Достигая крещендо
- -
- 100%
- +
— Вот именно… Из этого выходит, что жизнь бессмысленна, тогда чем бы человек не занимался, куда бы не вкладывал свои интеллектуальные способности, всё завершится и исчезнет. Значит, и смысла нет?
— Почему же? Исходя из положения, что каждый смертен, можно вывести как минимум два смысла. Первый — прожить жизнь в удовольствие, познавая красоту мира, лентяйничая и, что называется, кайфуя, вместо погони за социальной успешностью с материальным благополучием. Второй интереснее — можно достичь бессмертия.
— Даже знаю, что вы скажете о бессмертии, — усмехнулась Елизавета Николаевна.
— Возможно, — лукаво улыбнулся епископ. — Но по мнению учёных—атеистов бессмертия в религиозном смысле не существует.
— Это по мнению учёных, к коим я себя не отношу. Вопрос существования Рая и Ада очень дискуссионный, но жизнь после смерти — это вопрос сознания. Заметьте — не души, о её наличии тоже можно спорить, в то время как существование сознания очевидно… Хочется верить, что наше сознание будет жить и после смерти тела.
— Вы слишком депрессивны для чиновника, — решил смягчить беседу Евгений, понимающий философию значительно лучше. — Я же говорю о бессмертии историческом. Чтобы люди, носители как раз сознания, помнили о твоём существовании, даже после смерти тела… Но увы, таких бессмертных мало…
— Ну, как же! — смутилась Орлова. — Писатели, художники, архитекторы, композиторы, военачальники, политики. Многие из них бессмертны в вашем понимании.
— Неа, — задорно подмигнул епископ. — Давайте выйдем с вами на площадь и спросим прохожих, знают ли они даже не о творчестве и историческом вкладе, а хотя бы о существовании Гессе, Кафки, даже Достоевского. Знают ли о Ренуаре и Вучетиче. О Масканьи и Рубинштейне. О Жукове или Саладине… Сомневаюсь.
— Но это показатель не их смертности, а необразованности людей, — заметила справедливо Орлова.
— При этом, Елизавета Николаевна, — продолжил епископ, — и политики также смертны. Фараоны были божествами в умах людей, обладая абсолютной властью и творя действительно великие дела. Но попробуйте назвать хоть какого—нибудь фараона сейчас с пониманием его вклада в историю? Вряд ли получится.
— Допустим, но это необразованность! Очень печально, что в наше время люди перестали заниматься изучением достижений предыдущих поколений, не знают искусства, не понимают музыку, а лишь зациклены на себе, своём успехе, карьере и в редких случаях на своём внутреннем мире, но ценен ли этот мир, если полностью игнорировать и считать ненужным познание философии и истории, живописи и литературы? Если думать исключительно о практическом и рациональном, считая, что мысль о «Человеке» не так важна на данном этапе? — произнесла горячо Орлова.
— Это вновь вопрос смертности и конечности нашей жизни, Елизавета Николаевна. Просто сегодня все думают в большей степени о материальном и бытовом благополучии… А образование перестаёт быть путём к истине, превращаясь в простую формальность получения документа. Но когда человек попадает в аварию, то думает он не о том, что завтра в квартиру придут сантехники и не о том, что презентацию нового проекта проведёт кто—то другой. Он думает о том, что жизнь обрывается, а полноценно—то он и не жил. И, наверное, для меня гораздо интересней старушка—смотрительница музея, чем PR—специалист газовой компании… Конечно, вовсе не обязательно знать, что Гайдн написал более сотни симфоний, но однозначно те, кто изучает жизни, кто читает, кто наблюдает, анализирует и рассуждает о людях, об искусстве и о самом бытие, такие люди прекрасны… Но по факту, ничто не вечно, и одинаково смертен и философ Аристотель, и амбициозный—технократ Илон Маск.
— Так и кто же тогда бессмертен?
— Я могу назвать вам три имени, — как ни в чём не бывало бойко ответил епископ. — Но перед этим спрошу вас, как политика страны, одержавшей победу в самой страшной мировой войне, кого помнят яснее Сталина, Рузвельта, Черчилля или Гитлера?
Орлова сжала губы и на несколько мгновений задумалась. Ответ был очевидным. Чьё имя стало нарицательным для злодейств и мерилом любого зла, о ком мы вспоминаем, когда желаем охарактеризовать кого—нибудь с ужасной стороны?
— Гитлера, — ответила наконец она. — На данный момент он безоговорочно вписал себя в историю.
— Верно… Пройдёт ещё несколько лет, а на Красной площади пройдёт парад к столетию Победы, и память о ней начнёт молниеносно затухать, парады будут только по юбилеям, а вскоре и вовсе сойдут на нет. Забудут Сталина, Жукова, Тимошенко и Василевского. Но о Гитлере будут помнить, потому что это квинтэссенция ненависти… Иногда здесь говорят «внутренний Гитлер», ведь он не столько человек, сколько бренд зла, который мы используем в повседневной жизни.
— Всё же, кто эти три бессмертных человека? — спросила Орлова, пропустив мимо ушей слова о фюрере.
— Будда, Христос и Мухаммед, — спокойно ответил епископ. — Только эти три реально существовавшие личности бессмертны, даже если предположить, что религия — это опиум, то эти три человека всё равно известны абсолютно каждому. Как думаете, почему?
— Потому что они создатели идей, затрагивающих вопросы, интересующие человеческое сознание. А идеи такого уровня вписывают людей в историю и в сердца потомков, — восторженно произнесла Орлова, будто нашла ответ на давно мучавший вопрос. — Но послушайте, всё—таки есть политик, который обрёк себя на бессмертие…
— Ленин? Не смешите…
— Нет, нет, — захихикала Орлова. — Мао Цзэдун.
Евгений посмотрел в её горящие глаза. В этот момент в Собор зашла группа туристов с азиатской внешностью.
— Боюсь, что вы правы! — засмеялся в ответ епископ.
***
В назначенный час епископ Евгений ожидал Елизавету Николаевну у дверей отеля, дружелюбно улыбаясь и кивая многочисленным прохожим. Легко было узнать в нём церковника — в кабриолете он сидел облачённый в угольно чёрный подрясник с вышитыми узорами, плотно обхватывающий его туловище и свободный (хоть прохожим этого было не видно) в ногах; шляпа цвета кофейного молока защищала Евгения от знойного солнца. Поигрывая маленьким серым термосом, вечно сопровождавшим его в машине, Евгений увидел Орлову, выходящую из отеля в сопровождении одного из своих телохранителей. Епископ не захотел помогать Елизавете Николаевне садиться в автомобиль и играть для неё роль галантного джентльмена — цели общения с Орловой в его голове уже окончательно оформились после сообщений Клёнова и разговора в Монако.
Орлова молча села в кабриолет, совершенно не задетая равнодушием Евгения и даже, как казалось, обрадованная им. Она властным движением руки, не сделав ни одного лишнего действия хоть какой—нибудь частью тела, дала понять телохранителю, что он свободен.
— Снова здравствуйте, Елизавета Николаевна, — отъезжая от отеля, поздоровался епископ. Орлова, повернув голову, ответила ему уставшим голосом.
Возможно подобное вялое поведение было вызвано одинаковым цветом их шляп от солнца. Но остальная их одежда сильно отличалась — Елизавета Николаевна была одета в чёрное платье с открытой спиной, а вокруг неё летал тонкий дух парфюма, купленного на недавнем шоппинге. Не решая заниматься анализом причин усталости Орловой, епископ пошёл по простому пути любопытствующего:
— Вы кажетесь уставшей… В Казино не повезло?
Орлова сняла солнечные очки и чопорно взглянула на Евгения совершенно иначе, чем в Монако.
— Неудача небольшая постигла, — сказала она, выбрав доверительный стиль беседы, признавая в Князеве духовное лицо.
— Ваше платье великолепно, поэтому вряд ли вы проиграли в Казино всё.
— Это приятно слышать, — немного расслабившись ответила Орлова. — Голой и правда не осталась. Но дело в работе…
— Как, у вас тоже рабочие неприятности? — посмеялся епископ.
— И у вас? — поинтересовалась Елизавета Николаевна.
— Коллективная проблема, требующая решения. Прошлое беспокоит в некотором смысле… Мой друг, с которым мы ездили к Селини, кое-чем меня озадачил.
— У молодых офицеров часто возникают проблемы, — опытно говорила Орлова.
— Возможно… — уклончиво, понимая, что сейчас не лучшее время для обращения по своему вопросу, отвечал Евгений. — Так что у вас?
— Ох, встреча сорвалась с одним важным человеком из Европарламента… Так—то пустяки, просто протокольные формальности теперь придётся начинать… К слову, вы меня на коррупцию не толкаете этой поездкой? — улыбнулась Елизавета Николаевна.
— Смотря, как вы это расцените, но с точки зрения закона никакой коррупционной составляющей! — отшутился Евгений. — А пока просто насладитесь вечерней красотой цветущего департамента Приморские Альпы.
Они уже выехали из города, но Евгений провёл автомобиль мимо съезда на автостраду и начал двигаться по узким дорогам дальше, в горы. Нагретый воздух благоухал истинными ароматами Прованса — лавандой и сухим сеном. Участки со средневековыми мрачными деревнями чередовались с зарослями и отвесными склонами гор, с которых открывался головокружительный вид на мерцающую прибрежную равнину и многочисленные посёлки. Внизу Орлова увидела ровные виноградники, спускающиеся в темноту вечера. Часы частых церквушек отбивали половину восьмого.
Евгений свернул с основной дороги на более невзрачную и ещё более тёмную. Свет ближней деревни, находящейся на возвышенности, был ориентиром для Орловой. Епископ поднял крышу кабриолета, стало уютнее. Автомобиль делал петли на постоянных крутых поворотах, ведущих всё выше и выше… Заехали в деревню, в которой кипела французская вечерняя жизнь — пожилые люди, вероятно, самые многочисленные обитатели, сидели в уличных ресторанчиках на ровной площадке перед резким спуском с горы, распивая вино под дымящиеся мясные блюда. Князев въехал в густую кипарисовую аллею, стоявшую границей между деревней и другой частью возвышенности.
— Добро пожаловать в мои владения, — осклабился Евгений, подведя кабриолет к резным воротам.
— И это вы хвалили меня за отсутствие яхт и вилл, — усмехнулась Елизавета Николаевна, всматриваясь в территорию.
Во дворе поместья у фонтана стояло 4 автомобиля премиум-класса. Дорожки от фонтана вели к крыльцу опрятного несимметричного замка с двумя этажами по фасаду, окошечками цокольных и чердачных помещений и с тремя башенками на углах.
— Это новое здание, — пояснил епископ. — Лет двадцать назад построили…
— Но стиль классический, — заметила любительски Орлова.
— Я вас проведу через другой вход, — предложил Евгений. Они обошли кругом весь замок со светлыми окнами. Со ступенек крыльца с заливным лаем к епископу сорвалась собачка.
— Франя, тихо! — скомандовал он очень спокойно и Кавалер—кинг—чарльз—спаниель замолк, не мешая мимолетному осмотру территории.
Задние пространства поместья были ещё более потрясающими — дорожки, проложенные ровными линиями и обсаженные по краям кустами лаванды, вели к маленькому пруду. По периметру поместья плотно росли огромные деревья. Оставшийся газон тянулся до самого обрыва, с края которого открывался умопомрачительный вид на Средиземное море, зелёные склоны гор и золотое побережья.
— Нас ждут, — шепнул Евгений на ухо заворожённой Орловой. Они вошли в дом.
Глава VII
— Миш, какие комментарии мы даём о назначении генпрокурором Сергея Смолова? — спрашивала пресс—секретарь у Божесова, залетая в его рабочий кабинет.
— Ну, как думаешь? — спросил он её ласково, не отрывая глаз от монитора. — Я сенаторам такие субсидии наобещал за Сергея Васильевича, что придётся сокращать лапинские расходы на здравоохранение… Конечно, самые положительные комментарии! Скажи, что лично я знаю его по Лимской области, что он профессионал и прочее… Хотя добавь, что у нас с ним были разногласия в вопросе, ну, например, эвтаназии. Противоречивую картинку создай в общем.
— Поняла, — Мари не собиралась уходить. — Но, Миш, он знает меня, как подозреваемую по делу «Четырёх» 2018 года. Это не опасно?
— О тебе он и без поста генпрокурора знает, молчит же?
Мари скептически кивнула. Божесов вздохнул и, прокрутившись на кресле, сказал:
— Мари, для меня очень важен свой генеральный прокурор. Смолов тоже грешный, поэтому, если начнёт пасовать, мы его быстро закроем. А пока он мой.
— И он не знает о компромате?
— Из всех нас прошлое зачищенно только у меня, — прошептал Божесов многозначительно.
Мари молча сидела на одном из диванов кабинета премьера. Он вернулся к сосредоточенному изучению содержания монитора.
— Ты правда хочешь предложить Лапину устроить выборы с твоим участием? — задала наконец Мари давно интересующий вопрос. Михаил Александрович оторвался от компьютера и улыбнулся, не показывая зубов. Его взгляд не выражал ничего, но внутри шло обдумывание ответа.
— Это был бы прекрасный сценарий с легальным переходом власти. Ясно, что я выиграю у него. Фальсифицируй, не фальсифицируй…
— Но ведь это не твой путь. Твои планы масштабны и потому требуют какой—то социальной встряски… как ты сам говорил… Что же это будет? — робко спросила Мари.
— Ну, радость моя! Прости, но никто, кроме Лизы, не знает план. Я бы и рад рассказать все тоталитарные подробности, — улыбался Божесов, — но это тайна. Поэтому просто жди, когда мы выиграем. А пока иди в свою чудесную квартиру на Патриках, отдохни в китайских интерьерах и наберись сил, впереди много работы!
Мари произнесла что—то невнятное на прощанье и вышла из кабинета, простившись с Михаилом Александровичем. Небольшая обида была у неё — Божесов уже полгода не разговаривал с ней о делах, ограничиваясь лишь формальными беседами. Это ранило её и, по своим причинам, пугало…
После ухода Мари Божесов посидел ещё несколько минут, пролистывая какие—то документы, и вдруг резко достал телефон.
«Всё по плану?» — написал он Орловой.
«Потом расскажу. На ужине у епископа, — пришёл ответ. — В целом, ничего».
«Завтра чтобы была у Лапина. Он будет объяснять стратегию освещения реформ в СМИ».
— Машину, — немного грубовато потребовал он в селектор.
***
Через двадцать минут Божесов тайно приехал в Управление Собственной безопасности, приехал к своему человеку — Екатерине Алексеевне, руководившей Управлением уже несколько лет. Со Службой безопасности у Божесова не складывались отношения со времён его работы прокурором, поэтому свой человек на ключевом посту организации был для него безумно полезен. Если директор Красенко напрямую подчинялся президенту, и влиять на его решения Божесов не мог, то должность Екатерины Алексеевны давала доступ ко всем сотрудникам, всем данным и, в некотором смысле, ко всем проходящим операциям.
— Здравствуй, здравствуй моя императрица! — мурлыкал Михаил Александрович, входя в кабинет к Екатерине Алексеевне.
— Привет, Миш, — не отрываясь от стола, отвечала Екатерина.
— Я, представь себе, по делу…
— Даже знаю какому.
Михаил Александрович, словно кот, мягко расположился на диване в комфортной для себя позе.
— Ну—с, что можешь поведать интересного?
Екатерина Алексеевна отложила бумаги и посмотрела на премьера.
— Почему вы все смотрите так, как будто вас от любимого дела отрывают! — воскликнул он шутливо.
— Что ты, вовсе не отвлекаешь.
— Тогда рассказывай о наших проблемах.
— Ну в общем… Под тебя Лапин копает.
Божесов смерил её ироничным взглядом и засмеялся.
— Ну, могу только пожелать удачи! Я абсолютно чист.
— Да нужны им твои приключения в Лимске, — усмехнулась Екатерина Алексеевна, — они фабрикуют.
— Так, это уже интересно… что именно?
— Посмотри, — кинула она папку на диван. — Это копия дел «Дальнобойщиков» и бюджетного финансирование «True liberals». Меня отстранили, но как обычно, пока приказ шёл через канцелярии, я успела заказать копии.
Божесов с азартом пролистывал папки, почувствовав в себе тягу к прокурорскому прошлому. Он внимательным взглядом читал каждую страницу, улыбаясь в определённых местах.
— Мило, мило, — сказал он, оторвавшись от дел. — Они на основании моего присутствия на дискотеке «True liberals» хотят установить тайный сговор? Сказать, что деньги к ним отправлял я? Отчисленный за пьянство физик-второкурсник в суде всё это развалит.
— Не скажи. Я не знаю, что им удалось нарыть кроме этой папки…
— Ты думаешь, что установление моей причастности к финансированию возможно?
— Легко — любой министр и его замы могли проворачивать эти операции, даже в счёт своих бюджетов. Всё равно по договорённости это повесят на тебя. А там и полноценное уголовное дело, и отставка в связи с утратой доверия.
— Кать, — задорно улыбнулся совершенно спокойный Божесов, — тут мне всю двадцать девятую главу УК хотят пришить, похоже… А это знаешь к возникновению какого политического кризиса приведет? Сейчас такая ситуация, что перед поправками в Конституцию расчищать министров и будоражить их воспалённое сознание опасно, к тому же с такой формулировкой против их руководителя… А вот после или во время… Здесь можно такое шоу устроить!
— Им будет не до веселья.
— Зато нам! Представляешь, что можно на этом уголовном деле построить?! Какую мощную пиар—кампанию. Да они сами себе яму выкопали, зайка моя! — его глаза загорелись демоническим огнём.
— Удивлена, что ты радуешься, — заметила Екатерина Алексеевна спокойным, почти безучастным голосом.
— Это удача, — протянула сладко Божесов, раскинувшись на диване и потянувшись, — что они так легко схватились за этот пустяк, посчитав его своей надеждой… Теперь мы год ждать не будем до выборов! Теперь мы устроим всё раньше и с более крутыми перегибами!
— Для начала надо будет найти крысу в Правительстве, того, кто совершал переводы «True liberals», — оборвала восторги Екатерина Алексеевна. — Я понимаю, что ты желаешь встряхнуть систему, чтобы строить свою, но нужно ведь готовиться.
— Ну да, ну да… — задумался Божесов. — Только я вижу, что способов практически нет.
— Потому что надо было меня делать директором Службы, — прошептала Екатерина Алексеевна.
— Ха!… А кто дела эти ведёт? — не обратив внимание на её слова, спросил Божесов.
— Капитан Мирович и капитан Клёнов занимаются. Мирович вёл финансирование с самого начала.
— Ну—с. С ними можно договориться? Компромат, угрозы?
— Ты что хоть! Я так рисковать не буду. Они же и закроют всех нас за госизмену. С силовиками так не надо!
— Я и сам своего рода силовик, — пожал плечами Божесов. — Прокурор вообще—то… Говоришь, Мирович занимался финансированием?
— Да, и его как раз можно подкупить через третьих лиц.
— Нет, нет. Это скучно и опасно. Я другое придумаю… Нам нужно максимально затормозить дело о связи «True liberals» со мной. То есть, чтобы этот момент начали пересматривать… — он задумался.
— Клёнов, кстати, летал в Ниццу, как-то странно быстро прошёл одобрение на поездку, — сказала Екатерина Алексеевна. — Сегодня прилетел, так что можно использовать это, как своеобразный компромат… Да и молодой он ещё, всё хочет делать справедливо, поэтому под либералов копает весьма вяло и посредственно…
— Так убьём его, — выпалил Божесов. Он не слушал.
— Клёнова?!
— Да нет! Ты меня вообще слушаешь? Мировича. Тогда Клёнову придётся формировать уже собственное мнение о финансировании и, возможно, связываться с нашей «крысой»… Семейное положение у кого какое?
— Мирович не женат, родители в Твери работают в правоохранительной системе… Клёнов проще, семья, жена, ребёнок. Родители в Лимске, бизнес.
— Лимске? — переспросил Божесов. — Так это наш с тобой родной город, Катенька! Точно Мировича грохнем, — он встал и решительно пошёл к выходу.
— Кстати, тебя—то я слушал — Клёнов справедливый… Отлично! Значит, будет копать заодно и против Лапина. Я подтолкну. Спокойной ночи, я поехал обмывать нового Генерального прокурора. Вижу, он нам точно пригодится.
Глава VIII
В гостиной замка епископа собрались гости. Четыре человека бурно беседовали о чём-то между собой, когда он и Орлова вошли. Все были одеты в вечерние наряды. Появление хозяина остановило разговор и заставило гостей повернуться.
— Добрый вечер, дамы и господа, — заговорил епископ на русском. — Позвольте представить вам Елизавету Орлову, Заместителя Руководителя Администрации Президента России по связям с общественностью.
Елизавета Николаевна величественно кивнула.
— Мадам Лимазо, государственный секретарь при Министре социальной политики Франции, — представлял гостей Евгений. — Месье Бийон, первый советник французского еврокомиссара…
При представлении месье Бийона глаза Орловой хищно заблестели — именно с ним она должна была встретиться в Казино.
— Сергей Авраамович Нарьевич, — продолжал епископ, — Предприниматель, меценат и просто хороший человек. Учредитель «AnnaBank». Преподобный отец Дирош, священник этой деревни…
Все сказали пару формальных шуток и дежурных фраз, сказали на хорошем русском языке, что немного позабавило Орлову. Улучив свободный момент в беседе об особенностях внутренней политики Франции, Елизавета Николаевна шепнула Евгению:
— С Бийоном у меня и не состоялась встреча в Казино! Вам спасибо огромное, Ваше преосвященство… Вы мне Богом посланы!
— Все мы Богом посланы, — позволил шутку епископ.
Плавно переместились из гостиной в просторную столовую с большими окнами с видом на побережье и надвигающиеся с моря тёмные тучи, подсвеченные последними лучами солнца. Два молчаливых официанта бесшумно скользили между стульями, подливая в бокалы местное Bellet и принося новые блюда.
Разговоры велись разные (и велись по непонятной Орловой причине на русском языке) — от проблем здравоохранения Франции и бюджета Евросоюза на 2036 год до проблем Католической церкви, фонда Русской церкви «Благословение» и политической жизни России. Елизавета Николаевна не отставала ни от одной темы обсуждения, развёрнуто высказываясь по каждому вопросу. Разумеется, о России спрашивали в основном её.
— Как Родина поживает? — прожорливо интересовался Нарьевич.
— Как будто вы не знаете, Сергей Авраамович? Только две недели назад уехали, — бодро отвечала Орлова, прекрасно знавшая Нарьевича.
— У нас за это время произойти может всё что угодно, сами понимаете! Сергей Николаевич активно Конституцией занимается?
— Всё у нас тихо, стабильно и системно… Ваш университетский друг Лапин занимается пиаром. Правительство Божесова его всячески поддерживает, хотя сам Божесов не в восторге. В нём говорит прокурор, понимающий истинную причину изменений в Конституции.
— Так почему премьера не выгоняют? — интересовался старичок—священник.
— Что вы, святой отец, — отвечала за Орлову мадам Лимазо, — После его борьбы с инфекционным кризисом 2024 года он народный герой! Не правда ли? Кстати, он против упрощённого представления о семье, как союза мужчины и женщины?
— Ну, абсолютно точно, его неформальность обожают… Но по поводу семьи и вообще этих специфических ценностей у него своё мнение.
— Да? И какое же?
— Божесов не любит семьи. Он считает, что родительский контроль и воспитание нужно минимизировать, что он и осущетсвил в своей образовательной реформе.
— Ах, да… В некоторых местах он скопировал образцы английской частной школы—пансиона. Что ж…
— Статистически, это очень взвешенная система, — вставил Бийон. — Мне Божесов очень нравится, у всех еврокомиссаров о нём положительное мнение. Его борьба за снятие санкций действительно прекрасна.