Ноябрьская звезда

Глава 1. Идеальная ночь

Свет фар пронзил черную ночь, как стрела, – быстро и резко рассек морозный ноябрьский воздух и встретился со светом тусклого фонаря на краю улицы, который освещал следы позавчерашнего дождя.

Он шел быстро, перепрыгивая лужи, низко опустив голову, словно в этом одиноком свете фар его могли узнать. Для надежности он надвинул капюшон старой куртки.

Свет фар погас, и черная машина стала бесшумной и невидимой, слившись с чернотой ночи.

Дверца машины отворилась, едва он приблизился к ней. Неловко, осторожно, стесняясь своей простоты и забрызганных кроссовок, он сел в салон, в котором было темно и душно.

Он оказался рядом с мужчиной средних лет, детально рассматривавшим окно машины.

Это был важный человек. Все большие дела можно было решить только с его помощью. Важный человек для неважных, маленьких людей. В кругу высшей лиги он был ничего не значащим вторым, или третьим, или пятым звеном.

Важный человек, сидевший у окна, даже не повернулся.

Он начал говорить: тихо, неуверенно, взволнованно. Сначала – о хорошем, об успехах. Человек кивал и даже хвалил. Теперь и его похвалит начальство.

Затем – о будущем, грядущем. О намеченных планах.

Беседа подходила к концу, и следовало сообщить о явных проблемах. И не было бы это так страшно, если бы не касалось его единственных близких людей - друзей. Случились бы эти проблемы с чужими, незнакомыми – он бы уже все решил.

Человек выслушал, впервые повернулся и заговорил. Он тоже волновался, ведь сорвать дело означало упустить выгоду и показать себя непрофессионалом. А важный человек ни одного дела не провалил.

Все оказалось предельно ясным и понятным. Он хотел возразить, но и сам понимал опасность промедления. Важный человек протянул ему конверт, чтобы унять терзания молодого дилетанта.

Он выбрался из машины. Она мгновенно испарилась, и яркий свет фар исчез вместе с ней. Остались лишь тусклый фонарь и лужи, отражающие его свет. Через минуту и фонарь закончил свою службу: лампа сгорела.

Сегодня была идеальная ночь. После дождя – сыро, холодно, темно, малолюдно. Идеальная ночь для преступления.

***

Дверь скрипнула. Здоровый, краснощекий мальчишка с рюкзаком за плечами весело махал, прощаясь. Он помахал в ответ. Тренировка закончилась, и ученик растворился за дверью в темноте. Мальчишка сегодня слишком долго копался и уходил последним. После его ухода спортивный зал опустел.

Он по-доброму завидовал этому мальчишке. Дома его ждали: бабушка заботливо покормит его, мама со всей строгостью проверит уроки, а дедушка будет защищать от ее нравоучений. Они у него есть, они живы, они рядом.

И сейчас, сам того не понимая, этот мальчишка – самый счастливый человек.

На стуле с газетой в руках сидел охранник Павлович.

В этой спортивной секции он работал уже третий год и неизменно у дверей дежурил Павлович.

Павлович, как обычно, пожаловался на жизнь, погоду, на дороговизну и на то, что нынешние кроссворды довольно скучные.

Он, улыбаясь, пожелал Павловичу спокойного дежурства. Тот что-то пробурчал и скрылся за газетой.

За дверью встречали потоки свежего воздуха и лужи, растянувшиеся как ядовитые змеи – они извивались параллельно с бордюром. Где-то фонари гасли, где-то вспыхивали, привлекая ночных бабочек.

Черным уже было закрашено все небо. Поздний вечер, полуночь. Улица провожала на другую улицу, каждая была темнее и пустыннее предыдущей. Несколько угрюмых теней пронеслись мимо, съежившись под плащами. Поздняя осень во всей красе – холод и мрак, и это наводило еще большую тоску.

И все-таки он любил этот город. Вечную серость провинциальных городов - серый асфальт, серые дома, серые крыши - он не считал раздражающей. Серость, которая сводит с ума приезжих, была такой родной.

За неделю накопилось много дел. Он уже все распланировал. Самое главное – нужно было поговорить с другом, вразумить его. В голове крутились будущие планы, долгожданная встреча, уютный вечер у телевизора, друзья, работа, которая вне работы….

Посторонний шум вмешался в плавный ход его мыслей. Шаги: быстрые, но нерешительные, неловкие. Кто-то спешил.

Он решил не отвлекаться. Сколько таких бедолаг, работающих допоздна? И тоже спешат домой, и тоже жаждут встреч… И любящие семьи их ждут.

Еще один переулок, и, наконец, он попадет домой.

Мысли о прошлом, о семье опять заволокли его сознание.

И все-таки он тоже был счастливым человеком, как и тот мальчишка. У него была семья – друзья и ученики, которых он тренировал. У него есть мечта и цели, а значит, есть и будущее. Ах, как же прекрасен этот мир с ледяным ветром, разбегающимися под ногами лужицами, домами серого цвета, разбитым фонарем.

Чьи-то шаги становились громче, человек сокращал расстояние, навязчиво петляя сзади. Он был очень близко, наступал на пятки.

Непонятное движение чужой руки заставило его обернуться. Он улыбнулся, узнав догнавшего человека, и удивился этой встрече. Человека здесь быть не должно было. Он был в смятении.

Рябь воды в луже подсвечивал единственный фонарь где-то в конце переулка. По луже одиноко проплывал осенний лист.

Миг. Блеск серебристого ножа. Несколько резких движений: он замер и упал рядом с лужей. Вода стала бордово-алой, капли крови, словно паутинка, расплелись по листу. Ключи с брелоком, которые он уже приготовил, выпали из руки. Серебристый медвежонок, сжимающий крошечный ключ, утонул в луже. Один миг. Мир померк.

***

Утреннее небо затянула серая сплошная пелена: то ли последствия прошедшего дождя, то ли угроза будущего.

Он бежал. По мокрой дорожке, укрытой опавшими листьями, по ноябрьским улицам, по пустым переулкам.

Уже две недели он вставал задолго до рассвета и бегал до изнеможения, до появления первых сонных людей, бредущих на работу.

В голове то и дело маячили картинки из прошлого, из детства. Двор детского дома, яркие зеленые деревья до небес. Много ребят вокруг – играющих, бегающих, добрых, злых, дружелюбных, завистливых. И врагов, и друзей.

И однажды нашелся и друг, и враг.

Верный друг, протянувший руку в беде. Однажды его защитил маленький мальчик от взрослых, самодовольных подростков, намеревавшихся забрать игрушку у более слабого. Такой же маленький ребенок, не побоялся, не отвернулся. Тот мальчик всегда был хранителем справедливости, творцом доброты, олицетворением мудрости в мире злом и бездушном. Тот мальчик был человеком.

Мальчик вырос и остался верным другом и справедливым человеком, храбрым и смелым. Друг научил проявлять милосердие, радоваться и верить, ценить жизнь. Он всегда улыбался тем, кем дорожил. Отныне только с фотографий…

Память, как кинолента, показывала все больше, все дальше. Счастливые моменты с друзьями. Радости встреч, горечь разлук…

Горечь разлук особенно тяжело ему далась. Прошло две недели с того тяжелого и бессмысленного дня. Дня, когда мальчика, хранившего доброту в своем сердце, не стало. Его убили. Просто и несправедливо: ночь, улица, фонарь и нож вместо аптеки.

Человек убил его лучшего друга. Разве можно назвать его человеком? Вероятно, у него были причины, мотивы, обида или месть, или еще что-то… Или это было случайное столкновение. Но друга не было.

А враг был. Неизвестный, безликий. Враг скрывался под черным капюшоном и бродил где-то неподалеку. Он всегда был в темноте. Как любой самый опасный зверь, охотился ночью. Ночь – это всегда время зла. Как было написано в самой знаменитой книге Артура Конан Дойла: «…в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно…».

Прошло две недели. Ничего не изменилось. Боль все так же жгла изнутри. Отчаянно хотелось вынырнуть, словно из толщи воды, с самого дна океана.

Единственной мечтой было вернуться в прошлое и остаться там. Но время продолжало бежать быстрее, чем он. Как жаль, что часы останавливаются, а время - никогда.

Он добежал. Рассвет. Хотя небо оставалось пасмурным, тучи одна за другой шли в беспрерывном караване. От ночи не осталось следа. Любая тьма не вечна. Ночь одолел день.

Одна из бесчисленных туч разорвалась и рассыпалась сотней мелких капель. Первые капли дождя сегодня. Небо плакало уже две недели с самого утра и до позднего вечера. И никто не знал, как прогнать дожди, если они ни света, ни тьмы не боятся…

Послесловие. Не зарекайся, милый друг

Он был самым счастливым ребенком на свете. В его жизни не было перемен.

В понедельник он корпел над математикой, самый трудный день – самый первый день, как первый лист, еще пустой и такой бесконечный и недосягаемый. После уроков с радостью бежал не домой, а к друзьям. Во вторник ему приходилось вести младшую сестру, которую в семье по-свойски называли Люси, в музыкальную школу. И делал мальчишка это неохотно. Среда была посвящена уборке. В этот день брат с сестрой брали на себя все хозяйственные дела на себя, и, поскольку Люси была маленькой, дела, как правило, ложились на плечи старшего. В четверг он занимался английским пару часов. А потом допоздна проводил время в секции. И как же оно ему нравилось – это время! Он бы занимался два раза в неделю. И три. И все дни, которые предлагает календарь. Но секция была платной, и приходилось экономить, чтобы сестра тоже могла ходить… Вечера пятницы наполнены запахом фруктов, ароматом чая и шуршанием конфет. По субботам семья мальчишки ходила в гараж – ремонтировали, убирали, доставали еду из погреба. А по воскресеньям он разбирал груду домашних дел, которые накопились. Но это днем, а вечером вся его семья у искусственного камина, какой только возможен в квартире!, слушала, как Люси играет на скрипке.

Только эти дела занимали его, тягостные или радостные, нужные или пустяковые.

Перед вами – Матвей. Положительный герой, безусловно, с которым едва успели познакомиться и тут же расстались.

Его жизнь была счастливой, безоблачной. И то, что считалось проблемами, поистине было пылью, ничем. Но человек не додумывается до этого. Долгие годы он грызет себя, придумывая себе катастрофы, которых нет. Как жаль, что жизнь - такой жестокий учитель.

Многоэтажка стояла в очень оживленном районе. Здесь были и магазины, и сады, и школы. И храм музыки, который посещала Люси, был поблизости. Во все эти места Матвея отпускали одного без опаски. К удивлению, спортивных секций здесь, где собралось так много домов и детей, не было. Самая близкая была за две улицы, за большим серым, невзрачным зданием, вокруг которого в два ряда возвышался забор. То ли тюрьма, то ли больница. Пусто было и даже страшно. И, наверное, поэтому Матвея никогда не отпускали одного. А он сопротивлялся, ведь взрослый человек! А ходит под руку с родителями.

- Как это неудобно! – пожаловалась женщина.

- Что неудобно?

- Что время твоей секции перенесли.

- Почему?

- На работе не будут рады, что я ухожу так рано.

Они быстро шли вдоль улицы. Сын и мать.

- Ведь только по четвергам, – грустно вздохнул мальчик. – А хотелось бы чуть больше.

- Когда Люси станет хорошим музыкантом, она отблагодарит тебя за твою щедрость! Непременно.

Женщина спешила и подгоняла сына, которому хотелось рассматривать улицы, дома, вглядываться в окна, крутить головой по сторонам. К тому же он тащил тяжелую сумку с одеждой, и бежать просто не было сил.

- Ты что, не торопишься на свою секцию?

- А что в этом здании?

Невзрачное здание по-прежнему наводило страх и ужас, словно над ним висела туча размером с океан, когда над другими – светило солнце.

- Не знаю. Давай, живее.

И они бы так и прошли, не разгадав секрет старого здания. Но вдруг во двор, на площадку, где были качели и какие-то железные прутья, торчащие из-под земли и изображающие подобие детских аттракционов, выбежали дети. Разные. За ними вышли две тонкие, как тростинки, женщины с каменными лицами.

Раньше Матвей их никогда не видел.

- Это детский сад! Ты не знала? Поэтому наша Люси ходит в другой сад?

- Не приведи Бог нашей Люси оказаться здесь, – тихо ответила женщина. – Это детский дом.

- Что это?

- Здесь живут дети, у которых нет родителей.

- А разве так бывает?

- По-всякому бывает.

Она с грустью взглянула в сторону, где играли дети. Такие же точно дети, как и те, что были на свободе, не отгороженные высоким забором как клеткой. Мальчик заметил, что кроме грусти было еще что-то. Он этого чувства не знал. Пренебрежение. Вольно или невольно – оно вспыхивало в глазах всех, проходящих мимо.

Один из жителей детского дома, мальчишка чуть младше Матвея, потерял мяч. Выпустил его. Он попал в самый угол, ударился о забор и рухнул в колючие кусты.

- Я помогу ему, я дотянусь! – закричал Матвей и подошел ближе к забору. Он видел безуспешные попытки достать мяч.

- Нет, ему помогут, – мать резко одернула сына.

На миг взгляды двух мальчишек пересеклись. И они оба застыли. А потом мальчишка за забором все-таки справился с мячом и убежал.

- Уходим, опоздаешь.

- Почему нельзя помочь?

- С этими детьми нельзя играть. У них есть свои правила, они там…

Она замялась и не знала, как объяснить.

- Они в тюрьме? Они что-то натворили? Не слушались, да? Уроки не выполняли? За что их туда?

И самым страшным было, пожалуй, то, что ответа не было. Они там просто так. Невинные. Ничего не сделали такого, чтобы получить эту меру наказания.

- Пообещай, обходить это здание.

- Почему же я раньше их не встречал?

- Дети играют по графику. Ты просто не попадал.

- Они живут по графику?

- Есть вещи, которые тебе сложно понять. Мы все живем по правилам. У тебя есть расписание в школе?

- И все-таки, мне кажется, я свободен. А они нет.

Они ушли. И не опоздали. А глаза мальчишки надолго остались в памяти Матвея.

Все изменилось. За год.

В то утро сына не взяли за покупками. Он получил двойку. Математика! Столько стараний – и безрезультатно! И в качестве наказания его оставили дома читать учебник, решать задачи. А Люси взяли с собой, и это означало, что ей купят то, на что она ткнет пальцем. Конечно, мальчик расстроился. А за окном стояла непогода, и все же… Хотелось поехать.

То утро он будет вспоминать еще очень долго. Они все не возвращались и не возвращались. Под вечер страхи одолевали мальчика. Он сходил к соседке, попросил о помощи. Она позвонила кому-то и помрачнела. Тогда он расплакался впервые за всю жизнь.

А следующее утро перевернуло его мир. Он уехал из своей родной квартиры. Навсегда. Он стал заложником безликого дома. Невзрачного дома, в котором все жили по графику, в который он никогда не должен был попасть.

Не зарекайся, милый друг,

Сулят нам тысячи разлук,

Злые ветры….

Глава 2. Командировка

Солнце светило ярко и ослепительно, его мягкие и нежные лучи проникали сквозь окна, разливались по стенам офиса, щекотали цветы в тесных горшках. Солнце ноября. Оно уже не приносило тепла, а только свет, рассеивающийся по углам планеты.

Лика быстро шла, прижимая папку к себе. Она работала несколько ночей: редактировала, писала, исправляла. Тетрадь, две ручки, упаковка черного чая с бергамотом стали жертвами ее творчества.

Но Лика любила свою работу, свою профессию – любила писать по ночам.

А теперь ей хотелось показать, поскорее отдать эти статьи, выпустить их в свет.

Лика проходила мимо зеркала в красивой золотой раме, которое давным-давно установили недалеко от кабинета шефа. Для его самолюбования, конечно.

Неосознанно она обернулась и посмотрела в отражение. Почти ангел смотрел на нее с другой стороны: глаза – голубые, чистые, большие, кожа такая светлая, незапятнанная массивным слоем косметики.

Лика поправила прядь русых с золотыми переливами волос, стряхнула с широких рукавов вязаного свитера несколько пылинок и пошла дальше.

Дверь в кабинет главного редактора Марка была стеклянной, поэтому в нее никто не стучался. Все видели, есть ли начальник на месте, занят ли, работает или очаровывает очередную.

Очередная нависла над Марком: высокая красивая блондинка в переливающемся платье-мини. Она была так близка к нему, что ее длинные светлые волосы заслоняли их лица. Блондинка весело смеялась над его шутками.

Увлеченные разговором, они не заметили, как Лика вошла, подошла ближе и положила папку на стол. Идиллия рассыпалась.

Марк подскочил, он был слегка растерян. Девушка плавно отстранилась, ослепительно улыбаясь. Появление Лики ее ничуть не смутило.

Она была очень молодой и очень глупой, неспособной к мышлению. Таких девиц здесь было много, и каждый раз ревность острой стрелой пронзала Лику.

- Марк Владиславович, я оставлю вам свой номер? Для сотрудничества, – сладко промурлыкала девушка. Она оставила свою визитку и гордо прошла мимо Лики.

- Конечно, Лилия Степановна. Мы это еще обсудим, – Марк прокашлялся.

- Просто Лиличка, - она подмигнула Марку.

Лиличка выплыла из кабинета после дюжины извинений Марка.

- Ты не вовремя. Мы обсуждали... Важные шаги по развитию журнала. – Марк, застигнутый врасплох, решил принять тактику нападения. – Она наш деловой партнер.

Он добавил, что врываться в кабинет – тон дурной. В кабинете дела первейшей важности решаются.

- Все наши партнеры устраиваются на твоем столе? Для прочности сотрудничества, я так понимаю? – съязвила Лика.

Марк присел на край своего стола, Лика устроилась в кресле напротив. Он вздохнул и посмотрел на Лику грустно: перед ней надо объясниться.

- Твоя ревность абсолютно неуместна. Эта девушка – дочь владельца крупной компании. Она могла познакомить меня с нужными людьми. А ты сорвала наши переговоры.

- Мне кажется, это свидание, а не переговоры.

Марк очаровательно улыбнулся. Он заверил, что все, что было в стенах кабинета – исключительно для общего дела, для успеха и процветания журнала, для их совместной мечты.

- Ты так говоришь, потому что не думаешь о судьбе журнала, – заявил он. – А я бьюсь изо всех сил, чтоб наш журнал из неизвестного и перспективного стал модным и популярным. Чтобы нас читали, чтоб о нас говорили, хвалили.

- Я не думаю о журнале. Я работаю.

Марк встал, подошел к Лике и обнял ее за плечи.

Быть вежливым и виноватым перед Ликой его вынуждали долгие, тягучие, бесперспективные отношения с ней. Они познакомились во время учебы. У него имелся серенький журнальчик, глотавший глупые сплетни о тех, о ком никто не знает. У Лики был талант писать и много идей. Именно она придумала концепцию журнала. Журнал стал более известным. Марк вошел в круг тех, кто входит в круг богатых и знаменитых. А Лика так и осталась за его спиной.

Лика выслушала монолог Марка о необходимости сотрудничества любыми путями с такими красавицами, как Лилия, и рассказала о своей работе – не такой занимательной, как сотрудничество, но первостепенной для журнала.

- Лика, у тебя много работы. Поэтому ты срываешься. Нужно расслабиться.

Марк понял, что Лика помешает ему завоевать сердце Лили – красивой и наивной. Ревность Лики и ее острые фразы могли нарушить его личные планы.

У него был свой козырь: длительная поездка в глушь – беспросветную и забытую. Она предназначалась лентяю Жорику, но чего не сделаешь ради большой любви и маленьких страстей.

- Решено! – воскликнул он. – Ты поедешь в Витево (название выдумано автором). В командировку. Чудесный городок, вдали от суеты…

Лика удивленно подняла глаза.

- А Жорик?

- Вместо Жорика. Отдохнешь, погуляешь, посмотришь мир.

- Ты в ссылку меня отправляешь? – догадалась Лика.

- Ну что ты, - отмахнулся Марк. – Возьмешь интервью у местного олигарха, споешь ему оду. Торжественную.

Он весело засмеялся. Писать там было о чем: о спортзалах и школах, о магазинах, о благочестивом покровителе города – Викторе Леопольдовиче.

Марк уверял Лику, что командировка – это прекрасная возможность показать свой профессионализм.

- Если я ему спою, все, что напишут о нашем журнале – некролог.

- Уже шутишь!

- А ты? Шутишь?

Марк посерьезнел.

- Лика, это мой приказ как главного редактора. Тебе нужно успокоиться, подумать. Твоя ревность – угроза нашему журналу и отношениям нашим тоже…

Лика понимала, что командировка была придумана Марком для того, чтобы она не мешала налаживать сотрудничество с Лиличкой.

Она встала.

- Разве они есть? Отношения…

- Конечно!

- Ты поедешь с нами к тете Лиде?

- Лика, - Марк вздохнул. Он так не любил эти поездки. Ее брат вечно допытывался, когда молодой человек женится на Лике, а он не считал нужным связывать себя этими оковами. – Много дел.

Лика молча кивнула и подошла к двери.

- Жду тебя! С чистой головой и выполненным заданием. Вернешься совсем другой Ликой.

Марк выпроводил Лику и захлопнул дверь, радуясь, что все так прекрасно складывается.

Всеми административно-управленческими и организационными делами в журнале руководила Елисея Павловна – чудесная, умная женщина с острым чувством юмора и колким языком. Ее уважали, беспрекословно слушали и немного побаивались.

Она всегда была в белоснежном сверху, черном снизу, как символ строгости и порядка. И лишь нежные шарфы, прикрывающие шею, слегка разбавляли этот школьный стиль. Ее волосы непонятного цвета – черного или баклажанного, с отметинами седины, - были всегда собраны в тугой пучок так, что ни одна волосинка не выбивалась.

Елисея Павловна поливала цветы в горшках. Все два подоконника в ее кабинете были заставлены горшками с растениями: высокими и низкими, густыми, как заросли в джунглях, и одинокими, как кактусы. Одни растения были с сочно-зелеными листьями с желтыми прорезями, другие – с темными, почти черными. Редко-редко в этой зеленой феерии встречались яркие цветы, оттеняющие зелень.

Она обернулась, услышав стук двери.

- Лика? Проходите.

В этот кабинет все входили, только предварительно постучав. Лика вошла и села в одно из кресел. В этом кабинете было много старомодных кресел, которые окружали такой же старомодный дубовый стол. Здесь проводилось большинство планерок, совещаний, и просто Елисея Павловна любила кого-то вызвать и отчитать. Марк часто растворялся в череде серых будней и передавал все руководящие полномочия этой женщине.

- Мне позвонил Марк и все сказал. Я вас проинструктирую.

Она отставила лейку и вернулась к своему столу, на котором царил идеальный порядок. Она взяла одну из папок и открыла ее.

- Если честно, я очень удивилась этому решению, – призналась Елисея Павловна.

«А как я удивилась!» – подумала Лика, но промолчала.

Елисея Павловна посмотрела поверх своих очков на Лику и заметила, что она расстроена. Причина была очевидна - Марк. Елисея Павловна всегда была против служебных романов. Не отдавая явного предпочтения ни Марку, ни Лике, она все же считала, что девочка достойна большего, чем этот любитель женщин, о похождениях которого знали все.

- Жорик был утвержден для этой командировки, – продолжила она.

- Он теперь будет злиться на меня? – спросила Лика.

Жорик был одним из рядовых журналистов, которому мало что доверяли. Он писал о гороскопах, ездил на ярмарку меда, отвечал на письма читателей. Для журнала больше был ценен его бесспорный талант в компьютерной сфере: он был гением техники.

- Не думаю, – строгий взгляд Елисеи Павловны растаял, она усмехнулась. – Наш Жорик – лентяй. Меня всегда поражало: как он очутился среди журналистов, среди творцов, мыслителей, филологов, корифеев прозы…

Да, она посвятила литературе больше сорока лет.… Прочла все, что было на полках, отредактировала тысячи текстов. В более юные годы имела возможность встречаться с именитыми авторами.

Слушая ее рассказы, Лике часто казалось, что она встречалась с авторами не только советской эпохи, но и предыдущей.

- Вы высоко оцениваете наш журнал.

- При чем здесь журнал? – Елисея Павловна не признавала современные журналы как продукт творчества. Есть только книги. Но издательство, которому она отдала молодые годы жизни и саму душу, закрыли. Ей пришлось довольствоваться малым – журналом, перебирающим слухами и переваривающим чужие истории.

- А Жорика переманили?

- Его рассказы напечатали в популярном Интернет-издании, - пояснила она с негодованием. – Просто плевок в душу филолога. То есть в мою. Я бы его дальше парадной филфака не пустила бы!

Поправив газовый нежно-голубой шарф на шее, завязанный в детский бант, она принялась изучать содержимое папки, которую держала в руках.

- Что там с командировкой? – напомнила Лика. – Гостиница в стиле рококо?

Елисея Павловна всегда говорила фразу «в стиле рококо», когда речь шла о чем-то несуразном, неправильном, абсурдном. Например, когда в статье было слишком много запятых или одинаковых слов, или бессмысленных художественных приемов. Видимо, не любила она рококо.