Еще 11 минут радости

Или:

– Не, ну ты скажи мне правду. Было у вас? С этим человечищем.

Наконец в лифте более распространённо:

– Слушай, у меня, может, тоже кое-что на работе намечалось кое с кем. Когда ты меня послала тогда. Но я ж честный человек, я женился и всё там оборвал… А ты, Фроськин? Честный человек? А то Пронина так намекнула – «твой» ребёнок. Как будто что-то знает. Может, не мой это ребёнок-то вообще?

Я была в миллисекунде от того, чтобы сказать: «В том-то и дело, Бестужев, если бы это был не твой ребёнок, я бы с тобой не жила».

Но лифт приехал. Мы вышли на лестничную клетку. За старой коричневой дверью с цифрами 71 ждала Наташа.

– Лёш, – я остановила его, взяла за запястье. – Давай договоримся раз и навсегда. Мы вместе. У нас дочь. Живём мирно и дружно. Никаких измен. Никакого вранья. Никаких разводов. И ты не упоминаешь прилюдно мою грудь ни в каком контексте. Всё. Тебе это подходит?

Бестужев смотрел вверх, на закопчённую подъездную лампочку.

– Тебе. Это. Подходит? – повторила я.

– Фр…

– М?

– Ладно, – он улыбнулся несмело.

– Хорошо. Будем считать нашими новыми свадебными клятвами. Тем более что старых и не было, а тебе всё равно менять паспорт…

Недавно мы внимательно изучили документ гражданина Бестужева и выяснили: согласно штампу из загса, женат он не на мне, а на гражданке Васильевой Е. А.

– Все, Фроськин, давай домой, харэ тут топтаться, – Бестужев сказал это тоном начинающего домостроевца, но я почувствовала, что в ту минуту перед лифтом вернула себе немного утерянной власти.

К концу лета мой муж получил новый паспорт (соврав на всякий случай, что потерял старый) и автомобильные права. Купил с помощью родителей подержанную «девятку», водил аккуратно, с Наташей пока ездить боялся.

Я вернулась к дежурству у реактора. Спать не научилась. Волчок игнорировать – тоже. Всё, в общем, шло, как и раньше, только теперь Бестужев если и обсуждал грудное вскармливание, то со мной лично, наедине. Вот такие перемены.

На наших друзей та встреча выпускников повлияла куда сильнее.

Голубушкина, например, бросила Дагирова. Пока он ездил по фестивалям, она, как потом выяснилось, вероломно ходила на свидания с электриком Вовой из города Пушкино. Познакомились они в Пушкинском (хочется сказать музее, но нет) травмпункте. Мариванна по приказу отца поехала в область навещать его бывшего сослуживца с семьёй, наступила в какую-то яму, подвернула ногу и, будучи мнительной, решила показать её врачу. В очереди на снимок сидел Вова со сломанным пальцем на руке. Они разговорились… И всё, пятилетним отношениям с Дагировым пришёл конец.

– Что он такое делал этим пальцем? Он же электрик. В розетку совал? – спрашивала Мариванну Алейник.

Голубушкина счастливо хохотала – она тогда постоянно счастливо хохотала. В июне случилась очередь в травмпункт, в июле Вова познакомил Мариванну с родителями и перевез её вещи к себе, в августе подали заявление.

– Снимки-то те сохранились? Ноги и руки, – интересовалась Алейник. – Это ж ваши первые семейные фотографии!

И Мариванна снова счастливо хохотала.

Я разделяла её счастье не полностью – потому что у меня дома жил совершенно сломленный Дагиров. Ходил тенью, как мог себя наказывал. Не брился, спал на кухонном «уголке», хотя ему, естественно, предлагали нормальный диван в большой комнате, назойливо пытался помогать то мне, то Арише, а однажды без всяких видимых причин решил переложить на кухне пол. Мы с Наташей пришли с прогулки, дома разгром, повсюду грязные следы, а посреди коридора босой Дагиров в подвёрнутых трениках и заляпанной серой жижей майке.

Мы с Бестужевым старались почаще с ним разговаривать (только не о Мариванне), следили, чтоб он хоть иногда ходил на работу (Голубушкина тогда ещё не уволилась из их журнала, что составляло дополнительную трудность), и скрепя сердце приветствовали любые его инициативы, включая ту, с полом. Другую помощь Дима не принимал. Прожил у нас месяц, потом съехал к Мите.

На девичнике перед свадьбой Мариванны выяснилось, что у электрика Вовы замечательная фамилия Гологузов.

– Фамилия-эвфемизм, – прокомментировала Алейник, но Голубушкиной шутка не зашла: всё связанное с «Володенькой» казалось ей прекрасным.

На свадьбе я не была – Наташа заболела – и поздравила чету Гологузовых по телефону. Судя по фотографиям и отзывам бездетных однокурсников, торжество в Пушкино удалось. Даже многоярусный торт, напоминающий курортные ротонды, получился не только красивым, но и вкусным.

Вскоре Алейник рассталась с Ермолаевым. Тихо и без скандалов. Уехала из Немчиновки, устроилась ассистентом в рекламный отдел Большой Газеты, где когда-то работали мы все, а теперь только Бестужев. Месяц прожила у нас в Филях (не на кухне, а в комнате, как нормальный человек), потом сняла двушку в Кунцево пополам с Дагировым. Ермолаев приезжал к ним в гости.

Как-то Таська привезла мне в Фили шесть банок вишни в собственном соку.

– Родители прислали чуть не фуру! – пожаловалась она. – Уродилась вишня, завалила Краснодарский край и соседнее Ставрополье…

Я убрала банки на балкон, Алейник в два счёта ушатала Наташу весёлыми играми, и та уснула посреди «пряток» в контейнере с игрушками. Ариши дома не было – она уехала с подругами в дом отдыха.

– У вас ведь можно курить? – спросила вдруг Таська.

– На балконе только, – ответила я удивлённо. – А ты разве…

– Угу. – Она не сдвинулась с места. – Фрось, скажи, ты со Светкой Прониной с той гениальной встречи выпускников не общалась, часом?

– Нет, – я самую малость покривила душой. – А что?

– Да ничего… Получается, она, зараза, тогда была права.

– Ну, не совсем. И точно не по форме… – начала я.

– Знаешь, почему я ушла от Ермолаева? – перебила Алейник. – Окончательно ушла. Петька обиделся на слова Прониной и решил мне доказать, что он взрослый и полезный человек, а не саночки. Поэтому предложил срочно родить ребёнка, цитирую: «Пока Бестужева-младшая не выросла, ну, чтоб играли вместе». Отличная ж идея, да? Вот он и стал её активно продвигать. Выпрашивать у меня ребёнка, как ребёнок выпрашивает собаку. Сидим такие в Немчиновке, оба без работы, в бабкиных кофтах, и собираемся играть с Бестужевой-младшей.

– Ох, – только и сказала я.

– Ну, он и сам младший, так-то. В смысле в семье своей. И младенцев с девяти лет не нянчил, как я, не понимает, что это такое… Игрун. В общем, Пронина была, конечно, права, – повторила Алейник хмуро. – Но видеть я её больше не хочу. Никогда.

Я тоже не видела Светку. И почти с ней не общалась. Думала, совсем не буду, а потом получила электронное письмо от Мишлен.

Тогда у меня ещё не было привычки проверять почту каждые две секунды, зато была годовалая и очень энергичная дочь в стадии «где мама!». К тому же имя отправителя – Helen Schneider – намекало скорее на спам, чем на общее студенческое прошлое. Короче, Ленино послание я обнаружила далеко не сразу. И лишь кликнув на него, вспомнила, что у её парня, а теперь мужа Гены фамилия Шнайдер (уж, конечно, не Гологузов).

«Дорогая Фрося, – писала Мишлен. – Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты отлично провела лето! Твой адрес дала мне Света Пронина. Она же во время той фраппирующей части нашей встречи выпускников (во формулирует, восхитилась я) заронила в моей душе сомнения, которыми я должна – и даже обязана – поделиться с тобой. Возможно, ты помнишь, что перед уходом Света упомянула некоего человека, чью жизнь я по незнанию и легкомыслию сломала. Как позже выяснилось, она имела в виду тебя. А также отчасти нашего общего хорошего друга Митю Завадского. Считаю, нам нужно в этом разобраться.

Ситуация была следующей. В июне 1999 года состоялся коллективный выезд нашей группы на водохранилище. Гена, который также присутствовал, и я после неё поехали ночевать домой, а какая-то часть наших друзей остались у Мити Завадского. На следующее утро мы со Светой Прониной заехали на факультет, точнее, в Горьковскую библиотеку, чтобы сдать несколько книг. Между библиотекой и факультетом нам встретился Лёша Бестужев. Он в коллективном выезде не участвовал. Далее привожу диалог, который мы специально со всей возможной точностью восстановили вместе со Светой.

Я: Лёша, привет! Как дела? Почему тебя вчера не было?

Лёша: Хэй. В семье проблемы. Разве Фрося не говорила?

Я: Очень жаль. А Фросю я почти не видела.

Лёша: Почти? Она, значит, ездила со всеми?

Я: Да.

Лёша: Почему ж тогда ты её не видела?

Я: (задумавшись). Да что-то не помню… Сначала она точно была, а потом они с Митей Завадским ушли за водой и так и не вернулись.

Света: Ну, как не вернулись, вернулись, конечно! Лен, пойдём…

Лёша: Хм, а ночевала она где?

Я: Тоже у Мити, кажется.

Света: Да там ВСЕ ночевали.

Я: Ну, мы с тобой уехали, а Фрося осталась.

Лёша: Ясно…

Света: Ничего тебе не ясно.

Лёша: А вы сейчас куда?

Света: Никуда. Лен, шевелись…

Я: Мы в «Оладийную», туда и все остальные придут к часу дня. Приходи тоже?

Дальше Лена ещё долго оправдывалась, объясняла, что никого не хотела огорчить/фраппировать и просто не увидела связи между своими словами и дракой в «Оладийной». А Светка тогда не стала раскрывать ей глаза – зачем?

Надо же. Так вот кто, оказывается, Хмырёнку на Хмыря накапал… Уму непостижимо, что это Мишлен. Я подозревала кого угодно – больше всех, кстати, Светку, – но не её. И видела в той ситуации злой умысел, а его не было.

С письмом я просидела молча минут десять. Повздыхала над несбывшимся. Поругала фигурантов драмы. Потом ответила Хелен Шнайдер всё, что она хотела бы прочитать. Сказала, что никто не виноват, жизнь идёт вперёд, мы с Бестужевым теперь воспитываем дочь и ни о чём не жалеем.

Тут воспитуемая дочь подала голос, и я обо всём на время забыла. А вечером получила СМС: «Василева, я тебе противна?» Это уже явно была не Мишлен. «Нет», – ответила я Светке, подумав. Конечно, она обидела кучу людей и подпортила праздник. Но вряд ли ею двигала ненависть. Скорее, обострённое чувство справедливости и некая своя боль. К тому же тот скандал в чём-то спровоцировал решение давно не решаемых проблем, это даже Алейник признавала… Ну и ещё Митя тогда не злился, а обнимал Светку и поил кофе. Та картина засела у меня в голове и не давала сердиться на Пронину.

От Светки пришло ещё «спасибо». Видите, я почти не обманула Алейник: нашу переписку сложно было назвать общением.

В конце октября я решила, что пора прекращать кормить грудью: для Наташи это уже стало скорее развлечением, чем необходимостью. В Большой Газете как раз появилась вакансия ответсека: открывали очередное приложение – про здоровье, что ли. Алейник узнала о ней первой, сразу мне позвонила и спросила, устроить ли собеседование. Я рассказала Бестужеву. Он помрачнел, но ответил: иди. Рановато, конечно, Наташа маленькая, жалко её, но иди. Мы по деньгам и так справляемся, но иди. Няню придётся искать, но иди…

Собеседование назначили на понедельник. В выходные Бестужев поехал на машине в Серпухов, а мы с Наташей навещали в Кунцево Алейник и Дагирова: я хотела отрепетировать с Таськой своё интервью. Домой вернулись довольно поздно, Наташа устала и подхныкивала. Машина Бестужева уже стояла во дворе. Сам он открыл дверь несколько смущённый, попятился, будто что-то пытался от нас заслонить. Наташа сразу просветлела: «Папа!», стала проситься к нему на руки прямо в уличном комбинезоне.