Еще 11 минут радости
- -
- 100%
- +
Она кормила нас «супчиком», глядела на Бестужева с благоговением, на меня – как будто с опаской: неизвестно ещё, что за жену привёл Алёшенька, может, так себе девку (была, в общем, права).
Потом мы обсудили детали совместного проживания: Ариша остаётся в своей комнате, рядом с кухней, нам с Бестужевым отдают «Алёшенькину», угловую. «Зал» же будет пока общим, а потом, когда «малышик» подрастёт, там поставим кроватку и манеж, будет играть… Мне казалась странной идея отдавать самому маленькому человеку самую большую комнату, но я промолчала: ни одно из этих помещений не было моим.
Так мы и зажили. Бестужев ходил на работу. Я писала диплом. Из угловой комнаты старалась выбираться пореже: не то чтобы думала, что Ариша меня недолюбливает, скорее не хотела давать ей для этого лишние поводы. Она вела активную жизнь: подружки, прогулки, поездки. Иногда стучала в мою дверь и требовала, чтобы я пошла и съела супчик/котлетку/кусочек пирожка. Но в целом не докучала – и не слишком интересовалась, как я и что. Вот когда Алёшенька возвращался с работы, тут да: Ариша забрасывала его вопросами, норовила сразу накормить, развлечь и осчастливить. В эту волну обожания временно попадала и я – как часть бестужевского великолепия, будущая мать его «малышика».
Как-то вечером Ариша полчаса рассказывала нам с Бестужевым о том, как в Филёвском парке к ней и её подруге Лиде подошли два нетрезвых кавалера и спросили, можно ли их «снять».
– А мы с Лидусей и не поняли, говорим: «Да нет, спасибо, мы не готовы фотографироваться!»
На следующее утро я сама отправилась гулять в Филёвский парк (вообще, и район наш назывался так же, просто Бестужевы почему-то говорили «Фили»). Была уже довольно объёмной. Самоощущение – «жаба съела канарейку». Молния в сапоге заела. Ариша как раз шла из туалета, помогла с сапогами и заодно спросила, куда я иду.
– Да вот в парк собралась. Подышать, а то глава в дипломе не пишется, – неожиданно многословно объяснила я и, вспомнив вчерашнюю историю с кавалерами, пошутила: – Надеюсь, меня там никто снимать не планирует.
Ариша улыбнулась и вдруг с жалостью в голосе произнесла:
– Да кому ты нужна! Коробочка.
Чем дальше, тем больше я чувствовала себя не человеком, а коробочкой. И почти совсем перестала «рыпаться» – как когда-то завещал бородавчатый гинеколог.
Последнее, что я вяло пыталась сделать в рамках программы собственного очеловечивания, – это нормально защитить диплом и сдать госы. Научный руководитель договорилась, чтобы экзамены приняли заранее, в мае, а то потом и родить могу – предварительный срок родов ставили 24 июня. Молодая аспирантка, которой я пришла сдавать специальность, подвинула мне стул и доверительно подмигнула:
– Вы же не думаете, что я вас правда буду спрашивать?
А я думала. Готовилась, ночь не спала, учила что-то там забытое про Гутенберга и бесчисленные «цайтунги»…
В середине июня в Фили приехала моя мама. Привезла две гантели на будущее, отобрала у меня пакетик с арахисом в кокосовом соке (главную гастрономическую радость), повела гулять в парк.
– Помнишь Наташку? – спросила она, когда мы брели по центральной аллее, отмахиваясь от юных и ещё не слишком расторопных комаров.
– Какую Наташку, двоюродную сестру? Тёти-Надину дочь?
– Ну да. Она тоже беременная замуж выходила. А потом случилось несчастье, – мама понизила голос, – замершая. И с тех пор никак не получается у них. Надя приезжала, плакала-а-а-а.
– Ужас.
Я вспомнила, как Наташка читала у той бабушки «Отрочество», таскала меня за собой по Первомайскому, защищая от злобных Сиволобов, и писала письма из посёлка Тьма, куда откомандировали её мужа Павлика. Писала-писала и перестала…
– Да уж, – мама вздохнула, глядя на мои опухшие, наползающие на тапочки ступни. – Вот как бывает. Сначала переживали, что так рано рожает, а теперь переживают, что так долго не рожает…
– Сколько ей лет, – возмутилась я. – Двадцать три?!
– Двадцать четыре. А уже в дефективные записали. – Мама затоптала чью-то недокуренную сигарету и отправила её в урну. – Свекровь там смуту наводит, мол, Пашенька её женился на бесплодной.
Я вспомнила Наташкину свекровь – даму с высокой литой причёской и железными принципами в отношении солонок.
– Надя даже, прикинь, спрашивала, можно ли Наташке к тебе приехать и за животик твой подержаться на удачу.
На свадьбе ни тёти Нади, ни той бабушки, ни Наташки не было: они не вошли в привилегированный список.
– Мам, давай сами к ним съездим, – предложила я. – Пусть держатся за что хотят.
– Дочь, ну ты даёшь. – Мама встала между мной и безбашенным скейтером, вырулившим из-за угла. – Куда ты поедешь такая? В маршрутке хочешь родить?
– Да время есть ещё, – «рыпалась» я. – Я думаю…
– Думать уже надо только о ней. – Мама приложила на секунду руку к моему животу под натянутым донельзя комбинезоном. – Раствориться в ней. Про всё остальное – забыть.
Да, мы с Бестужевым ждали дочь.
Она родилась 1 июля 2002 года («ровно семимесячная» – потешалась свекровь, считавшая с даты свадьбы). В июне я даже успела защитить и получить диплом, а также минут десять поприсутствовать в ресторане «Прага» на общефакультетском выпускном. На одиннадцатой минуте стало жарко, скучно, тяжело, и мы с Бестужевым уехали в Фили…
В роддом мне написала СМС Наташка, тёти-Надина дочь, так и не успевшая потрогать на удачу мой живот: «Фрося поздравляю с девочкой! Как назовёте?». Я, конечно, хотела назвать Катей Румянцевой. Но слабые мои руки не послушались и ответили: «Наташа». «Через И?» – тут же уточнила практичная Наташка. И пояснила: «Я Наталия через И, тогда, наверно, лучше через мягкий знак, чтоб неодинаковые». Так моя дочь Наташа стала Натальей через мягкий знак.
Из роддома мы привезли её в Фили. По квартире ходили люди, много – очередная «камерная» свадьба. Свекровь командовала. Мама кокетничала со свёкром. Папа и Бестужев с двух сторон, неумолимо приближаясь друг к другу, накрывали на стол. Бестужевские братья, старший и младший, тёрли кулаками раздражённые подбородки: их заставили в такую жару надеть рубашки и пиджаки. Ариша сидела скромно на табуретке, как будто не у себя дома. Кто-то, кого я не знаю, воскликнул с задором: «А где сися? Девочка-то проголодалась!»
Я пришла в пустую Аришину комнату, чтобы покормить ребёнка. Только там никто не орал, не витийствовал, не делился насильно историями о родах, не спрашивал, когда за вторым. Я села на кровать, разместила Наташину голову на правом локте, остальную Наташу – на коленях. Попыталась дать грудь.
Голова болталась. В роддоме младенцев жёстко пеленали, под голову подкладывали стоймя свёрнутую пелёнку. А при выписке одевали в праздничный костюмчик, предоставленный родителями, и равнодушно отправляли в большой мир.
Боже мой, голова болтается. Лицо очень розовое, на грани красного, а глаза какие-то белёсые. Руки точно красные, пальцы движутся, как водоросли в замедленной съёмке. На пупке зелёнка. На лице, вернёмся к нему, – торжественная скорбь. Волосы мокрые, с залысинами. А голова болтается…
Что я натворила. Что я со всем этим буду делать?!
После аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году над Тулой какое – то время – по слухам или по-настоящему – висело чернобыльское облако. Поэтому все овощи, фрукты и ягоды, даже румяную, зовущую клубнику (её называли «виктория»), запрещалось есть просто так с грядки, надо было мыть в семи водах, до состояния полублендера.
Я держала на коленях дочь, а казалось – устроилась на АЭС, заступила на смену. Теперь всё. Я отвечаю за этот растущий атомный реактор. Рвануть может в любой момент. Только от меня зависит, произойдёт ли это сразу или подождёт. Надо быть внимательной. Надо следить. Надо учиться. И никогда нельзя спать.
Вот тогда внутри меня завёлся тот самый, невидимый для всех, волчок-юла. Раскрутился, разошёлся. Полоски на его «юбочке» слились в одну, скорость выровнялась. Волчок танцевал, гипнотизировал, передавал мне главную мысль: «Если я упаду, рухнет всё, а виновата будешь ты».
А где-то на фоне, титрами, шли другие знакомые слова:
Ты уже помогла.
Как же ты нас подвела.
Все вы, девки, одинаковые.
Люби мужа, нянчи ребёнка.
Или живём как люди, или никак.
Куда ты от него денешься.
Тебе надо раствориться в ней и всё остальное забыть.
Кому ты нужна, коробочка.
Где сися?
Коробочка с волчком внутри – вот теперь я кто. Ничего уже не будет так, как мне хочется. Это больше не моя жизнь, и ждать от неё нечего. Только бы волчок не упал, только бы реактор не рванул, только бы колоссальное ядовитое чувство вины не повисло облаком над всеми, кого я люблю или должна любить…
В комнату вошла на цыпочках мама. С поразительной ловкостью взяла на руки уснувшую Наташу (я от неё такого не ожидала – как когда-то не ожидала, что Бестужев умеет писать) и сказала мне: «Сама-то иди покушай, Дрёпа. Ты же тоже человек… Только не увлекайся».
Мама никогда раньше не говорила «покушай». И Дрёпой меня не называла. Может быть, поэтому я правда встала и пошла.
Закрыла за собой дверь, сделала неуверенный шаг в сторону кухни, потом в сторону «зала», где был накрыт стол и проходило основное празднование. Остановилась. На кухне кто-то, предположительно Ариша, гремел посудой. Из большой комнаты донеслось: «Ну и за бабушек и дедушек ещё разок выпьем, а как же! Без них бы, как говорится…»
Вдруг жёлтая коридорная лампочка под потолком мигнула, издала прощальное «жжж» и погасла.
Наступила темнота, всё исчезло, даже звуки: шум воды и звяканье тарелок в кухне, звон бокалов и одобрительный гул в комнате, потрескивание рассохшейся двери, за которой осталась мама с Наташей на руках. Я оказалась в тёмном коридоре совсем одна. И мне почудилось на миг, будто это не коридор вовсе, а волшебный портал. И что я сама – не взрослый, почти старый человек, а маленькая девочка. Такая шутка пространственно-временного континуума, случайный сбой настроек, нежданный дар от вселенной. Легко и просто: Фрося вышла за дверь и попала в детство. Теперь не нужно ни за что отвечать, дежурить у реактора, прислушиваться к волчку, быть виноватой, оправдываться. Растить детей, любить мужей тоже не надо, это занятия для больших. Надо зажмуриться покрепче для верности – чтоб не исчезла спасительная темнота портала, – замереть и отдаться чисто детской радости: ты в безопасности; всё трудное, тягостное, тревожное тебя не касается. Можно просто стоять и быть маленькой.
Пока не найдут.
Радость пятнадцатая
Парк Фили
Почти через год, в июне 2003-го, Алейник уговаривала меня пойти на встречу выпускников.
– Фроська, ну пара часов, а? Первый год после выпуска, все наши будут. Вся… кто мы теперь… Шестьсот вторая группа, вот! Ты ж сто лет никого не видела с журфака. Ну, кроме мужа своего и меня. Голубушкина считает, ты на неё обиделась. Дагиров сам на тебя, кажется, обиделся за то, что к нему в журнал работать не пошла… Мишлен приедет аж из Финляндии. А ты не можешь из Филей?
Почти все доводы подруги я пропускала мимо ушей. Сидела на кухне, привалившись спиной к подоконнику определённым образом – так она меньше болела, – и прислушивалась: не воет ли сигнализация в комнате с атомным реактором, не проснулась ли моя дочь.
– С Аришей вашей говорила, говорю, – Таська упорно пыталась пробиться сквозь помехи. – Пока ты укладывала. Она согласна посидеть с Наташей. Даже очень согласна! Только утверждает, ты не дашь…
– А потому что Наташа не будет сидеть, – отреагировала я на кодовое слово. – Она будет ходить. Точнее, пытаться ходить и расстраиваться, если не получится, и требовать ещё, бесконечно. Туда-сюда, туда-сюда, за ручку и так. Знаешь, как тяжело постоянно в согнутом состоянии находиться? Моя-то спина еле выдерживает, а уж Аришина…
– Ну, прямо пополам сломается Ариша, ага, за два часа!
– Я ещё и кормлю.
– Бутылочки есть.
– Наташа не берёт бутылочку.
– Потому что у неё всегда есть готовая живая бутылочка под боком!
– Нет, потому что ей не нравится форма соски…
Из комнаты высунулась голова Ариши в тяжёлых очках, сползших к носу.
– Не старайся, моя хорошая, – шёпотом обратилась она к Алейник. – Она отцу-то её на ручки еле-еле даёт. А когда даёт, всё равно сидит и смотрит. Алёшенька тут пошутил: ты, говорит, так себя ведёшь, как будто я допрашиваю несовершеннолетнюю, а тебе надо присутствовать как законному представителю…
Алейник засмеялась во весь голос, я цыкнула на неё с негодованием и привстала: не плачет ли Наташа, не разбудили ли её эти две своими шуточками…
– Ой, Фроська, какое ж у тебя лицо противное становится, когда ты вот так упрёшься! – сказала подруга беззлобно. – Надменное, напыщенное…
– Ну и на фига тебе это лицо на встрече выпускников? – парировала я.
– Да-да, вот именно такое, – кивнула Алейник и поцеловала меня в щёку.
– Да ну тебя. – Я вытерла поцелуй. – Короче, не пойду. Пусть Бестужев идёт как мой законный представитель.
Но на встречу выпускников мы с Бестужевым всё же отправились оба. Не потому, что Алейник была убедительна, а потому, что в день икс из Серпухова сюрпризом нагрянула свекровь Маргарита Степановна. Она привезла Наташе ворох бесполезных старых ползунков на резинке (знакомые отдали), а мне – ворох новых полезных рекомендаций.
– Ты совсем распустилась! Обабилась, – заявила она с порога. – Синюшная вся, худющая. – О, это вы моей маме скажите! – Не высыпаешься? Просто спи, когда спит девочка! Надо же стараться… выглядеть. Для мужа. Иначе кому ты такая будешь нужна?
Я никому не нужна. Я коробочка. Я не выгляжу и не сплю, потому что волчок и реактор.
– Маргарита Степановна, мы сегодня с Лёшей хотели бы сходить на встречу выпускников, – сказала я вслух предельно льстивым тоном. – Всего на пару часов. Ариша обещала помочь с Наташей, но… с вами всё же надёжнее.
– Да запросто, – оживилась свекровь. – Я как-никак троих вырастила, в отличие от некоторых-то! – Она, я замечала, вообще любила подчёркивать Аришину бездетность. – Молока только оставь, и гуляйте!
Спустя час я уже подходила к метро «Багратионовская». С Бестужевым мы договорились встретиться прямо у журфака: он ехал с работы. Наташа отпустила меня до обидного спокойно, развлекаемая наперебой двумя бабушками, и даже не ныла. Ныла грудь – но пока помещалась в платье. Платье было поношенным – но платьем, а не пижамными штанами с рассыпающейся на атомы футболкой. Я даже глаза накрасила! Правда, тут же забыла об этом с непривычки и размазала тушь кулаком. Всё равно сегодня я светская леди. И проведу вечер с ровесниками, а не младенцем и двумя свекровями.
У памятника Ломоносову уже стояли толпы выпускников. А я только что ехала в метро с толпой пассажиров и шла от метро с толпой пешеходов. Люди, везде люди. Давно я их не видела… столько. Развернуться, что ли?
– Фросечка! – Справа на меня напрыгнула воздушная нарядная Голубушкина, вся в голубом и розовом. – А я вижу, ты идёшь! А потом думаю, вдруг не ты!
– А это я, – подсказала я.
– Василева! – раздалось слева. – Мать-героиня! Явилась! И если запылилась, то чуть-чуть.
Светка Пронина, с новой короткой стрижкой и ещё бо́льшая брюнетка, чем была.
Я поняла, что очень по девчонкам, оказывается, соскучилась. Настолько, что сейчас зареву. А они подхватили меня под локти с двух сторон, потащили вперёд, стали что-то говорить в оба мои уха, точно ангел и демон.
– Вон вроде наши! – воскликнула Мариванна.
– Да, вижу голову Ермолаева! – подтвердила и Светка.
Так ангел и демон сошлись во мнении, и вскоре мы воссоединились с шестьсот второй группой.
Следующие несколько минут я постоянно с кем-то обнималась, и отвечала на вопросы, и задавала свои. Совсем забыла о том, чего боялась по пути на журфак: что на мне дурацкое платье, что все остальные явятся модные-премодные и успешные-преуспешные, что нам не о чем будет говорить, придётся заполнять паузы. Я даже немного надеялась на то, что свекровь позвонит и велит срочно возвращаться к ребёнку. А теперь стала надеяться, что не позвонит и не велит…
Сквозь приветствия и поцелуи я слышала настойчивое «динь-динь-динь». Как будто каждый одногруппник принёс с собой по колокольчику. В очередной раз сменив партнёра для объятий (мне достался Храбрых, отрастивший косу, как у незабвенного Никона), я сумела разобрать, о чём звонит колокол. Выяснилось: наши собирались после памятника пойти праздновать в «Оладийную».
– Твой муж, кстати, уже там, он к памятнику опоздал, – сообщила Алейник, пролезшая ко мне сквозь частокол журфаковцев. – Не волнуйся.
А я не волновалась. Я вообще не заметила, что Бестужева среди нас нет…
По узкой Никитской мы пошли от факультета большой компанией, разбившись на пары, будто октябрята на выгуле. Галдели примерно с тем же воодушевлением. Здесь были почти все: Алейник с Ермолаевым, Голубушкина с Дагировым, Храбрых с Удалых, Светка Пронина с Мишлен. Я шла с Яной Яцкевич – мой муж, как известно, ждал нас в «Оладийной», а её уже бывший бойфренд Стас обещал подскочить попозже, если получится. Янка по этому поводу хорохорилась и спрашивала, есть ли у меня с собой помада.
А, да. Где-то впереди маячила знакомая и всё ещё красивая спина. Митя Завадский тоже пришёл на встречу выпускников журфака. И продолжать её решил с нами, а не со своими международниками из пятнадцатой группы. Все этому очень обрадовались. В том числе его девушка Лера, которую он привёл с собой.
– Про международников я ничего не знаю, а вот про вас Митя постоянно рассказывает, – отрывисто проговорила она, почему-то глядя прямо на меня. – Рада наконец познакомиться!
Я знала о существовании Леры. Не то чтобы кто-либо мне о ней постоянно рассказывал, но упоминали: всё-таки и Дагиров с Митей дружил, и Алейник периодически общалась. Он появлялся в моем инфополе, и Лера с некоторых пор тоже. Они вместе работали в очередной хорошей газете, жили где-то на «Молодёжной». Недалеко от Филей, если подумать. Но я не думала.
Мы с друзьями и Лерой дошли до «Оладийной», и тут оказалось, что никакой «Оладийной» больше нет. На её месте теперь был ресторан, весь какой-то красный, бархатный и пафосный, а сверху, над ним, – бар. К бару снаружи, с улицы, шла крутая железная (и очень ненадёжная на вид) лестница. Пока мы гуськом поднимались по ней, я думала: видимо, фраза «до последнего клиента» здесь имеет прямое значение… Бар оказался ничего – попроще, чем ресторан внизу, и самым красным там было лицо Бестужева, который опоздал к памятнику, но зато успел выпить пива за стойкой. Его все громко приветствовали, он же первым делом сгрёб меня в охапку и (тоже довольно громко) спросил, не болит ли грудь и не протекло ли молоко.
После этого я начала каждые пять минут проверять телефон и почти перестала слушать одногруппников – смотритель реактора вернулся на пост.
Кое-какие речи до меня долетали. Бестужев хвастался Наташей – что она умненькая, говорит «папа» и любит песенки. Дагиров, уже год возглавляющий музыкальный журнал, рассказывал, что скоро едет на фестиваль Гластонбери по аккредитации. Мишлен радушно приглашала всех к ним с Геной в гости – в этом году в Хельсинки, а в следующем, дай бог, в Женеву. Лера зачем-то сообщила, что они с Митей сегодня рано проснулись…
Я чуть не пропустила скандал. Собралась уже уходить, наврав всем, что бабушки требуют меня домой. Но тут прозвучал хорошо поставленный, как принято у радийщиков, голос Светки Прониной:
– Да кто вы такие, чтобы меня осуждать?!
Все на секунду замолчали, потом хором заговорили девчонки – Голубушкина и Алейник:
– Светочка, да ты не так поняла…
– Пронина, не бузи! Давай-ка поесть тебе закажем?
Тут я заметила, что Светка довольно пьяна. Обычно, выпив, она, наоборот, становилась нехарактерно тихой и норовила уснуть где-нибудь в уголке (так её однажды чуть не забыли в сарае после свадьбы Алейник с Ермолаевым). Но, похоже, спиртное в баре, заменившем «Оладийную», содержало дозу озверина. Или просто место такое – располагающее к дебошам.
Светка привстала из-за стола, вытянула палец и указала им на Алейник:
– Ты самая умная, да?
– Спорный вопрос, – ответила Таська. – Но сейчас мы спорить не бу…
– Не-е, – Светка угрожающе сузила глаза. – Ты правда считаешь себя о-очень умной. И продвинутой в плане отношений. Услышала про моего Пал Егорыча и давай порицать, глаза вылупила свои. Ну да, он старый. Да, иногда противно бывает, чего уж. Пузо, кожа висит, пятна эти… Сорок восемь не двадцать. Но с ним хоть поговорить интересно. И он мне квартиру снимает на «Павелецкой» в хорошем доме, и машину подарить собирается. А ты, Алейник, о чём со своим мужем разговариваешь? Не, я Петьку люблю, он человек-праздник, но, согласись, больше праздник, чем человек.
Я нашла глазами Ермолаева. Он сидел, чуть приоткрыв рот – удивлённо, обиженно. Моя дочь Наташа так же выглядела, когда вместо яблочного пюре однажды без предупреждения получила рыбное.
– В общем, Тась, – продолжила Светка, пока Алейник молчала, – год деградировать в Немчиновке, ни хрена не делая, а в перспективе пожизненно тащить на себе Ермолаева, как саночки, на которых иногда можно кататься, – это, по-твоему, хорошее применение ума?
– Свет, ну правда, ты что… – вмешалась опрометчиво храбрая Голубушкина, и пронинский палец, конечно, тут же переместился на неё.
– А вот ещё одна осуждающая. Раба любви, ну. История Мариванны, которая любила, но не вышла замуж. Ты правда не понимаешь, Маш, что Дагиров никогда на такой, как ты, не женится? И будешь ждать его, как бабы с войны мужиков не ждали, чтобы что? Чтоб папа не ругался?
С мест одновременно встали Дагиров и я. Но Дима уже получил порцию пронинской правды, так что досталось мне:
– Василева, вот кто умный, так это ты. Ну, я так раньше думала. Но, блин, умный человек делает выбор вовремя (она махнула в сторону то ли Бестужева, то ли Мити). И не залетает так глупо…
– Э! – крикнул не Дагиров, а неожиданно Бестужев.
– Чего, Лёшенька? – Светка направила на него свирепый взгляд. – Фрося отошла от тебя на целых два метра, и все теперь забудут, что она твоя жена и кормит грудью твоего ребёнка?
Около Светки уже стояли два Дмитрия. Дагиров чесал затылок и разводил руками, будто ваял из невидимой глины. Митя наклонился к Прониной и пытался ей что-то втолковать на ухо. Она слушала, временно прекратила проповедь, только сопела протестующе.
– Мить, – снова заговорила Пронина, уже чуть спокойнее, чем раньше. – Тебя я вообще обожаю, ты добро и человечище, и так мне помог. Но, если будешь и дальше сопли жевать, останешься один…
И Светка указала на, очевидно, ничего не понимающую Леру. Я тоже посмотрела на Леру и подумала вдруг, какая она симпатичная – тонкие черты лица, веснушки, в носу блестит бриллиантик, как ещё одна веснушка. Хороший у Мити вкус.
Он тем временем принял из рук возвращающейся от барной стойки Мишлен чашку с кофе, что-то сказал. Мишлен кивнула, перегнулась через стол, взяла сумку, порылась в ней, нашла блистер с таблетками, бросила Мите. Они действовали слаженно, как реанимационная бригада. Митя сел рядом со Светкой, подвинул ей кофе, приобнял за плечи.
Остальные не очень понимали, что им делать, поэтому как-то расселись и попытались возобновить беседы. Вокруг Прониной и Мити образовалась зона отчуждения. Я очень хотела подойти, но не решалась. Да и Бестужев бы, наверное, перехватил меня в прыжке…
Вскоре Светка допила кофе, встала, направилась к двери, у которой уже выросла верная Мишлен с двумя сумками – своей и пронинской.
– Ну, всем пока, – сказала Светка и присела в книксене. – Гордая юная девица улетает далеко-далеко.
– Светик, давай, – нежно произнесла Мишлен. – Поехали поспишь.
– Ох, Ленок, не все проблемы можно решить поспав. Хотя откуда тебе знать про проблемы. – Она усмехнулась и взлохматила Лене чёлку. – Ты моя сладкая девочка… ни-че-го не понимаешь. Ты человеку так-то жизнь сломала, между прочим, и тоже ничего не поняла.
– Светик, машина пришла. – Мишлен легко игнорировала неясные намеки.
– Машина пришла, а он, Янка, не придёт! Ты ж больше не можешь сдавать за него экзамены. А Стасик человек деловой. Нету выгоды – нету сделки, – выдала Пронина на прощанье.
Яна Яцкевич вздрогнула, но даже не повернулась. Хотя до этого весь вечер посматривала на дверь, за которой теперь исчезали Светка с Леной…
– На лестнице поаккуратнее, шею не сломай, мля, – запоздало и зло крикнул Бестужев.
На меня он, конечно, тоже потом злился, долго. В баре злился, по дороге к метро, и в вагонах, и на пути от метро к дому. Несколько раз пытался затеять разоблачающую беседу:
– Значит, не казалось мне, да? Про треугольник. Про Завадского твоего. Не зря я ему то есть вломил-то в «Оладийной»?