Рассказы озера Леман

Вечером Алекс обо всем рассказал Алеке. Сначала она и слышать не хотела, чтобы без него ехать в Германию к незнакомым людям. Но он убедил ее, что ему нельзя уезжать. Во-первых, так он сможет узнать, разыскивает ли ее кто-то или нет. Во-вторых, если ее разыскивают, а они уедут оба, то легче будет узнать, куда они отправились, так как Алекса в этих местах все знают и он не сможет уехать незамеченным. Они договорились: если все будет в порядке и их тревога окажется ложной, то через пару недель он приедет и заберет ее.

А потом была еще одна ночь. Ночь, когда они не только согревали, но и любили друг друга. Вторая и последняя. Хотя тогда еще ни он, ни она не знали об этом, но словно предчувствовали. И не столько любили друг друга, сколько прощались друг с другом. Может быть, так всегда любят перед расставанием? Он не мог ответить на этот вопрос. Он слишком мало знал о любви. Но этой ночью он понял, как бывает трудно, почти невозможно, разжать объятия. И еще узнал, что такое страх потерять человека, которого ты любишь. «Какое счастье, что я узнал этот страх так поздно», – подумал он. Наверное, лишь великий писатель может описать, что ты чувствуешь, когда понимаешь: скорее всего ты обнимаешь любимую последний раз. Алекс не был писателем. Поэтому в эту ночь он просто подумал: если ее не будет рядом с ним, как жить дальше?

После ее отъезда Алекс каждый день ездил на пляж в Таннэ. Приезжал, ставил машину на маленькой стоянке около кафе, шел к той скамейке, стоящей у самой воды, где он тогда увидел ее первый раз, садился, смотрел на озеро и вспоминал.

Тогда, когда он увидел здесь Алеку, вода была почти настоящего антрацитного цвета. Не глубокого черного, а с легким налетом голубизны и серебра. Именно такие оттенки антрацита были и у одной из его самых удачных ваз. Франц тогда еще удивился.

– Ты чего это такую траурную вещь сделал? Кто ее купит?

Франц все правильно понял, Алекс как раз и хотел сделать траурную вазу. В память о недавно умершем деде.

Он долго бился над секретом этого стекла. Похожего на драгоценный жемчуг южных морей. Пожалуй, впервые в жизни практичный Франц оказался неправ. Вещи из этого стекла имели огромный успех. Именно Алекс и ввел моду на черное стекло. Как позднее ювелир Мовад – на черные бриллианты. Он мог бы тогда здорово разбогатеть. Но ему это было неинтересно. Он был мастером, а не подельщиком, настоящим художником по стеклу. Так же как его отец и дед. Они жили в Нанси – городе, история которого связана со стеклом. По вечерам дед любил потягивать зеленоватый абсент – привычка, от которой он не отказался до самых последних дней, – и рассказывать о тех временах, когда Нанси воистину был столицей стекла.

Дед работал у Огюста Дома, которого боготворил. Он и сам был Мастером с большой буквы. И мог бы встать вровень с теми, кто создал славу стилю ар-нуво и ар-деко. Но его погубил абсент, который он где-то доставал, хотя его уже давно запретили продавать во Франции.

Своему пороку дед умудрился найти философское объяснение. Он заявлял, что это единственный напиток, достойный художника. И действительно, если вспомнить картины Домье, Эдуарда Мане, Тулуз-Лотрека, Пикассо и многих других живописцев, можно подумать, что они сговорились прославлять «зеленую фею» – так в свое время называли абсент.

Алекс возразил деду, что, изображая любителей абсента, сами художники вовсе не обязательно следовали их примеру. Но куда там! У деда в запасе оказалось множество историй о том, кто и как из прославленных живописцев пил абсент. Алекс узнал, что им особенно злоупотреблял Тулуз-Лотрек. Дед сам с ним никогда не встречался, но в Париже бывал в компании его близких друзей. Они и поведали деду о знаменитой «абсентовой трости» художника, с которой тот не расставался. Трость была с секретом, внутри хранилось пол-литра особого напитка, который Тулуз-Лотрек нарек «Землетрясением». Это была убийственная смесь абсента и бренди. Тулуз-Лотрек пристрастил к «зеленой фее» и Ван Гога, с которым они поначалу были довольно близки. В общем, если верить деду, без полынного напитка не обходился ни один стоящий художник Парижа!

Дед и Алекса пытался пристрастить к абсенту. Но тот заявил, что не может пить напиток, больше напоминающий расплавленную вазу Леца. И правда, у Леца зелень стекла может быть то желтовато-болотистой, то – бутылочно-изумрудной. И абсент, в зависимости от того, какие травы добавят в него, а добавляют туда не только полынь, но и кориандр, ромашку, петрушку и даже шпинат, тоже меняет цвет. А когда дед уж совсем его доставал, он говорил, что название напитка происходит не от латинского названия полыни – artemisia absinthium, а от греческого же слова apsinthion, что означает «непригодный для питья». После этого дед на некоторое время оставлял внука в покое. «Надо будет все-таки попробовать дедовский напиток, – подумал Алекс. – «Его вроде бы уже реабилитировали. Доказали, что он не так вреден, как считали раньше. Может зря и не попробовал, вдруг и вправду у меня открылся бы третий глаз и я бы создал нечто невероятное…»

Про Алекса говорили, что он делал вещи не хуже деда. Может быть, смог бы сделать и лучше. Если бы не та дурацкая история. Почему это произошло? Чья вина? Наверное, его. Но что теперь гадать. Спасибо, еще легко отделался. Лишь пальцы после того ожога потеряли гибкость и чувствительность. Это произошло вскоре после гибели отца. Наверное, Алекс тогда и на работе был рассеян, потому и обжегся паяльником. Все не мог успокоиться после такой нелепой гибели отца. Надо же, утонул, купаясь в реке. Странная история. Мозель не такая бурная река, чтобы вот так запросто утонуть. Возможно, сердце прихватило, его врачи предупреждали, что надо подлечиться и вина пить меньше. Дед абсентом злоупотреблял, а отец вино уважал, особенно местное белое, мозельское. Дед даже грустно так пошутил, что отец утонул не в Мозеле, а в мозельском…

Работать после несчастного случая Алексу было сложно. А тут как раз Лотар Нейман позвал его в Женжен. Коллекция стекла, которую он собирал много лет, так разрослась, что ему нужен был помощник. Алекс с ним познакомился, когда тот со своей женой Верой приезжал к ним в мастерские по каким-то делам. Алекса им представили как лучшего специалиста по многослойному стеклу. Выяснилось, что Нейманы и отца его знали, и о деде наслышаны были. Они и уговорили его сюда в Швейцарию перебраться, им помогать. Позже, когда Лотар умер и Вера в память о муже музей открыла, он в музее начал работать.

Когда же это было? Лет пятнадцать назад. Ему тогда как раз пятьдесят исполнилось. Отпраздновал он свой юбилей в Нанси, а потом они с Мартой все распродали – только коллекцию ваз он сам лично упаковал – и налегке сюда перебрались. Сначала квартиру недалеко от музея снимали. А вскоре и дом купили. Тогда ведь большая семья была. Даже дед с ними в Женжен перебрался. А потом? Дед умер, дети разъехались, а вскоре и Марта умерла. Один он остался, ну и вазы, конечно…

Их еще дед начал собирать. В те времена можно было купить по-настоящему прекрасные вещи. Ажиотажа никакого не было. А сейчас все с ума посходили: «Ар-нуво! Ах ты! Ох ты!» Разохались. Деньги какие-то безумные платят за фальшивки. Бедный Эмиль Галле! Видел бы он, в каком количестве штампуют безликие подделки, на которых ставят его имя!

Сейчас от их коллекции уже мало что и осталось. Большая ее часть в том же музее Нейманов, а кое-что и в Женеве, в музее Арианы. Когда ему поначалу деньги нужны были – на дом, на обзаведение – он многое продал, особенно Лотару. Наверное, Нейманы и сюда, в Женжен, позвали его работать, надеясь потом уговорить коллекцию продать. Они ведь давно о ней знали. Еще в Нанси приходили смотреть, все восхищались. Так что его коллекция, возможно, тогда помогла ему работу найти.

Алекс не знал, что его коллекции предстоит сыграть еще одну, очень важную, роль в его жизни.

Они пришли через три дня после отъезда Алеки. Ему надо было давно еще одну собаку завести. Помоложе и позлее. От Барди все равно никакого толка нет. Он и молодым-то был совсем ласковым. Никогда на чужих не лаял. Так, иногда, чтобы лакомство получить. Но Алекс боялся брать еще одну собаку: а вдруг та с кошкой не уживется? Барди с кошкой всегда прекрасно ладили. Кошка – это наследство Марты. После ее смерти Алекс хотел от нее избавиться, отдать кому-нибудь, но не смог. Уж больно красива. Сибирская порода. Глаза зеленые. Только цвет не желтоватый, как у многих кошек, а салатовый, когда она в хорошем настроении, и цвета морской волны, когда в плохом. А шерсть… Она вообще переливалась всеми цветами радуги. Палевый, бежевый, оранжевый – каких только тонов там нет.

Похожую кошку дед изобразил когда-то в начале века на вазе, которая сделала ему имя. Ее так и назвали «Кошка». Дед получил за нее одну из высших наград Парижского салона. С чем только ее не сравнивали. Писали, что по тональности она напоминает палитру знаменитой серии Моне «Лондонские туманы». Она действительно переливается всеми цветами радуги, а в центре морда кошки, смотрящей на вас такими вот удивительными зелеными глазами.

Алекс как раз вытирал пыль наверху, в шкафу, где эта ваза стоит, когда раздался звонок в дверь. Он спокойно открыл дверь – дело утром было, соседка должна была зайти по делам. За дверью стояли двое. Вели себя сначала вежливо, Извинились за беспокойство, представились друзьями Алеки, сказали, что хотят с ней поговорить.

– К сожалению, Алеки здесь нет, – стараясь не показать своего волнения, ответил Алекс.

– А где же она?

– Представления не имею. Она человек независимый. Сегодня здесь, завтра там. Пожила у меня и уехала, – он все еще надеялся, что ему удастся отделаться от незваных визитеров.

Но он явно недооценивал приехавших за Алекой. Оттолкнув его, они вошли в дом. Алекс, воспользовавшись тем, что они разошлись по комнатам, проверяя, не прячется ли где-то Алека, подошел к телефону и набрал номер полиции. Раздались гудки, но потом они резко оборвались. Алекс повернулся и увидел, что один из бандитов перерезал шнур. В это время в гостиную спустился и второй парень.

– Так, значит, не знаешь где она, – процедил сквозь зубы, переходя на «ты», тот, что был постарше и посолиднее. – Ну что же, придется вспомнить. Мы так отсюда не уйдем, не надейся.

Алексу он почему-то сразу же показался похожим на жирного наглого ворона, как тот, которого он когда-то увидел во дворе лондонского Тауэра. У него были темные зачесанные назад напомаженные волосы, длинный острый нос, а тело с выпирающим пузом было затянуто в черный облегающий свитер. «Типичный мафиози из плохого американского боевика», – подумал о нем Алекс.

– Ну, что будем с ним делать? – спросил мафиози Ворон, обращаясь к тому, что явно ходил у него в подручных. – Бить? Так он сразу душу богу отдаст. Хиловат, больно.

– А где его жена, дети? – спросил второй. – С ними надо пообщаться… Тогда, небось, сразу заговорит.

– Да у него никого нет. Кому он нужен, пенек гнилой. Поэтому он и змеюку эту пригрел.

Ворон даже не подозревал, насколько близко было то, что он сказал, к истине. «Только еще неизвестно, кто кого больше согревал», – подумал Алекс. И вдруг спазмом сжало сердце: ему померещилось, что этот вот жуткий тип подсматривал за ними. Может быть и ночью. «Да нет, не может быть, – тут же успокоил он себя, – тогда бы они ее сейчас не разыскивали. Господи, о чем я волнуюсь! – удивился он. – Меня сейчас пристукнуть собираются, а я переживаю, видел ли кто, чем мы тут занимались».

– Слушай, давай-ка его дом спалим, – предложил помощник.

– А что? Неплохая мысль, – одобрил Ворон. – Уж дом-то тебе дороже какой-то девки? – не столько спросил, сколько констатировал он, обращаясь к Алексу. – Не захочешь же ты всего своего добра лишиться!

И вот тут Алекс совершил ошибку. Он невольно взглянул в сторону шкафа, стоявшего в гостиной, за стеклами которого переливались, светились, сверкали, истекали красотой остатки коллекции – три вазы. Но какие! Все три – уникальны. Он не смог расстаться с ними, решил, что пока жив, еще на них полюбуется, а уж музею оставит их в дар, по завещанию. Вот этот его взгляд и перехватил Ворон.

– Ах, вот оно что… – ухмыльнулся он. – Мы, оказывается, коллекционеры.

Продолжая издевательски улыбаться, он подошел к шкафу, открыл его дверцы, поцокал языком и взял самую большую. Она была создана в мастерской братьев Дом, у которых осваивал профессию стеклодува отец.

– Ну так как, будем вспоминать, где Алека? – спросил Ворон и небрежно повертел вазу в руках.

У Алекса перехватило горло. Он невольно протянул руки к вазе и шагнул вперед, пытаясь схватить ее. Но тут подручный подставил ему ногу. Алекс упал и, падая, зацепил вазу. Он наблюдал – это было замедленное, как при специальных съемках, – падение вазы: вот она в воздухе, вот, сделав красивую дугу, соприкасается с полом, а вот уже весь пол усеян разноцветной мозаикой. У самого лица он увидел большой кусок стекла, на котором светился, переливался всеми оттенками красного цветок мака.

– Ну что? Вспомнил? Или тебе еще помочь? – раздраженно спросил Ворон и пнул его ботинком в бок. – А ну вставай! Нечего разлеживаться. Будешь говорить?! Ах, так… А ну открой глаза, сволочь! Смотри сюда!

Он взял вторую вазу. Галле. Ее купил еще дед. Она положила начало коллекции и была необыкновенно хороша. Огромная коричневая стрекоза с зелеными вытаращенными глазами как будто присела на минутку отдохнуть. Стрекоза полетела в стену.

– Будешь говорить, ублюдок!? – Ворон явно впадал в раж.

– Да я же правду вам говорю, я не знаю где она!

– Ну, негодяй, ну падла. Ты так, а я тогда вот так!

И об стол была разбита и третья ваза. Рассказывают, что идея посадить на стекло улиток пришла в голову Антонину Дому, когда он увидел, как живая улитка, почему-то оказавшаяся в ателье, залезла на дожидавшийся обжига кувшин. В детстве Алекс был уверен, что на вазе, стоящей у них в шкафу дома, сидят настоящие улитки. Ему стоило большого труда удержаться и не сделать того, что хотелось: открыть дверцы, вытащить вазу, отковырнуть улиток и выпустить их на волю.

Алекс чувствовал, как помимо его воли из глаз текут слезы. На полу валялись осколки таких дорогих для него вещей. Нет, не вещей, а осколки жизни деда, отца и его самого. И с удивившей его самого злостью он сказал еще раз.

– Не знаю я, где она, и знать не желаю.

После этого он уже мало что помнил. Вернее помнил, что оказался на полу и его начали колошматить ногами. А потом, как сквозь туман, услышал: кто-то звонит в дверь. Когда он очнулся, было уже темно. Шевелиться было тяжело, каждое движение отдавалось болью во всем теле. Он кое-как встал. Зажег свет. В комнате был разгром. Пол был весь в осколках разноцветного стекла. «Как панно Тиффани, – пришло на ум сравнение. – Можно собрать все осколки, склеить, и действительно получится удивительная картина». Он наклонился и поднял с пола маленький коричневый комочек. Это была одна из улиток. Она оказалась совсем не поврежденной. «Надо же. Вот и осуществилась моя детская мечта. Остается только пойти и выпустить ее в сад», – подумал Алекс.

И тут он увидел на столе большой лист бумаги. Большими буквами – так, что он смог прочитать даже без очков, – было написано: «Поживи. Пока. И вспомни. За тобой следят, так что не вздумай дергаться. Все равно достанем. Ты уже убедился. Мы так просто не отпускаем. Ни друзей, ни врагов».

«Так, значит они вернутся. Наверное, их звонок спугнул. Это всего лишь отсрочка», – понял Алекс, прочитав записку. С трудом передвигая налитые свинцом ноги, он добрался до кресла и рухнул в него. «Сколько же у меня времени? Я думаю, немного. Дадут очухаться, а завтра возьмутся за меня снова. Да, наверняка завтра. Им же не терпится ее разыскать: боятся, вдруг она кому-то все расскажет. Нет, им растягивать удовольствие не резон».

И тут он вспомнил надпись на одном старом здании Женжена. На его башне находились солнечные часы. Над ними по-латыни было написано: «Ultima latet». Алекс часто раздумывал, как лучше перевести эту надпись, и сейчас вдруг понял: она может означать только одно: «Последний час сокрыт от нас». Конечно! Так оно и есть! Тогда становилась понятной и вторая фраза под часами по-французски: «Il est plus tard que tu le crois»2. Прямо про него. Разве он мог предполагать еще несколько месяцев назад, что таков будет конец его жизни. А теперь, когда он знает, уже поздно что-либо предпринимать. Или не поздно…

С колокольни церкви, находившейся рядом с музеем, донеслись удары. «Так, семь часов. Не так уж много времени осталось. Ночь. Надо собраться с мыслями и решить, что делать». Но мысли собираться не хотели, а разбегались во все стороны. А скорее всего их и не было вовсе. Была лишь боль, тоже разбегавшаяся, растекавшаяся по всему телу – от головы до кончиков пальцев на ногах. «Эх, взять бы и помереть вот сейчас. И все. Какой тогда с меня спрос. Но ведь не помрешь. Они знали, что делали. А вдруг будет еще больнее… Тогда не выдержу. Что же делать?» Алексу показалось, что он отключился лишь на мгновение, но очнулся от того, что на колокольне пробило восемь раз.

Звон… Колокольня… Церковь… Эти три слова вновь и вновь возникали в голове. Он вспомнил сеанс гипноза, в котором когда-то участвовал. Там, гипнотизер держал в руках металлических шарик, раскачивавшийся на нитке, и заставлял смотреть на него. Так вот. Эти три слова, как тот блестящий шарик, качавшийся туда-сюда перед глазами, помогли сосредоточиться. Возможно потому, что все три напоминали об одном и том же – об Алеке. Она всегда замолкала, когда слышала звон колоколов. Она говорила, что он ее успокаивает. Объяснила, что последние годы в ее городе почти не звонили колокола. Их разбили. Или, хуже того, сравняли с землей сами церкви. В лучшем случае переделали их под мечети. В этом не было почти ничего странного. Так делали иноверцы всех эпох во время вторжений в города христианской веры. Правда, его слова были слабым утешением для Алеки. Но он и не пытался ее утешать. Сначала он хотел просто ее накормить и дать возможность поспать в нормальных условиях.

И еще было желание защитить ее. Ну, конечно, именно это желание возникло у него тогда на пляже. Наверное, поэтому все так просто и ясно для него теперь. Ведь если его не будет, как они узнают, где Алека? Никак. Он обязан защитить ее. И имя у него такое, что обязывает. Еще дед говорил, что Александр означает «защитник». Так что ничего не поделаешь…

Телефонный шнур бандиты перерезали, дозвониться Франц не сможет. Может начать беспокоиться и приехать сюда узнать, что с ним случилось. Да еще, не дай бог, с Алекой. Как же этому помешать?

Поможет ваза. Ведь у него наверху в спальне осталась еще одна. Та самая «Кошка». Франц, тоже собиравший стекло, всю жизнь восхищался ею. Один раз, после того несчастного случая, когда он руку обжег, Алексу пришлось много потратить на лечение, у него возникли проблемы с деньгами, и он рассказал об этом Францу. Они сидели тогда в маленьком уютном баре в Нанси.

– Послушай, я знаю, ты не захочешь взять у меня деньги просто так. Давай сделаем вот что. Я куплю у тебя твою «Кошку». Я давно все думаю, как предложить тебе это. Готов заплатить любую сумму, – предложил вдруг Франц.

– Ну уж с «Кошкой» я не расстанусь никогда, – категорически отверг его предложение Алекс. – Разве что после смерти. Давай сделаем так. Я завещаю ее тебе.

– Да ты что, я готов заплатить, – пытался возразить Франц.

– Нет, решено. Все равно мои дети в этом ни черта не смыслят. Уж пусть лучше она достанется тебе. Ты-то хоть понимаешь, чего она стоит. Так что придется тебе теперь ждать моей смерти, – рассмеялся тогда Алекс.

– Хватит, пошутили и довольно, – оборвал его Франц. – Может, я раньше тебя умру. Не настолько ты старше. И вообще, хватит об этом.

Но Алексу страшно понравилась мысль завещать вазу Францу. Может быть, конечно, сказывались три кружки пива, которые он к тому моменту выпил.

– Решено и обжалованию не подлежит. Когда получишь «Кошку», знай, что это мой тебе прощальный привет с того света.

Алекс не сомневался: получив «Кошку», Франц поймет, что с ним произошло. Сейчас он вазу упакует и попросит соседку ее отправить. Она часто для него разные поручения выполняла, так что его просьба удивления не вызовет. А ее кто же заподозрит…

Через час, когда церковный колокол пробил девять раз, все дела были сделаны. Ваза тщательно упакована и отнесена соседке, которая обещала завтра с утра первым делом отправиться на почту и сделать все, как просил сосед.

Алекс вернулся в дом, взял на кухне упаковку снотворного, оставшегося еще от Марты, и поднялся к себе в спальню. Но когда он лег на кровать, вдруг понял, что не сможет сделать этого здесь, что-то мешало… А ведь было бы вполне в духе романтических историй умереть на этой кровати. «На ложе любви», если выражаться романтическим стилем. Жена обожала романы о любви, пыталась подсовывать и ему. Но он их никогда не читал. А вот сопровождать Марту в театр ему приходилось. Выбор пьес она всегда оставляла за собой, и все они тоже были о любви. Последний раз в каком-то провинциальном театре они смотрели греческую трагедию «Алькеста» Еврипида. Как созвучно: Алькеста, Алека, Алекс… Странно… И даже действие античной драмы перекликается с тем, что происходит с ним сегодня. Только там женщина – Алькеста – приносит себя в жертву во имя любви.

До чего он договорился! Видите ли, в жертву он себя приносит! Да никакой здесь жертвы нет. Просто трусость. Не хочет он мучиться. Ни от боли. Ни от жизни без Алеки. Был бы он посильнее или поумнее, а главное помоложе, возможно, придумал бы что-то пооригинальнее. А так собирается сделать именно то, что совершали герои, над которыми он всю жизнь подсмеивался. Смеялся, смеялся – вот и досмеялся…

Господи, о чем он думает! О какой-то ерунде. А о чем он еще должен думать? Об Алеке? Но ведь о чем бы он ни размышлял, он на самом деле думает только о ней. Она присутствует во всех его мыслях и рассуждениях. Он даже постоянно видит ее. Он может смотреть вокруг и видеть сад, шкаф – да что угодно, – она все равно где-то здесь. Ее лицо – перед его глазами. Он постоянно чувствует ее рядом с собой и говорит он именно с ней. Это так странно. Такое ощущение, будто Алека была в его жизни всегда. А не вошла в нее три месяца назад осенним вечером, встав со скамейки на берегу озера.

И тут Алекс понял, что ему делать. Он встал, оделся потеплее, ночи уже по-настоящему холодные. Сунул снотворное в карман, а заодно прихватил маленькую бутылочку воды – надо же будет чем-то запить таблетки. Тщательно запер дверь дома. Вывел машину из гаража, выехал за ворота. Остановился. Запер ворота. Постоял несколько минут молча, снова сел за руль, выехал из города и на перекрестке свернул в сторону указателя, на котором было написано «Таннэ».