Рассказы озера Леман

Больше за время ужина не было не произнесено ни слова. Да он и не хотел отвлекать девушку от еды, которая поглотила ее целиком. Если сначала она еще пыталась делать вид, что ест лишь за компанию, то очень быстро перестала его стесняться. Глядя на нее, Алекс вдруг вспомнил совершенно забытое, как ему казалось, русское выражение, которому его научил дед: уплетать за обе щеки. Было такое впечатление, что девушка изголодалась. «Странно, только что рыдала, наверняка, из-за несостоявшегося свидания, но это не отбило у нее аппетита. Да, вот она изменчивая женская натура», – с невольным осуждением подумал он.

Когда они вышли из кафе, было уже совсем темно. Алекс направился к парковке. Девушка шла рядом, но как-то неуверенно. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, она приехала с другом, поссорилась с ним, тот уехал, бросив ее одну, и теперь она не знает, как отсюда выбраться. Оттого и сидела на берегу такая расстроенная. Правда, он тут же отбросил эту версию как маловероятную. Надо быть уж совсем негодяем, чтобы бросить вот так свою девушку одну и уехать.

– Я с удовольствием вас подвезу, – предложил он, подходя к своей машине.

Алека остановилась, посмотрела на него внимательно. Потом как-то странно улыбнулась и кивнула головой.

– Вы где живете? В Женеве? Куда вас отвезти? – спросил Алекс, когда они выехали на шоссе.

– А нигде, – в ее голосе слышался явный вызов.

– Как нигде? Не в Женеве?

– Нигде! Я, кажется, ясно сказала! Вот сегодня рассчитываю у вас переночевать, – резко ответил Алека.

– У меня? – растерялся Алекс.

– Да, а что нельзя? У вас семья или как?

– Нет, я один живу…

– Я так и подумала. Так в чем же проблема? Ты меня поил, кормил, – перешла Алека вдруг на «ты», – давай и дальше занимайся благотворительностью. Да не бойся, за мной дело не станет…

Последнюю фразу девушка произнесла с какой-то деланой улыбкой и совершенно фальшивым, так не идущим к ее страдальческим глазам голосом. Алекс еще больше растерялся. Что делать?

Встретив девушку на пляже и пригласив ее в кафе, он делал все не задумываясь. Каждое последующее действие естественным образом вытекало из предыдущего. Но сейчас ситуация поменялась. Все то, что на пляже выглядело небольшим довольно забавным приключением, грозило превратиться в нечто большее, явно совсем ему ненужное. Происходившее начинало раздражать его, тем более, что пора было принимать решение.

Везти ее домой? Не бросать же ее одну ночью на обочине загородной и пустынной дороги. Всего полчаса назад, предположив такое, он сам назвал подобный поступок подлостью. Ну что же, ничего страшного. Переночует, комнат у него достаточно. А завтра отвезет ее, куда скажет. Наверняка она где-то живет, просто сегодня почему-то не хочет туда возвращаться.

Приняв решение, он больше не колебался. Вскоре они были в Женжене. Молча вошли в дом. Алекс отвел девушку в бывшую спальню Марты, дал комплект постельного белья, показал, где ванная, пожелал спокойной ночи и пошел к себе. Ему хотелось побыстрее очутиться вновь одному, успокоиться. Он покормил Барди, подлил кошке молока в миску и лег. Но спать не хотелось. Он так привык быть в доме один, что присутствие постороннего не давало расслабиться. Он поневоле прислушивался к тому, что происходило там, за стеной.

Алека сидела на кровати в раздумье. Решимость, пришедшая к ней, когда они вышли из кафе, таяла на глазах. Неужели начинать все сначала? Ведь от этого она бежала из Парижа. Ну а какой выход? Она уже две недели в Женеве, и что? На работу никто не берет. Вот и в этой захудалой деревушке – опять прокол. Пообещали, а не взяли. Да и кто возьмет? У нее же никаких документов. Паспорт остался у Зденко. А без документов – ни работы, ни жилья. А деньги все вышли, хорошо хоть что-то смогла тогда с собой прихватить.

Господи, как же повезло, что удалось вырваться из этого ада, пока ее окончательно не сломали и не довели до состояния, когда уже все равно. Как? Ну, они нашли бы способ. Кого не удается деньгами соблазнить, того угрозами и побоями ломают. А еще проще на иглу посадить.

Она до конца верила, что Зденко с ней так не поступит. Неужели он таким и раньше был? Она столько лет его знала. Конечно, ему всегда нравилось верховодить. И деньги любил. Но чтобы до такой степени… Нет, просто когда случаются такие трагедии, как у них в Косово, ни для кого это даром не проходит. Люди страдают. И страдания их меняют. Кто-то человечнее, добрее становится. А большинство, как это ни печально, звереет. Как Зденко. А ведь она этого сразу и не заметила. Почувствовала, что он жестче стал, замкнулся еще больше, но решила, что это естественно в той ситуации. Даже жалела его еще сильнее. Ведь у него одного из первых в Джаковице албанцы дом сожгли. И брат его старший тогда исчез. Все думали, что его убили, и переживали за Зденко. Он ведь один остался. Их родители давно погибли, разбились на машине, возвращаясь с моря. Так что они оба сироты. Может, поэтому они еще со Зденко и сошлись.

Когда он ей предложил уехать за границу, она обрадовалась, дура. Так он ей все расписал. Едем в Париж. Язык не проблема, ты его знаешь. Там есть друзья. Они давно в Париже живут, документы сделают. И работу помогут найти. Все у него было продумано и организовано. Она поедет не с ним, а с группой из трех девушек. Якобы, на гастроли, ансамбль танцевальный. Так вернее. Их даже обучили на скорую руку нескольким танцам. Они еще веселились во время репетиций, идиотки. Смешно им, видите ли, было. Да, посмеялись они потом в Париже. Так посмеялись над своей глупостью, что все глаза выплакали. Но деваться было уже некуда. Документы у них сразу же отобрали, якобы, для оформления новых, французских. Потом отвезли куда-то за город, поселили в доме, из которого до ближайшей дороги топать и топать. Ну, и начали обрабатывать…

Ей все-таки не так тяжело было. Зденко поначалу ее только сам пользовал, ну и еще с братом делился. Брат его, Иван, оказывается, давно уже в Париж перебрался и весь это бизнес по вывозу девушек из Косово наладил. Он в Париже, а Зденко в Джаковице. Так на пару и работали. Ну, конечно, не без подручных. Здорово у них там все было организовано, ничего не скажешь. Девушек они так вымуштровали, что все были как шелковые. А что, интересное сравнение. Шелковый бизнес. Девушки в роли шелкопрядов. Главная сложность – найти и завезти. А потом сиди и присматривай, как они для тебя шелковую нить прядут. Скорее даже золотую, судя по тому, как шикарно жил Зденко со своим братом на вилле под Парижем.

Именно там Алека случайно услышала разговор, который и заставил ее бежать. Она готовила обед на кухне, и ей понадобилось что-то спросить у Зденко. Уже подходя к гостиной, услышала, что братья говорят на повышенных тонах. Хотела было уйти, как вдруг услышала свое имя.

– Ты долго еще собираешься Алеку при себе держать? Сколько можно! Не надоело? Девок других, что ли, не хватает? – Иван, старший брат, был явно раздражен.

– А тебе что, бабла мало? Тебе надо и ее на панель пустить? – Зденко, вроде бы, возмущался, но голос его звучал не очень убедительно.

– И не в деньгах дело. Ты что, не видишь, каким она зверем смотрит. Того и гляди укусит. А еще хуже – сбежит и донесет куда надо. А уж она-то немало чего знает.

– Да никуда она не сбежит. Любит она меня.

– Как был ты придурком, так и остался. Любит она его. Может и любила. А теперь, когда здесь всего насмотрелась… Ты что, совсем идиот? Ты думаешь, французы тебе спасибо скажут, если узнают, каких танцовщиц и певичек ты из Косово поставляешь?

– Ну, хорошо, хорошо, я согласен, делай как знаешь. Только чтобы я ее больше не видел. Отправь ее куда-нибудь. Пусть это будет не в Париже.

– Ладно, подумаю. Вчера мне Богдан звонил, у них там в Марселе девиц не хватает. Уступлю ему, пожалуй, твою красотку. Богдан ее быстро приструнит. Вот где бизнес так бизнес. Портовый город. Матросов полно…

Из гостиной раздался гогот. Алеке пришлось закрыть рот рукой, чтобы удержать поневоле вырвавшийся вскрик. Хорошо, что братья смеялись. А то бы услышали, не дай бог. Чем бы это все кончилось… А так она успела вернуться на кухню, собраться с силами. Что-то, конечно, братья все-таки заметили. Да и не такая она актриса, чтобы суметь веселиться как ни в чем не бывало. Попробуй делать вид, что ничего не случилось, когда ненависть к ним просто перехватывала горло, не давала вздохнуть.

– Ты чего такая сердитая, – внимательно посмотрев на нее, спросил Зденко.

– Да не сердитая, а голова с утра болит, – удалось выдавить ей из себя.

– Устала ты. Поедешь на днях в Марсель, отдохнуть тебе надо. Я все устрою, – и он взглянул на Ивана, который улыбнулся ему одобрительно.

Вот во время этой поездки в Марсель она и сбежала. На какой-то станции, когда парень, которого приставили ее сопровождать, отлучился, чтобы купить сигарет, рванула из вагона. Подбежав к зданию вокзала, поняла, что выход в город для нее закрыт. Ее провожатый как раз там расплачивался у киоска за сигареты, он увидел бы ее. Единственное, что ей оставалось – это вскочить в поезд, стоящий у перрона с другой стороны. Поезд, как выяснилось, шел в Женеву…

И что теперь? Делать то, от чего она сбежала. Ублажать этого швейцарского старика. Конечно, это лучше, чем обслуживать матросов в марсельском порту. А другой выход есть? Опять завтра оказаться на улице, а дальше что? Ну, положим, ей повезет, и она раздобудет денег на проезд до Косово. Доберется до Джаковицы. Ну, и что ее ждет там? Дом родительский она продала перед отъездом. Документами обзавестись – тоже проблема.

Алека вспомнила свою предотъездную эпопею. Собираясь в Париж, она решила восстановить утерянное свидетельство о рождении. Казалось бы, чего проще? Пойди в церковь, где тебя когда-то крестили, найди книгу регистрации и получи справку. Но не тут-то было. Книги албанцы сожгли. Подумали и решили – чего мелочиться: сожгли и церковь. А потом, чтобы уж совсем невозможно было доказать, что здесь издавна жили сербы, уничтожили на кладбище и все сербские могилы. Вот и получилось, что следов ее самой и ее родных в Джаковице не осталось. А была когда-то известная семья. Ее дед был очень уважаемым человеком в городе. Его несколько лет мэром выбирали. Улица была названа его именем. Но название улицы давно изменили. Если кто будет лет этак через сто писать историю Джаковицы, то, пожалуй, напишет, что там испокон веков только албанцы и жили. Чужая она теперь на своей родине, не более желанная визитерша, чем здесь, в Швейцарии.

Что же ей остается? Надеяться на чудо? Но сегодня ей и так крупно повезло. Встретила этого старика. В Женеве никто ни на кого внимания не обращает. Все замкнутые, холодные. Как и сам город, а вернее снежные вершины, которые его окружают. А старик, по всему видно, добрый. И внешне ничего. К тому же кровь в нем есть славянская, родная. И живет один. Чего ей еще надо? Может, он приютит на время, а там видно будет. Алека вздохнула, а потом собралась с силами, встала с постели и пошла в соседнюю комнату.

Когда она вошла, ей показалось, что старик спит. Во всяком случае, он не пошевелился. Но лишь она приблизилась к кровати, он резко приподнялся.

– Вам что-то надо?

Алека, ничего не отвечая, медленно стала раздеваться.

– Вы что? – голос звучал испуганно.

– Ну как же! Скажи еще, что ты меня к себе просто так притащил! – нарочито грубо ответила Алека.

– Не надо! Идите, пожалуйста, к себе. Я вас очень прошу. Ничего этого не надо.

Войдя в свою комнату, Алека с силой захлопнула за собой дверь. Ничего себе! Да он выгнал ее! И чего он о себе воображает. Нужен он ей, как же! Хотела ему же услужить, а ее выгнали как собаку. Собака… Он ведь сам похож на собаку. На свою. Когда она увидела их на берегу озера – большую худую лохматую колли и старика – ее сразу поразило, как они похожи. Старик тоже высокий, худой, костистый, с вытянутым, очень узким лицом, вдоль которого свисают седые вьющиеся волосы. Хотя не такой уж он и старик. Просто немного горбится и лицо какое-то нерадостное. Это его и старит. А потом, он только кажется суровым. Когда там, на пляже, она заплакала и он приобнял ее, ей так хорошо стало, спокойно. Ладно, будь что будет, пусть он ее опять выгонит, но она здесь сидеть одна не может.

Когда Алека опять зашла к нему в комнату, Алекс сделал вид, что спит. Девушка тихо постояла около кровати. Сначала он услышал, как она раздевается. Потом почувствовал, как скрипнул матрас, а затем ощутил за своей спиной тепло чужого тела. Алекс напрягся, но девушка лишь придвинулась чуть-чуть поближе и замерла. Так они и лежали довольно долго, напряженные и прислушивающиеся друг к другу. Но постепенно напряжение исчезло, стало легко и уютно. Потом Алекс, услышав ее ровное дыхание, понял, что Алека заснула. А он еще долго лежал, прислушиваясь к тишине, наполненной ее тихими вздохами, и ни о чем не думал. Под утро заснул и он.

С тех пор так и повелось. Утром они что-то делали по дому, ездили вместе за продуктами. Днем много гуляли. Дом Алекса был одним из последних на улице, которая вела прямо на поля за Женженом. Они проходили мимо соседней виллы, на воротах которой ее владельцы почему-то посадили большого, почти в натуральную величину, муравьеда, сделанного из металла. Этот муравьед очень нравился Алеке, она всегда подходила и гладила его по черному, отполированному до блеска панцирю. Потом они еще немного шли по улице и выходили к ферме. Там их всегда встречала огромная лохматая собака, больше похожая на снежного человека, каким его изображают в детских книгах.

На лугу перед фермой важно прогуливались три ламы. Они прекрасно чувствовали себя в компании лошадей, разведением которых занимался хозяин. Когда-то он поехал по делам в Перу – надеялся отыскать там какую-то особую породу лошадей. Лошадей он действительно купил там редчайшей породы – перуанских пасо. Но заодно прихватил и жену – коренастую черноволосую круглолицую женщину, удивительно молчаливую и работящую. Она прожила в Женжене уже много лет, но все еще очень скучала по родине. Наверное, поэтому муж и привез ей в подарок из Перу нескольких лам, которые стали местной достопримечательностью. Иногда Алекс и Алека заходили на ферму. Алекс выпивал рюмочку вина с хозяином, а Алека шла покормить лам, которые стали совсем ручными и брали еду прямо из рук.

Алекс по-прежнему часто заходил в музей Женжена, где находилась знаменитая коллекция произведений ар-нуво Нейманов. Он столько лет там проработал, что это старинное поместье стало его вторым домом. Алека также полюбила там бывать. Алекс с наслаждением рассказывал ей историю каждой вазы.

Он показал ей и картину Мунка «Мадонна». Когда-то эта работа вызвала настоящий скандал. Критики писали, что Мунк показал женщину в момент пика чувственных наслаждений. И назвать это «Мадонной»! Да это же глумление над христианскими ценностями!

Алексу же всегда казалось: женщина изображена здесь не в миг наслаждения, а в момент прощания с жизнью. На многих картинах Мунка любовь и страдание, а порой и смерть, идут рука об руку. Сам Мунк, отбиваясь от негодовавшей публики, писал, что любовь – это божественное чувство, поэтому каждая влюбленная женщина – Мадонна. И не просто Мадонна, а Мадонна Страдающая. Почему? Любовь – это источник и новой жизни. А в момент зарождения жизни женщина олицетворяет святость мира и его страдания и страхи.

Теперь Алексу уже не казалось, что Алека похожа на женщину с картины Мунка. Она все чаще улыбалась, это преображало ее лицо, делало его еще более молодым, почти совсем детским. Да и радоваться она умела всему, как ребенок, – хорошей погоде, вкусным круассанам, новой розе в саду, вылезшей утром из бутона, упавшему с дерева красно-оранжевому листу клена.

Наступавшая осень дарила им неповторимые по красочности пейзажи. Чаще всего они просто садились на скамеечку, стоявшую за полем с пожухлыми подсолнухами, которые уже не поворачивали почерневшие головки к солнцу. Оттуда открывался чудесный вид на городок, почти весь укрытый кронами огромных столетних развесистых лип. Весной их медовый запах наполнял весь город, а сейчас их кроны цвета расплавленного золота, сверкавшие под лучами все еще щедрого солнца, придавали пейзажу неповторимое очарование. А за липами виднелось озеро и цепочка гор за ним. В ясные дни была прекрасно видна и снежная громада Монблана.

Иногда они ездили проветриться в Женеву, но никогда долго там не задерживалась. Вечерами читали, смотрели телевизор.

А ночью она приходила к нему и ложилась рядом. Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось, и вскоре они уже засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Но обычно Алекс долго не мог заснуть, но не потому, что испытывал возбуждение, как это случалось раньше, когда он оказывался в постели с женщиной. Нет, просто каждая клеточка его тела от соприкосновения с ее кожей ощущала тепло, негу и, пожалуй, радость. Может ли тело радоваться? Наверное, нет. Возможно, это радовалась его душа, но ощущал он это кожей. Только сейчас он понял смысл выражения, которое всегда казалось ему очень странным: «Avoir quelqu’un dans le peau»1. «Интересно, а как же это выражение переводится на русский? – подумал Алекс. – Вроде бы ничего похожего нет. Въелась в кожу? Так не говорят. Есть только что-то про печенку. По-моему, въесться в печенку? Но это ведь означает что-то плохое. Надоел человек, что ли. Надо будет посмотреть в словаре». Подумав, он решил, что переводить французское выражение надо так: запала в душу. Правда, при чем здесь душа? Но чего удивляться. У русских душа всегда при чем. Без нее ни шагу. И не только они сами в это верят, но и других убедили в том же. Не случайно даже иностранцы, говоря о русских, вечно вздыхают: «Ах, эта загадочная русская душа!»

А что же его душа? Она была полна нежности и счастья. Алекс и не помнил, когда еще он был так счастлив, как в эти минуты, слагавшиеся в часы, в дни, в недели. Вновь и вновь он пытался понять, а был ли он когда-либо счастлив с женщиной? И не мог ответить утвердительно на этот вопрос. Алекс точно знал, что был счастлив, когда работал. Он даже не воспринимал это как работу. Сам процесс создания ваз всегда делал его счастливым. Как это ни банально звучит, он жил работой. Хотя почему банально. Не так уж много людей могут похвастаться тем, что живут на работе, а не пережидают часы, которые вынуждены там проводить. Да, это редкость и большое счастье. И, наверное, справедливо, что у него не было другого – счастья любить и быть любимым. Слишком много было бы для одного. А что же с ним происходит сейчас? Разве он любит Алеку или она его? С Алекой все понятно. Она просто устала от нелюбви, страха, несчастий, чуть-чуть успокоилась и пригрелась около него. Что же нашел в ней он? Разве это можно объяснить? Скорее всего нет. А если попытаться? Какая-то химия. Последнее время об этом много писали. О притяжении и отталкивании магнитных полей людей. О совпадении или несовпадении химических компонентов…

Насчет загадок химии он и сам может порассказать немало. Сколько раз бывало, начинаешь окрашивать стекло, сделаешь все по науке, а выходит не стекло, а скучная серая глина. А иногда вдруг случайно добавишь что-то – и вдруг все ожило, заиграло, засветилось. Сам стоишь и удивляешься – надо же, как здорово получилось!

Наверное, нечто похожее случается и у людей. Вот ведь с Мартой они прожили вместе столько лет, а чуда так и не произошло. Когда-то он, наверное, любил ее. Наверное… Странно, разве он сомневается в этом? Нет, конечно. Но это было так давно, что осталось только в памяти ума, но не в памяти сердца. Его пленило в ней то, что в молодости она светилась и переливалась всеми оттенками белого: белокурые волосы, кожа цвета чайной розы, нежная розоватость губ. Даже глаза, будто лишенные зрачков, смотрелись как две огромных отливающих серым жемчужины. Она вся была похожа на стеклянную статуэтку, но сделанную не из хрупкого и прозрачного хрусталя, который ему никогда не нравился, а из матово-перламутрового стекла Лалика, так восхищавшего его тогда. Но она была и холодна, как это стекло. Их так называемая супружеская жизнь была удовлетворением изредка возникавшей физической потребности и сводилась к пятиминутному сеансу быстрых соприкосновений двух скорее отталкивающих, чем притягивающих друг друга тел. Да и то происходило это раз в месяц, не чаще.

С Алекой все по-другому. Иногда они лежали, обнявшись, часами. И не спали, а разговаривали о чем-то. Или просто молчали. Отогревали друг друга. Он – ее замерзшее от невзгод тело и уставшую от несчастий душу. А ей удалось разморозить его сердце. В ней столько тепла и жизненной силы, что небольшая их часть перелилась в его сердце и разбудила его. Конечно, так оно и есть. Ведь в свою работу он вкладывал душу и ум. Но сердце его никогда ничем и никем не было затронуто. Даже дети были ему в общем-то безразличны. Он умудрился не заметить, как они выросли и разъехались кто куда. Теперь от них лишь приходили открытки на Рождество и Пасху.

Он очень удивился, когда однажды понял, что она пробудила не только его сердце. Почувствовал себя страшно неловко и резко отодвинулся. Побоялся испугать и оттолкнуть ее. Но Алека уже догадалась, что произошло, прижалась к нему и начала ласкать его. Он пытался остановить ее, но она просто закрыла его рот поцелуем. Первый поцелуй в его жизни, от которого так сладко напряглось все тело и закружилась голова, что уже не хотелось ни о чем думать.

На следующий день она предложила ему поехать в Женеву. Они несколько раз выбирались туда вместе. Но он побоялся растерять в городской толпе и суете то удивительное чувство, которое поселилось в его душе. И потом ему казалось, что он просто светится от радости, и это невозможно не заметить. А в его возрасте такое свечение просто неприлично. И еще ему хотелось побыть наедине со своим счастьем, похолить его и полелеять. Вот и отпустил ее одну, правда, очень неохотно…

Вернулась она домой очень скоро, и он сразу же понял: что-то произошло. Но попытался сделать вид, что не заметил ее необычного возбуждения, и не стал ни о чем расспрашивать. Она сама заговорила об этом.

– Я встретила в городе Анну.

– А кто это?

– Девушка из Косово. Она работает на Зденко и его брата. Раньше – в Париже, а теперь вот в Женеве. Рассказала, что Зденко меня повсюду ищет и страшно зол на меня.

– Ну и что? Что из того, что она тебя встретила? Ты же ей не сказала, где ты живешь?

– Нет, но все равно. Это конец, – на лице Алеки вновь появилось то выражение страха, которое так поразило его тогда на пляже в Таннэ.

– Зачем пугаться раньше времени. Это же твоя знакомая. Разве она плохо к тебе относится? Почему ты считаешь, что Анна расскажет Зденко о тебе?

– Анна всегда меня ненавидела и не скрывала этого. Завидовала тому, что я со Зденко. Она мечтала занять мое место, он ей очень нравился. Так что у нее теперь прямой шанс со мной расквитаться, – от волнения Алека говорила с трудом, и он едва разбирал ее речь.

– Это еще ничего не значит. Ведь она не знает, где ты живешь. Надеюсь, после встречи с этой своей знакомой ты была внимательна? Она за тобой не могла проследить?

– Не знаю…

– А как ты добралась до вокзала? На автобусе?

– Нет, я была недалеко от вокзала, пешком дошла. А что, неправильно?

– Да нет, ничего страшного… А на вокзале ты ее не видела?

– Я не знаю… Как ты не понимаешь, я была так расстроена и напугана, что думала лишь об одном – быстрее добраться домой. Боже мой, какая же я дура! Ты думаешь, она следила за мной?

– Да нет, успокойся. Вряд ли… Это не так просто. Ты бы ее заметила. А потом, для нее главное – это доложить Зденко или его подручным, показать, как она ему предана. А заниматься слежкой – это уж не ее дело.

Алека успокоилась, и больше за весь день о происшествии не было сказано ни слова. После ужина Алекс сказал, что хочет написать пару писем, и отправился в свой кабинет. Надо было обдумать ситуацию. Хотя он и успокоил Алеку, ему самому было ясно, что нельзя исключать и худшего варианта: Анна проследила за подругой. Если ей действительно не терпелось выслужиться перед Зденко, то в голову вполне могла прийти такая мысль. И сделать это было нетрудно: дойти следом за Алекой до вокзала, сесть на тот же поезд и посмотреть, где выйдет Алека. А найти ее в Женжене совсем не сложно, городок маленький, и все на виду. Тем более, что народ давно уже насчет них языки чешет. Следовало что-то предпринять. И срочно. Решение пришло довольно быстро.

Весь следующий день ушел на подготовку задуманного: надо было дозвониться до Франца и договориться обо всем. Его не пришлось долго уговаривать. Слишком многим он был обязан Алексу. Франц пришел к нему в подмастерья совсем мальчишкой. И всем, чему он научился и чего достиг, он был обязан старшему другу.

Было решено, что Франц приедет за Алекой завтра же – нечего рисковать и откладывать. Франц теперь жил в своем родном городе на юге Баварии. Езды от его городишка до Алекса всего-то часа четыре, от силы пять. Через границу он Алеку перевезет, в этом можно не сомневаться, теперь на границе между Швейцарией и Германией редко где проверяют документы. А потом Франц обещал сделать ей вид на жительство. И ему можно верить. Его старый приятель никогда не любил слов на ветер бросать. К тому же у него полгорода родни. Его семья там испокон веков живет.