- -
- 100%
- +
— Так Лизавета с Нюрой там замуж, что ли, вышли?
— Лизавета ещё до тюрьмы замуж вышла, а Нюра в тюрьме от охранника забеременела. Она очень красивая была, вот конвоиры ей проходу и не давали. Один в неё по уши влюбился, жениться даже хотел, но она ни в какую не соглашалась — зачем ему биографию портить, она же зэчка…
— Вот это да! Как всё запуталось! Прабабушки в колонии подружились, бабушка с дедом там родились, да ещё и прадед конвоиром оказался… Странно!..
Мать ухмыльнулась:
— Да, ирония судьбы. Татьяна и Виктор не просто родились в колонии. Шестилетняя Татьяна своего будущего мужа Виктора в люльке укачивала и колыбельные песни ему пела, когда их матери на работу уходили.
— Так всю жизнь там и прожили?
— Нет, конечно. После отбытия срока Лизавета и Нюра разъехались по разным местам и вскоре потерялись. Раньше мобильных телефонов не было. Упустить друг друга из виду запросто можно было. А отыскать непросто.
— А почему женщины из магазина говорили, что ты тоже в тюрьме родилась?
— И это правда. Нюра с Лизаветой расстались и почти пятнадцать лет ничего не знали друг о друге. А моя мать — твоя бабушка Таня — познакомилась с моим отцом — дедом Витей — по воле случая, когда после окончания торгового техникума попала по распределению в деревню близ города Данилова, где жила семья Виктора.
— Разве так бывает?
— Бывает… Виктор к тому времени уже отсидел срок за воровство, но Татьяна сразу влюбилась и, не раздумывая, согласилась выйти замуж. Виктор на радостях познакомил её с родителями, однако те не желали родниться невесть с кем. И вот однажды они нагрянули в гости к матери Татьяны, чтобы познакомиться поближе и при случае посвататься…
— Без предупреждения?!
— Конечно! Раньше так заведено было — в гости всегда без приглашения ходили.
— Как интересно! А почему?
— Я не знаю, но это было в порядке вещей. И вот когда Лизавета и Нюра встретились, они тотчас узнали друг друга. Радости и удивлению не было предела. Татьяна и Виктор вскоре поженились, а потом в магазине, где работала Татьяна, тоже, как когда-то у Нюры, выявили недостачу. Татьяну, как жену зэка, посадили за растрату, особо не разбираясь. А Татьяна к тому времени уже мной беременна была… Поэтому сейчас я смело заявляю тебе, что мои предки — два поколения зэков, и сама я в тюрьме родилась. Вот и выходит — зэчка в третьем поколении!..
— Мам, ну зачем ты так?..
— Я рада, что душу облегчила, — мать грустно вздохнула.
Затем, вдруг развеселившись, добавила:
— Ну а если кто тебя обижать будет, смело рви на себе рубаху и ори, что твои родители — зэки, нашему роду не привыкать себя защищать! Морда в крови, но наша берёт!
— А баба Нюра так замуж и не вышла после лагеря?
— Почему?! Разыскал её тот конвоир, приехал следом, поженились они. Только недолго он прожил, рано она одинокой осталась, так больше замуж и не захотела выходить, хотя многие потом сватались.
— Ты знаешь, мам, а мне нисколько не стыдно за своих предков! Все в жизни совершают ошибки. Главное — уметь их вовремя исправить. И если мои родные были в чём-то виноваты, то уже давно сполна искупили свою вину перед людьми и перед Родиной. А коли они пострадали несправедливо, то мне уж точно стыдиться нечего! Спасибо тебе, мам. Я очень тебя люблю!
Пятнадцатилетний Стас обнял мать за плечи и крепко прижал к себе…
— И я тебя, сынок!
…Их богом забытая деревенька, затерявшаяся среди лугов и берёзовых рощ, уже пережила свои лучшие времена. Раньше здесь был совхоз-миллионер. Жизнь била ключом. Были и детский сад, и школа, и медпункт, и даже аэропорт, куда каждый день прилетали самолёты из райцентра.
В былые времена в совхозном гараже стояло порядка тридцати сельхозмашин, в коровнике насчитывалось больше ста голов скота. Был свой свинарник — лучший в районе. И совхозная конюшня славилась на всю округу — лошадки были все как на подбор: резвые, чистые, ухоженные, стойкие к гужевому извозу и к тяжёлой пахотной работе. Совхозники ласково называли своих лошадок «ярославками». И, действительно, лошадки обладали «крутым ходом в условиях бездорожья», были очень сильными, и в то же время ласковыми, нетребовательными к кормам и не особо восприимчивыми к гнусу.
В цехах по переработке мяса и молока в советское время изготавливали масло, творог, сметану и даже консервы, которыми торговало местное сельпо. А работниц, изготавливающих масло, смешно называли маслотяпками.
По весне совхоз засевал около десяти тысяч гектаров земли. Выращивали бобовые и злаковые культуры, которые зимой шли на корм скоту. Для нужд населения растили рожь, пшеницу, овёс, ячмень и даже жито для деревенской пекарни, чтоб не завозить из райцентра. Это для деревни было большой редкостью — жито, конечно, не такая прихотливая культура, как пшеница, но выращивать его было всё же не так просто. Огромные наделы земли распахивались под картофель и лук. В опытном порядке выращивали и кукурузу. Но больше всего земель было засеяно льном, из которого изготавливали льняную мануфактуру.
Жизнь кипела.
В клубе каждый день катили фильмы, и каждую неделю обязательно устраивалась дискотека: молодёжь приносила из дома грампластинки с модными песнями, и до одиннадцати часов клуб сотрясался от музыкального шума. Ровно в одиннадцать всё умолкало, все расходились. После дискотеки молодёжь шла гулять на дола — так назывались совхозные луга, расположенные за деревней рядом с небольшой извилистой речушкой. Смельчаки выпрашивали в конюшне совхозных лошадей и устраивали скачки на местном аэродроме. Иные пацаны гоняли вокруг деревни на мотоциклах, распугивая стайки пискливых девчат, а те, что были посмелее и посолиднее — уже сами катали повзрослевших девчонок.
Летом в деревне гуляли по восемь-десять свадеб. Молодым семьям обязательно давали совхозное жильё — специально для этого совхоз строил довольно вместительные дома-коттеджи на две-три семьи.
Вообще, их деревня считалась в районе самой молодёжной и очень красивой. Речушка, на песчаном пологом берегу которой она приютилась, неглубокая и тёплая, красиво огибала деревню и пряталась в берёзовых рощах, полных грибов и ягод.
В сенокосную пору парни и девчонки переплывали речку наперегонки прямо во время пятнадцатиминутных перерывов, которые любезно представлял им смешливый бригадир, вот уже много лет подряд возглавлявший артель, нанятую на сенокосные работы. Только бригадир решал, какие стога, где и когда следует ставить, какую траву перерабатывать на силос, а какую отдавать сельчанам для личных подсобных хозяйств. Совхозники любили пожилого бригадира за простоту и непредвзятость — он со всеми был ровен и никого, что удивительно, не наказывал за прогулы и разгильдяйство, а лишь материально поощрял за трудолюбие. Потому прогульщиков и разгильдяев на сенокосе попросту не было — все стремились за время сенокосных работ «срубить большую деньгу».
А потом всё пропало…
Как-то само собой взяло и пропало: сначала совхоз и детский сад, потом школа, потом медпункт. Сельчане думали, что это временно, что всё ещё образуется, но время шло, и ничего не возвращалось. Когда закрыли среднюю школу, оставив только младшие классы, подростков стали на весь учебный год увозить в районный интернат. Через несколько лет туда же отправили и начальную школу.
Директор школы долго пытался отстоять своё детище, обивая пороги кабинетов районных чиновников и отправляя множество писем в разные инстанции. Толку от этого не было. По достижении пенсионного возраста директора школы с почётом отправили на заслуженный отдых. Учреждение по окончании учебного года реорганизовали, присоединив к более крупной школе, расположенной в соседнем селе за рекой. Здание школы — под шумок и совсем задёшево — выкупила одна районная депутатша. Через полгода она наняла бригаду из местных мужиков, чтобы его разобрать и продать населению на дрова.
С почётом отправленный на пенсию директор, почти двадцать лет руководивший школой и знавший в лицо всех своих выпускников, тяжело переживал эту потерю.
Сначала сельчане недоумевали, когда видели, как когда-то всеми уважаемый и грозный директор, выйдя на берег реки и усевшись на косогоре неподалёку от того места, где ранее стояла школа, что-то объясняет невидимому собеседнику, при этом ещё и оживлённо жестикулируя. Завидя его, земляки старались незаметно отойти подальше. Подростки же, наоборот, ловили момент, чтобы подслушать речи директора и старательно выслеживали несчастного:
— Пацаны, бывший директор школы опять на берегу реки педсовет проводит! Скорее бежим — послушаем, о чём он там на этот раз глаголит!
— Вы что задумали, паразиты?! Ну-ка, брысь! — шикали на них взрослые.
Деревенские жители уже давно поняли, что директор попросту немного «тронулся умом» и по-соседски жалели его. Через полгода директора школы не стало. Первого сентября его там и нашли — на берегу реки, где когда-то гордо возвышалась его школа — лучшая в районе. Он лежал на самом краю косогора, поджав ноги в коленках, подложив руки под голову, и смотрел потухшими глазами на речную гладь, в которой когда-то отражалось здание любимой школы…
Вскоре пришла очередь распрощаться с медпунктом, который и так-то с некоторых пор стал малюсеньким: фельдшер уже давно ютился в боковой комнатёнке сельского совета. А в былые времена в медпункте работали три врача: терапевт (он же педиатр), стоматолог и хирург. Ещё и медсестра-акушерка при них имелась. И вот всё чаще и чаще до слуха местных жителей стало доноситься странное слово «оптимизация». Сначала жители восприняли его с огромным энтузиазмом — до тех пор, пока не закрыли медпункт. Жителям же по любому поводу предложено было обращаться в райцентр. Легко сказать «обращаться в райцентр», а как это сделать, если до райцентра ехать почти два часа на автобусе? Тем более, что и автобус стал ходить не каждый день, как раньше, а всего раз в неделю…
Деревня пустела. Иные жители давно перебрались «поближе к цивилизации», другие тоже были на той поре.
А вот родители Стаса всё не могли решиться бросить нажитое: дом, который они строили сами, ещё работая в совхозе, хозяйство, состоящее из двух лошадей, коровы, бычка да неказистого тракторишки, доставшегося им по взаимозачёту6[6] ещё при распаде совхоза.
— Мам, а почему вы с отцом не переехали жить в город? Не смогли родную деревню бросить? — поинтересовался однажды Стас.
— Пробовали мы, сынок. Только ничего у нас не вышло.
— Вы уезжали из деревни?
— Да. В «дикие девяностые», незадолго до твоего рождения, был момент, когда совхоз ещё не умер, но зарплату уже не выплачивали полгода, тогда мы решили перебраться в областной центр. Отец устроился сварщиком на завод металлоконструкций, а я продавщицей в продовольственный магазин. Не послушались мы тогда моего свёкра деда Елисея…
— А почему в деревню вернулись? Разве в городе хуже, чем в деревне? — не дал матери договорить Стас.
— Ох, сынок! Как сейчас помню этот ужас, который я однажды пережила, возвращаясь домой — на съёмную квартиру — с работы. Жили мы в пригороде, потому что в городе съёмное жильё очень дорогое было — вот мы и сняли подешевле. Дом, в котором мы поселились, находился за рекой, но рядом с длинным мостом, перейдя который мы сразу попадали в город. На автобусе ехать было дорого, и мы приноровились ходить через мост пешком.
— И не страшно было?
— Поначалу нет. Мы с отцом утром на работу вместе уходили, а вот возвращались в разное время: отец работал до шести, моя же смена в магазине заканчивалась в восемь, поэтому домой я возвращалась намного позднее. Магазин находился прямо за мостом, и я приноровилась ходить с работы пешком. Зарплату в то время выплачивали нерегулярно, но по окончании каждой смены нам разрешали «под запись» брать любые продукты…
— А что значит «под запись»?
— Ну, это значит, что брали мы продукты, а денег за них не платили. Долг записывали в обычную школьную тетрадку, которая лежала рядом с кассой. Тетрадку хранили как зеницу ока, она была специально расчерчена: кто брал, что брал, когда и какую сумму должен вернуть в кассу. А накопившийся долг мы с девчонками-продавщицами возвращали хозяину магазина, когда получали зарплату — через месяц, через два, а то и через полгода.
— И что, тетрадка эта никогда не терялась? — усмехнулся Стас.
— Никогда. Наоборот, при передаче смены мы усердно подсчитывали расходы по магазину, а в конце месяца суммировали по записям в тетрадке долг каждого работника. Всё было очень строго.
— Прямо не верится, что такие наивные люди раньше были! Сожгли бы эту тетрадь к чёртовой матери, чтоб хозяину неповадно было вашу зарплату задерживать! Он же прибыль с торговли имел, а вам зарплату не платил!
— Что ты, сынок! Не могли мы так поступить! — возразила мать. — Сразу чувствуется, что ты в то время не жил!
Мать несколько секунд укоризненно глядела на сына, но вдруг в её взгляде что-то изменилось, и она, покачав в знак согласия головой, добавила:
— Хотя, может, и надо было её сжечь, тетрадь эту!..
— Я бы сжёг!
— Ну так вот. Отец иногда встречал меня около работы, а если сильно уставал, то ждал около подъезда и заносил сумки с продуктами на пятый этаж. К моему приходу он успевал разогреть ужин — без меня никогда не садился за стол. Весь в отца своего, Елисея Ивановича.
— Наш папа и правда джентльмен. А дед Елисей, что в Данилове живёт, — весельчак ещё тот! Помню, как он к нам в гости приезжал и со мной нянчился, когда вы оба на работе были. С ним весело было, и я всегда переживал, плакал, когда он в Данилов возвращался.
Мать утвердительно качнула головой, улыбнулась и продолжила:
— Елисей Иванович уговаривал нас к нему в Данилов переехать, но в Данилове в то время работы не нашлось, вот мы в областной центр и подались.
— А что за история-то? Ты про мост какой-то рассказать хотела…
— Сейчас много странных историй про дикие девяностые из уст в уста передаются, как анекдоты. Может, и ещё с кем подобное случалось, но это произошло именно со мной. Так вот, в этот злополучный вечер нагрузила я целый пакет продуктов, дамскую сумочку через плечо перекинула, попрощалась с охранником, внимательно осмотревшим внутренности моего пакета и сумки, и отправилась в сторону дома. А на улице темень несусветная — в «дикие девяностые» фонари на улице почти не горели, один-два на весь околоток зажигались, да и то не всегда...
— А папа в тот день тебя с работы не встречал?
— Нет, не смог. Иду я, значит, не торопясь — ноябрь, снег ещё не выпал, не видать ни зги… Подхожу к мосту, а на тротуаре мужик стоит и на привязи детскую деревянную лошадку держит. А лошадка-то не простая — к копытам большие резиновые колёса от хозяйственной тележки приспособлены. Я думаю: «Вот чудак! За ребёнком, что ли, в садик отправился?» — и хочу его обойти, а он не пропускает. Я замешкалась, а он и говорит: «Садись — прокачу!..» Я опешила от страха: «Как это?!» А он мне лошадку подпихивает: «Садись, кому сказал!»
— У него с головушкой что-то?!
— Я не знаю — чудаков в то время немало по улицам бродило. Страшно мне стало — вокруг ни души! Нечего делать — взгромоздилась я на этого деревянного коника, мужик скомандовал: «Эскадрон! Вперёд!» — потянул за привязь и покатил меня по мосту. Коник на ямках подпрыгивает и всё норовит меня на асфальт сбросить. Я одной рукой за деревянную голову лошадки ухватилась, чтобы не свалиться, а сама ногами что есть сил по асфальту перебираю, пытаясь равновесие удержать. У меня же ещё в одной руке пакет с продуктами, да дамская сумочка на плече болтается. Как только лошадка на бок начинает заваливаться, мужик тут же принимается неистово дёргать за привязь и орать: «Эскадрон! Подтянись!» От страха, что он коника из-под меня выдернет и тогда мне точно несдобровать, я цепляюсь что есть сил рукой в деревянную гриву, а сама тем временем размышляю: «Убьёт он меня или нет? До середины моста доедем, он продукты отнимет, а меня с моста в воду сбросит, никто и не найдёт… Лучше бы продукты отобрал, но в живых оставил…»
— Ерунда какая-то! И что ему надо-то было?!
— До середины моста ещё не доехали, а у меня уже и сил нет — коник-то детский, от моего веса развалиться может, поэтому я в полную силу сесть на него не решаюсь, так в полусогнутом состоянии, держась одной рукой за конскую голову, и передвигаюсь. А мужик вдруг останавливается и громко объявляет: «Эскадрон! Стой!» Я думаю: «Ну вот и всё! Слезать пора! Убьёт — не убьёт?..» — и начинаю ногу через коника перекидывать. В этот момент мужик принимается снова энергично дёргать за верёвку и орать: «Эскадрон! Готовьсь! Кавалеристы на правом фланге, вы до финиша скачете! С дистанции не сходить!»
— А почему ты его по голове чем-нибудь сзади не шарахнула?!
— Так испугалась я! Да и возможности не было…
— Обалдеть!..
— А что было делать?! Думала, что до конца моста не выдержу, но потом, как в школе на уроке физкультуры, второе дыхание открылось. Как только ограждение по краю моста закончилось, и дорога пошла под уклон, мужик повернулся ко мне: «Эскадрон! Выходим на финишную прямую! Делайте ваши ставки, господа!» Тут он с небывалой силой потянул за верёвку и, придав моей лошадке ещё большее ускорение, сам помчал со всего маху вперёд, не давая моему конику себя обогнать. Только в тот момент я сообразила, что он задумал: он решил состязаться со мной в скорости! Я хотела спрыгнуть, но мой ретивый конь уже разогнался с горки и нёсся вслед за мужиком, быстро сокращая расстояние. Тогда я отбросила в сторону пакет с продуктами, ухватилась двумя руками за голову коня и, задрав ноги кверху, припустила вслед за мужиком, голося на всю ивановскую! Мужик, гад такой, вильнул в сторону как раз в тот момент, когда конь должен был в него врезаться. Конь промчался мимо, унося меня прямо к огромному котловану, вырытому перед мостом. «Сейчас нырну с откоса и сломаю себе шею!» — успела я оценить ситуацию, поняв, куда влечёт меня судьбина.
— Ну и гад же! Не первая ты, видимо, была, кого он в этот котлован нацелил!
— Думаю, да. Но коник мой оказался не так-то прост! Проезжая мимо мужика, он случайно зацепился привязью за его ногу и через несколько секунд, когда верёвка натянулась, мужика подкосило и скинуло с насыпи. Коник мой на ходу развернулся, и, увлекаемый ногой мужика, загремел следом за ним. Я же от резкого рывка отлетела на несколько метров в сторону и благополучно приземлилась в какие-то кусты, растущие вдоль насыпи, отделавшись всего лишь испугом да несколькими синяками.
Мать перевела дыхание, утёрла руками заслезившиеся глаза:
— Сейчас мне и самой вроде смешно, а тогда совсем не до шуток было! Ни жива ни мертва из кустарника вылезаю, гляжу — мужик около насыпи валяется, и коник мой на нём сверху пристроился.
— И ты, конечно, решила проверить, всё ли с ним в порядке?..
— Нет, не решилась. Во-первых, насыпь крутая и высокая, во-вторых, страшно было — темно ведь, а в-третьих, сил уже не осталось. Да и пакет с продуктами на мосту брошен был, надо было идти искать.
— Нашла?
— Нашла. К дому подхожу — муж встречает, а на мне лица нет, дрожу вся от страха и усталости. Сердце успокоиться не может… Но мне и в самом деле повезло. Чего только мы потом не наслушались! Бывали случаи, когда люди через этот мост и на метле скакали, и на мотоцикле в люльке без дна переезжали, и на закорках7[7] у таких же странных мужиков сидели, пока те их через мост переносили (а потом ещё деньги мужикам за это платили), и даже на эластичном канате, как на тарзанке, с моста вниз головой ныряли — лишь бы в живых остаться…
— Отец, наверное, жутко испугался за тебя?
— Конечно! Он кинулся к насыпи, но мужика там уже не было. А я после этого случая одна с работы домой ходить не решалась.
— Поэтому вы и переехали?
— И поэтому тоже. Но была ещё и другая история…
И заметив, что сын нахмурился, мать добавила:
— Не с нами это случилось, но за душу тронуло. До сих пор забыть не могу... — мать грустно вздохнула. — Это произошло с нашей соседкой по дому — сестрой моей коллеги…
— Расскажешь?..
— Конечно расскажу, раз уж начала. Только вот горькая она будет. Она недели через две-три после моего приключения на мосту случилась…
И мать Стаса поведала ему другую историю:
— Жила в соседнем подъезде семья — муж с женой и двое детей. Муж работал шофёром, жена — её Лена звали — медсестрой в больнице, сынишка у них уже в первый класс пошёл, а дочурку каждое утро в детский сад отправляли. Счастливо жили. Сестра этой женщины со мной в магазине работала, потому я и Лену хорошо знала, и всю их семью. А у Лены подружка была незамужняя, тоже в больнице медсестрой работала. Так вот, эта подружка всё время Лену на какие-нибудь авантюры подбивала: то в кино на последний сеанс пригласит, то на ночные посиделки в гости заманит. И всё время без мужа: «Мне с тобой посекретничать надо! Душу излить! Давай вдвоём посидим!..» Лена жалела её — одна ведь живёт, жалко. Муж у Лены хороший был, отпускал, а сам с детьми оставался.
— Не понимаю я таких жён, которые своих мужей и детей ради подруги готовы бросить…
— Вот однажды подружка позвала Лену на день рождения, засиделись они допоздна, а потом подружка — она как раз за мостом жила — отправилась Лену домой провожать. Такси дорого стоило, решили пешком пройтись, а на середине моста расстаться. Дошли до условленного места, остановились, болтают — не все ещё проблемы, как обычно, успели обсудить…
— Да уж, наши девчонки тоже как начнут болтать — не остановить!..
— Вот и они заболтались. В тот момент рядом с ними машина затормозила. Водитель открыл форточку: «Девчонки, садитесь, прокачу!» Подружка сразу подхватилась: «Давай, Ленка, прокатимся! Симпатичный такой!» Лена не соглашалась: «Я не могу, меня дома уже ждут, беспокоиться будут». Тут подружка заявила: «Тогда я одна поеду, а если что со мной случится — ты виновата будешь!»
— А подружка в поиске кавалера была…
— Конечно. Лена потому и побоялась её одну бросать. Они сели в машину. Покатались немного по городу, поболтали. Потом он согласился их по домам развезти. Подружку возле дома высадил. Лена тоже хотела выйти, но он предложил: «Зачем тебе через мост полчаса пешком идти?! Я же махом домчусь! Доставлю в целости и сохранности!»
— И она согласилась?
— Ага! На следующее утро муж Лены забеспокоился и побежал к подружке — Лена домой не пришла, а ей на смену в больницу надо. Муж Лены решил, что подруги засиделись допоздна и проспали. Тогда ещё мобильных телефонов не было, и домашнего телефона у них тоже не было, вот он и побежал за ней через мост…
— Её всё-таки нашли?
— Её почти полгода искали… Мать Лены падала перед подружкой на колени, чтоб рассказала, с кем Лена уехала, как звали того таксиста, как он выглядел, и где её дочь искать, но та ничего не могла вспомнить или попросту не хотела рассказывать, потому что боялась...
— А как её найти смогли? И почему муж ночью подружке не позвонил?
— Так я говорю — тогда мобильных телефонов ещё не было — они позднее появились. А нашли её случайно. Этот подонок какой-то женщине лёгкого поведения подарил Ленины сапоги и шубку. Вот его и вычислили. На суде он рассказал, что, когда Лену к подъезду её — то есть нашего — дома привёз, то вышел следом за ней из машины и ударил по голове, а потом погрузил в машину и увёз к мосту…
— И убил?
— Пока тащил под мост, она очнулась и стала умолять его, чтобы не убивал. Просила пощадить её ради маленьких детей, но уж больно её шубка и сапоги ему приглянулись, вот и не захотел отпустить. Сначала убил, а потом натолкал под одежду камней и утопил рядом с берегом. Так полгода она около своего дома в реке и пролежала.
— О том, как убивал, он тоже на суде рассказал?
— Да. Мы всем домом на суд ходили. Хотелось его растерзать! Только нас не пустили — заседание закрытым было. Очень жаль было родных, и мужа, и детей, и мать Лены. Как они плакали!..
— И что потом?
— Муж сначала выпивать стал, но, молодец, справился, детей вырастил.
— И поэтому вы уехали из города?
— А знаешь, мы после этого случая словно очнулись от какого-то тяжкого сна. Это когда утром просыпаешься, а всё тело ломит то ли от пересыпа, то ли от недосыпа. Видимо, решение о возвращении в деревню уже давно было принято каждым из нас, но обсуждать его мы боялись. И лишь стоило одному из нас об этом заговорить, как вопрос решился сам собой.