечер я воспринимаю с улыбкой. Такие лихие мы с папой против остального мира, такие отважные. А ещё он меня слушал и считал человеком…

Дальше всё понеслось одно за другим, безостановочно, безнадёжно. Словно я сорвалась с обрыва, поехала на скорости вниз ногами по скользкой глине и тщетно пыталась ухватиться за корешки и камни.

Я хотела максимально скромную свадьбу. Типа мы с Алейник, Дагировым и, чуть не забыла, Бестужевым идём в загс, ставим подписи на документах, а как-нибудь потом зовём пятьсот вторую группу отметить событие чаем с оладьями. Все в джинсах, свитерах и хорошем настроении.

В итоге я получила свадьбищу в Серпухове, белое платье на «обручах» (писк моды), букет с хвостом из завитых лент, который поймала Оленька Нелидова, кучу незнакомых людей и холодный банкетный зал в кафе под названием то ли «Богема», то ли «Бригантина». Мне еле-еле разрешили взять Алейник в свидетельницы («Она же замужем, по традиции нужна незамужняя»), и Таська на полном серьёзе в комнате невесты спрашивала: «Фрось, хочешь, сбежим? У меня твои штаны в пакете!» Я осталась. Маргарита Степановна управляла мероприятием. Олег Николаевич пил. Моя мама царила. Мой папа кормил колбасой Ангелину, которая в 9 лет села на диету по настоянию лучших подружек. Зоя отсутствовала – то ли за матерью своей ухаживала, то ли просто манкировала. С Дагирова как с кавказца требовали тост. Голубушкина сидела потерянная. Я подошла к ней, пошутила сдуру: «Алейник предлагает сбежать, я готова. Давай, может, вместе?» Она отшатнулась: «Фросечка, а давай лучше ты не будешь мне жаловаться, что выходишь замуж и у тебя ребёнок?» Что делал на свадьбе жених, не помню. В загсе, когда его вызвали расписываться, включили мелодию из фильма «Профессионал» – там, где Бельмондо идёт к вертолёту и его расстреливают.

Я стала замечать: Бестужев теперь позволяет себе чуточку больше, чем раньше. Когда Волошин ещё не изгнал меня из Одинцова, я думала оставить ту квартиру за собой до Нового года. Сказала об этом Бестужеву: мол, пока необязательно съезжаться, можно подождать… Он оборвал меня: «Фроськин, вот даже не начинай. “Побыть одной”, вся эта лабуда. Деньги лишние? Знаешь, или мы живём нормально, без глупостей, как семья, или не живём никак». И гордый пошёл на кухню. Раньше бы он никогда так не сказал… В наших отношениях я долго занимала лидирующую позицию и поняла это, лишь потеряв её.

Помню, к концу свадьбы, замученная, на одеревеневших ногах, в платье с грязным подолом и пуховике поверх него, стояла у машины и ждала, когда же Бестужев попрощается с гостями и мы поедем спать. А он всё хохотал, обнимался, размахивал руками, не шёл. «Устала?» – спросила появившаяся Маргарита Степановна вроде бы с участием. «Угу», – кивнула я. «Ну, жди супруга, – триумфально произнесла свекровь. – Никуда теперь от него не денешься».

Бестужев почувствовал себя хозяином положения. Моего «положения». Поэтому да, позволял себе. Указать, например, что я слишком долго просидела у Алейник. Сообщить, что в выходные мы едем в Серпухов, – не ожидая возражений. При всех за столом обронить, что у него закончились чистые рубашки… Рубашки он стирал и гладил сам. Но почему бы не упомянуть о них и тем более не обсудить последующую покупку стиральной машины для жены.

Свадьба состоялась 1 декабря. Месяц мы прожили в ДАСе, в бестужевской двушке, там меня почти всё время тошнило. А с Нового года было решено переехать в Фили, к Арише.

Решала, конечно, опять не я. Мне хотелось снимать жильё, в том же Одинцово, например. Бестужевы посовещались, прикинули, обменялись соображениями в духе «да кто вам сдаст квартиру с младенцем» и поехали к Арише на большой разговор. После чего перевезли меня в Фили, как тумбочку. Ну, хоть из ДАСа забрали, и на том спасибо.

Ариша была двоюродной тёткой Маргариты Степановны. Точнее, вдовой двоюродного дядьки. До переезда мы с ней ни разу не встречались – я посещала квартиру в Филях только в отсутствие хозяйки: Бестужев, как мы помним, возил меня туда заниматься сексом. Сам же он в последние годы много общался с Аришей, навещал её, и, насколько я понимала, они подружились.

– А почему её не было на свадьбе? – спросила я Бестужева, когда мы входили в подъезд знакомой сталинки на Большой Филёвской.

– Да у нас же камерная свадьба была, – проговорил он на голубом глазу.

– Камерная? – Я вспомнила толпу галдящего народа и догадалась, что муж просто повторяет слова своей матери, её дежурную версию.

– Ну, готовились в спешке. Невеста беременная, надо было срочно. И кого можно было не позвать, не позвали, – снова процитировал Бестужев Маргариту Степановну и пропустил меня в клетку лифта.

Странное стратегическое решение моей обычно хваткой свекрови – не пригласить на свадьбу женщину, в доме которой планировали поселить молодожёнов… Отчего же Ариша не попала в обязательный список гостей?

Лифт приехал на седьмой этаж, мы вышли, и справа тут же распахнулась ветхая коричневая дверь с закрашенными той же краской цифрами 71.

– Алёшенька, сынок! – произнёс напевно старческий голос. Я увидела Аришу – и сразу поняла, почему её можно было не звать на свадьбу. Она бы и так разрешила сынку Алёшеньке жить у себя. И что угодно б ему разрешила.

– А это Фрося, – сказал Бестужев, улыбаясь довольно, как человек, которого в этом доме явно любят. – Моя жена.

– Ну проходи, коль жена, – Ариша говорила так, будто рассказывала сказку. – Ножки вытирайте оба. Ручки мойте и супчику идите поешьте.

Ариша была ростом метра полтора, полноватая, коротко стриженная. Напоминала не классическую бабушку из сказки, – несмотря на манеру речи, – а скорее состарившегося мальчишку-отличника. Тяжёлые очки в толстой оправе сходство только усиливали.