Рассказы озера Леман

Обычно в такие заведения, как наше, публика идет из-за желания перекусить на открытом воздухе. Важно вырваться из душного помещения поближе к природе. Но у нас и кормили неплохо. Особенно хороши были приготовленные на особый манер кальмары. Готовил их повар Бронко.

Бронко, уже не первый год приезжавший на лето в Женеву из Хорватии подработать, привечал живших в этом городе соотечественников, многие из которых находились здесь на птичьих правах. Они стекались к ресторанчику, когда Бронко заканчивал работу. И далеко за полночь, когда уходили последние посетители, засиживались на террасе опустевшего ресторана, подъедая неиспользованные припасы и ведя, совсем на русский манер, бесконечные разговоры «за жизнь». Некоторые из них потом даже пристраивались на ночь на скамьях в закрытой с трех сторон галерее, находившейся под рестораном и служившей ему подсобным помещением. Шутя, Бронко называл эту галерею кемпингом. Редкие обладатели собственного транспорта спали в своих машинах, пристроенных на пустевшей к ночи стоянке у ресторана. Один хорват, под стать его совершенно русскому имени Иван, оказался обладателем весьма побитых «Жигулей», странно смотревшихся в Женеве. Но он очень гордился автомобилем и однажды объяснил мне, как он к нему попали.

– Представляешь, купил я его у одного русского, бизнесмена. Многие ваши после того, как началась драчка между Сербией и Хорватией, от греха подальше уезжали из Загреба.

– Да, а почему? – я никогда не интересовалась политикой.

– Ну, ты даешь, темнота. Вы же сербов поддержали. У нас и до этого русских не очень жаловали, а тут, сама понимаешь, всякое могло быть… А машину как с собой потащишь? Вот я и купил ее почти задаром, благо жил с этим русским по соседству.

Необычно жарким был уже май. А в июне ртутный столбик термометра все упорнее и упорнее подбирался к отметке тридцать. Сначала всех это радовало. Заключались пари: сколько продлится canicule, как здесь называют сильную летнюю жару. Некоторые предсказывали три недели. Но июнь заканчивался, а термометр по-прежнему упорно показывал тридцать градусов. Женевцы, не приспособленные в такой жаре ни жить, ни работать, начали все чаще включать вечерние новости в надежде услышать, что ожидаются дожди, которые принесут хоть какое-то облегчение. Но мощный антициклон, стоявший на страже canicule, никуда не желал уходить. Его можно понять, всем хочется подольше побыть в Швейцарии.

Хорошо было тем, кто мог уехать из все больше и больше накалявшегося города в горы. Но период традиционных отпусков еще не начался, поэтому по вечерам женевцы, уставшие и от работы, и от жары, штурмом брали все общепитовские заведения, в которых была терраса или хотя бы имелось несколько деревьев, под тенью которых можно было укрыться. Что уж говорить про находившиеся на берегу любой водной поверхности, от которой по вечерам чуть-чуть веяло прохладой.

Наш ресторан просто ломился от посетителей. К ночи я так выматывалась, что хотелось тут же рухнуть где-нибудь и заснуть, а не тащиться через весь город в свою комнатушку. К тому же, моя конура, гордо именовавшаяся на французский манер «студия», находилась под самой крышей. За день она настолько накалялась, что когда я заходила в нее ночью, чувствовала себя так, будто по ошибке попала в больших размеров разогретую духовку. Чтобы избежать печальной участи однажды утром проснуться в полузажаренном состоянии, я позвонила подруге и попросила ее одолжить раскладушку. Последовала реакция, которую я, честно говоря, ожидала.

– Ты что, с ума сошла? Собираешься там ночевать среди бомжей?

– Ты знаешь, мне больше нравится, как их здесь называют по-французски – sans domicile fixe4. Это звучит как-то элегантнее.

– Как ни называй, а суть от этого не меняется.

– Да успокойся, нет там никаких бомжей.

– Как нет, я на днях была с ребятами вечером на пляже, мы барбекю устраивали, там полно этих твоих sans domicile fixe.

– Да знаю я, где вы тусуетесь, «на камушках». Это другой пляж. И кстати, там тоже вовсе не бомжи обретаются, а цыгане. Они из Румынии понаехали. А у нас место очень даже приличное. Хозяин ресторана за этим следит. Если кто и ночует, так это знакомые повара Бронко, народ исключительно приличный.

– Смотри, выйдут тебе боком эти ночевки, не говори потом, что не предупреждала.

Подруга еще немного поворчала, но раскладушку дала. Я стала ночевать в той самой галерее при ресторане. По крайней мере, у меня теперь было шесть часов полноценного сна. А потом мне крупно повезло: один из постоянных клиентов ресторанчика, узнав о моих проблемах, предложил ночевать на его яхте. На поверку яхта оказалась просто катером с небольшой крытой кабинкой, в которой помещались тахта и столик. Но зато этот катер стоял в маленькой бухточке, находившейся в двух шагах от ресторана.

Подруга как в воду глядела. Мои ночевки на берегу озера действительно вышли мне боком. Но совсем не тем, каким можно было ожидать. Я влюбилась в молодого парня, также подрабатывавшего в нашем ресторане на кухне. Его звали Дражен, он не так давно приехал в Женеву из Хорватии, с острова с труднопроизносимым названием Крка, погостить к родственникам, потом почему-то рассорился с ними и вот теперь подвизался на кухне. Влюбилась я, конечно, не сразу, но в первый же день обратила на него внимание. Это было естественно, так как в ресторане мы с ним оказались единственной работающей молодежью, все остальные были гораздо старше. К тому же Дражен отлично говорил по-русски. Ну и, наконец, он отличался очень привлекательной внешностью – артистически-аристократической, – как пошутила позднее моя подруга. Я же, впервые увидев его, подумала: «Если этого парня причесать и одеть в соответствующий костюм, то он – вылитый испанский гранд».

Дражен сначала вел себя в моем присутствии настороженно и даже несколько враждебно. А если изредка и обращался ко мне, то не иначе, как «эй, ты, homo sapiens sovietikus», хотя прекрасно знал, как меня зовут. К тому же, исходя из моего возраста, нетрудно было предположить, что для меня советская эпоха – понятие довольно абстрактное. Возможно, еще более абстрактное, чем для него, поскольку он был несколько старше. Позже я поняла, что он был из разряда тех выходцев из стран, раньше принадлежавших к социалистическому лагерю, кто нелюбовь к советским автоматически перенес на русских. Такие люди редко, но встречались мне и до, и после знакомства с Драженом.

Перелом в наших отношениях произошел после довольно неприятного инцидента. Однажды, когда Дражен вышел из кухни покурить под большой агавой, которая стояла в кадке на пляже, к ресторану подъехала полицейская машина. Обычно в таких случаях все те, кто работал, как и он, не имея на это официального разрешения, прятались внизу в галерее. Но Дражен, о чем-то задумавшись, не заметил подошедшего стража порядка. Увидев это с веранды ресторана, я поспешила вниз. Выяснение отношений было уже в разгаре. Если это можно считать выяснением. Дражен, помимо русского, неплохо изъяснялся по-английски, но почти не знал французского, а полицейский оказался из франкоговорящей части Швейцарии. Так что это был скорее диалог двух глухих. При этом Дражен вместо того, чтобы всячески демонстрировать свою лояльность, наоборот, вел себя если не агрессивно, тo, во всяком случае, дерзко.

Подходя, я услышала, как полицейский несколько раз повторил слово papiers, что означает «документы», а увидев меня, ткнул в сторону Дражена пальцем и не столько спросил, сколько заявил: bohémien? Я поняла, что он принял Дражена за цыгана. И неудивительно: высокий, худощавый, черноглазый, с длинными, слегка вьющимися темными волосами, он вполне мог бы затеряться среди обитателей «кочевого племени». В довершение картины наряд на нем был соответствующий: какая-то выцветшая заляпанная майка и потерявшие форму и цвет шорты. А в каком он мог быть виде, работая целый день на раскаленной кухне?

В общем, если бы не мое вмешательство, то загремел бы Дражен в полицейский участок. Но я, изобразив на лице самое почтительное из всех доступных мне выражений, на хорошем французском вежливо и подробно рассказала стражу порядка, как я, бедная студентка, подрабатываю здесь, устаю страшно, и вот попросила своего petit ami5 помочь мне мыть посуду, а то ведь никаких сил больше нет. Сбегала за своими документами, которые, естественно, были в порядке. Полицейский, молодой и в общем-то симпатичный парень, выслушал меня с сочувствием. Поинтересовавшись для видимости, где же документы моего друга, он вполне удовлетворился объяснением, что они дома. А поскольку я тут же назвала и свой адрес, то он, для проформы записав его, вежливо попрощался и пошел в ресторан – выпить наконец чего-нибудь прохладительного.

Я ожидала, что Дражен просто поблагодарит, но вместо этого он внимательнее, чем обычно, посмотрел на меня оценивающим взглядом, а потом вдруг выдал:

– Ну что же, раз тебе этого хочется, придется стать твоим petit ami.

– Вот еще, очень нужно, – его странное заявление застало меня врасплох.

– Уж раз начала меня спасать, то придется эту роль доиграть до конца. Взгляни, полицейский-то на нас смотрит.

Тут он подошел ко мне, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Ошарашенная такой наглостью, я не решилась дать ему пощечину. А так хотелось! Но уж слишком театральный жест. К тому же полицейский действительно смотрел на нас. Пришлось просто повернуться и уйти.

Я была уверена, что на этом все и закончится, но вечером, когда все собрались на террасе, Дражен подошел к парню, сидевшему на стуле рядом со мной, и заявил.

– Пересаживайся, здесь я буду сидеть. Ты что не знаешь, что она моя girl friend6?

Я попыталась обратить все в шутку, рассказав о происшествии, но Дражен не унимался. Он оказывал мне преувеличенные знаки внимания, обращался ко мне не иначе, как amore mia7, говорил какие-то избитые комплименты, а его рука, лежавшая на спинке моего стула, постоянно соскальзывала на мое плечо.

– Слушай, прекрати сейчас же! – мне действительно надоел этот спектакль.

Дражен угомонился, но не отсел от меня, а просто перешел на нормальный язык, и мы смогли впервые за все время по-человечески поговорить. Кстати, тут я и выяснила, где Дражен выучил русский. Оказалось, что он долго жил в Москве, где его отец работал в отделении хорватской фирмы. Узнала также, что он приехал в Женеву в надежде устроиться на работу в одну из многочисленных международных организаций.

Надежды Дражена найти приличную работу, не имея здесь практически никаких знакомств, показались мне весьма наивными. Но он уже и сам достаточно пообивал пороги в различных учреждениях, чтобы понять, насколько это трудно. Дело осложнялось тем, что Дражен выучился ни много ни мало как на философа. Очень нужная в наше время специальность! Тем более в Женеве. Времена, когда жители Женевы снисходительно относились к такому бесполезному, по убеждению всякого истинного кальвиниста, занятию как философия, остались в восемнадцатом веке. Да и то, исключение сделали лишь для Жана-Жака Руссо, – ведь он родился в этом городе. А вот Вольтер, поселившись сначала в Женеве, вскоре предпочел переехать в небольшой приграничный городок во Франции. Видимо, женевцы дали понять, что одного философа, с которым у них было немало хлопот, им явно более чем достаточно.

За разговорами мы не заметили, как все разошлись. Я взглянула на часы – была уже половина второго. Мне так не хотелось идти спать. С озера наконец-то слегка повеяло прохладой. Дражен как будто почувствовал мое настроение и предложил еще посидеть, послушать хорватские песни.

Он сходил куда-то и вернулся с плеером. Над озером поплыли протяжные, немного заунывные звуки музыки. Меня пленила и мелодия, и сильный томный, чуть с хрипотцой, голос. В хорватских песнях было что-то и от неаполитанских серенад, и от цыганских романсов, и от молдавских напевов. Дражен назвал имя хорватского певца – Горан Каран. А на обложке диска я увидела худощавого мужчину, немного напоминавшего Дражена, но не такого красивого и не такого молодого. Поскольку пел Горан на языке, довольно похожем на русский, иногда мне казалось, что я слушала русские песни. От этого и музыка, и сам певец становились еще более близкими и родными.

На французской стороне озера, там, где из-за Альп всегда выплывало солнце, уже начинало светлеть. Дражен пошел провожать меня к моей летней резиденции, как я называла свой катер. Я протянула ему руку на прощанье. Он вдруг нагнулся, при этом удивительно изящно и непринужденно откинув назад полы воображаемого плаща, и поцеловал ее.

– Надеюсь, сеньорита, вы проведете спокойную ночь на каравелле. А я останусь здесь на страже, охранять ваш бесценный сон.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Послушай, а твои предки не из Испании?

– Вроде нет, – пожал плечами Дражен.

«Да какая разница! – подумала я. – Главное, что он похож на испанского гранда, и это мне нравится. И вообще… Сейчас все мои друзья на каникулах, отдыхают, веселятся, а я вкалываю, как бобик. Имею я, в конце концов, право…» Мои колебания длились недолго. Песни хорватского барда явно оказали на меня расслабляющее действие.

– Не соизволит ли сеньор оказать честь сеньорите и выпить бокал риохи на борту каравеллы?

Сеньор соизволил. И в эту ночь я впервые занималась любовью, можно сказать, в великосветских условиях – почти на яхте. Видимо, для того, чтобы оценить преимущество такого места для тесного общения с представителем противоположного пола, лучше иметь настоящую яхту. Мой маленький катер под воздействием наших упражнений на его борту начал довольно сильно раскачиваться. А поскольку мне не понаслышке известно, что такое морская болезнь, то в эту ночь наши занятия закончились, едва начавшись.

Последующие встречи привели меня к выводу, что моя склонность к морской болезни здесь ни при чем. Просто Дражен при всей своей утонченной наружности, оказался весьма безыскусным любовником. Во всяком случае, не лучше других мужиков. Под «другими» подразумевались два однокурсника, эпизодическими любовями с которыми и ограничивался мой тогдашний опыт сексуальной жизни. Он свидетельствовал о том, что для мужчин главное – это натиск, быстрота и удовлетворение собственного желания. А на ощущения партнерши им, грубо говоря, наплевать. Конечно, для них лестно, если у тебя тоже вдруг получается. Но прилагать для этого усилия… Такое только в эротических фильмах бывает. Именно так сказал один из моих молодых людей. Тогда я намекнула на то, что ему стоило бы посмотреть такой фильм и почерпнуть из него кое-какую информацию, полезную для наших будущих встреч.

– Если уж смотреть, то вместе, чтоб завестись… – предложил он.

А потом, когда в соответствии с его советом мы посмотрели фильм и, не стану отрицать, несколько возбудившись, оказались в постели, он, упредив мои возможные ожидания, сразу заявил:

– Только не думай, что я буду выделывать те же штучки, что и тот мужик.

По сравнению с тем неандертальцем Дражен стоял на гораздо более продвинутом цивилизационном уровне. Он даже иногда спрашивал, получила ли я удовольствие. Порой со мной это случалось. Но чаще всего, кроме тошноты, регулярно подкатывавшейся к горлу в такт с колебаниями лодки, я мало что испытывала. Дражен однажды даже сострил по этому поводу.

– Ничего удивительного. Ты же выросла в стране, где девять месяцев в году холод собачий. Да это просто чудо, если у вас не все женщины фригидные.

– Ну, знаешь, по такой логике мужчины все должны быть импотентами, а у нас населения, слава богу, хватает, – парировала я.

Несмотря на то, что наши ночные встречи не вполне соответствовали моему представлению о том, каковы должны быть в постели испанские гранды, я все больше привязывалась к Дражену. Мне нравились его решительность и спонтанность, способность смотреть на мир не только через экран ноутбука. Я настолько устала за несколько лет жизни в Женеве от стереотипного мышления, зашоренности, а порой и откровенной ограниченности многих моих однокурсников, что Дражен был для меня просто как стакан холодной воды в это жаркое лето. К тому же он был весьма начитан, что для меня было очень важно. В то утро я получила этому очередное подтверждение.

– А у нас дама с собачкой появилась, – заявил Дражен, вернувшись с пляжа, где делал зарядку.

Я бы, возможно, не обратила внимания на эту фразу, если бы не слова «дама с собачкой».

– А ты что, Чехова читал? – я не могла скрыть своего удивления.

– Ну, слушай, ты меня уж совсем за темноту принимаешь, – Дражен изобразил возмущение.

– Извини, но я до тебя не встречала иностранцев, которые действительно читали Чехова, а не просто слышали его имя.

– Ладно, не буду врать. Так бы и я не прочитал. Но у нас был семинар по русской литературе. Вот тогда и пришлось проштудировать всех этих ваших Чеховых, Толстых и прочих…

Я не стала реагировать на его явно непочтительный тон в адрес писателей, которых я любила. Особенно Чехова. Всегда возила с собой один из томиков его рассказов и могла перечитывать их вновь и вновь.

Из интереса решила посмотреть, кого это он сравнил с героиней любимого мною писателя. Вдали на лавочке я увидела одинокую женскую фигуру, а по пляжу бегала собачка.

– Ну и при чем здесь Чехов? – я была совершенно разочарована увиденным. – Обыкновенная женщина, ничего особенного. Чеховская героиня была красивой элегантной блондинкой. А эта маленькая, худенькая, да к тому же рыжеватая. И вообще на даму никак не тянет. А собака тем более не имеет ничего общего с собакой Анны…. Черненькая, бородатая… Ничего похожего. А она здесь впервые?

– Собака? Нет, регулярно приезжает уток гонять.

Дражену с трудом удалось увернуться от полотенца, которым я попыталась его хлестнуть.

– Да ладно, уж и пошутить нельзя… Я эту русскую уже несколько раз видел. Плавает она здорово.

– А с чего ты взял, что она русская?

– А вот послушай!

До нас донеслось, как женщина, выйдя из воды, позвала собаку, убежавшую в дальний конец поляны: «Черныш, ко мне! Быстро! Кому сказала».

На следующее утро Дражен разбудил меня опять.

– А к нашей даме с собачкой Гуров пожаловал.

– Не к нашей, а к твоей, – ответила я, но любопытство взяло верх, и я вылезла на берег.

Действительно, к скамейке, на которой сидела женщина, направлялся мужчина. Подойдя к ней, он обнял ее сзади за плечи. Она обернулась, и он поцеловал ее в поднятое к нему лицо.

– Ну вот, начинается, – с каким-то раздражением прокомментировал Дражен.

– Что начинается?

– Чеховские штучки – ахи, охи, вздохи, тайные свидания при луне и прочая чушь.

– Во-первых, солнце только взошло. А во-вторых, почему тайные? Может это муж и жена?

– Как же! Они на разных машинах приезжают. Интересные муж и жена.

Я промолчала. Действительно, они целовались и обнимались слишком уж упоенно. Если я сначала и возразила Дражену, то лишь потому, что мне очень не понравился его тон. Парочка явно вызывала его раздражение.

С этого дня так и повелось. Рано утром, часов в семь, когда на берегу озера еще никого не было, приезжала женщина со своей собачкой и садилась на одну и ту же скамейку в противоположном от ресторана конце пляжа. Потом приезжал мужчина. Они разговаривали, иногда чему-то смеялись, но чаще просто целовались. Потом, с явной неохотой оторвавшись друг от друга, шли к воде. Мужчина лишь окунался, а вот женщина была заядлой пловчихой. Она уплывала так далеко, что часто совсем исчезала из виду. Дражен – сам отличный пловец – проникся к даме с собачкой, как он ее по-прежнему называл, если не восхищением, то уважением. Зато еще более невзлюбил Гурова.

– И чего он сюда ездить заладил? Ну, она, я понимаю, плавать любит, а ему что здесь надо?

– Господи, ты совсем дурак или только прикидываешься? – не выдержала я. – Ты что не видишь, что у них любовь.

– Как же, любовь! Да ты посмотри на него, ему же уже, наверное, за пятьдесят. Старик!

– Сам же первый сказал: Гуров. А теперь старик.

– Да я тогда еще не разглядел его. Старик он, а туда же. Терпеть не могу сладострастных стариков. В любовь поиграть захотелось, видите ли. Да просто его на молоденькую потянуло.

Но насчет молоденькой Дражен ошибался. Вскоре мы в этом убедились. Я так полюбила песни Горан Карана, что порой слушала их утром, собираясь на работу. И вот однажды я увидела, что женщина направляется прямо к катеру. В тот день она приехала раньше обычного, и ее кавалер еще не появился.

– Доброе утро! Извините, что я вас беспокою, – обратилась она ко мне по-французски. – Вы не скажете, кто это поет?

– Вы, наверное, говорите по-русски? – спросила я больше из вежливости, так как ответ был мне известен.

– Да, конечно, – улыбнулась женщина. – Я из России.

Тут в разговор вмешался Дражен, второй раз за наше знакомство перевоплотившийся в испанского идальго. Он был сама учтивость и галантность. Сначала Дражен подробно рассказал женщине о том, кто такой Горан Каран, а потом вдруг вынул диск из плеера и отдал его женщине. Та, естественно, пыталась отказаться, но если уж Дражен решил что-то… Упрямства ему было не занимать. Когда мы, наконец, остались одни, я набросилась на него.

– Интересно, ты же сам мне его подарил! Как ты мог!

– Успокойся, я тебе еще дам, у Бронко есть.

– Не нужно мне другой! Нет, ты даешь! А главное, ведь она действительно старуха, а ты растаял.

– Да какая она старуха? Ты что!

– Старуха! Такая же, как и ее хахаль. Она только издали ничего, а сейчас я ее разглядела. Ей уж лет сорок точно, если не все пятьдесят. Тоже мне дама с собачкой!

С тех пор так и повелось: я вовсю критиковала пловчиху, а Дражен со все большим раздражением отзывался о ее кавалере. Порой мне казалось, что он не соглашался со мной просто из стремления самоутверждаться. Его натура была соткана из противоречий. Он мог быть очень интересным, умным собеседником, внимательным и галантным кавалером. И вдруг раз – и перед тобой уже закомплексованный парень с весьма хрупким эго.

А разговоры о влюбленной парочке уже перешагнули за борт нашего катера. Оказалось, что многие из тех, кто оставался на ночевку в галерее ресторана, их тоже заметили. И на утренние «обжиманцы», как говаривала моя бабушка, смотрела не одна пара любопытных глаз.

А Женева тем временем задыхалась от жары. Июль заканчивался, а ртутный столбик упорно полз все выше и выше. Двадцать восемь, тридцать, тридцать пять, тридцать семь… Настал день, когда изумленные женевцы узнали, что температура в их городе достигла сорока! В газетах все чаще появлялись тревожные сообщения о рекордном уровне смертности среди людей пожилого возраста, особенно уязвимых при такой жаре. По радио дикторы вымученно острили: «Сегодня будет холодно – ожидается, что температура не превысит тридцати пяти градусов».

Дражен становился все раздражительней. Сначала я объясняла его возросшую нервозность жарой и удивлялась: вроде бы здоровый парень, к тому же отнюдь не из северных широт, а так раскис. Но потом поняла, что дело не только в летнем зное. А вернее, совсем не в нем. Дражен все больше и больше тосковал по Хорватии. Постоянным припевом всех разговоров стало «А вот в Загребе», «А вот на Крке», «А вот в Хорватии». В Женеве теперь его раздражало все. Когда я пыталась возражать, он взрывался.

– Да что здесь может нравиться? Здесь же не жизнь, а тоска! Тут рай для пенсионеров и миллионеров. А нормальным людям жить здесь – маразм!

– Так, значит, я ненормальная и маразматичка!

– А разве тебе здесь нравится?

– Сначала было непросто, но сейчас я привыкла, и многое меня здесь устраивает.

– Что например?

– А то, что за учебу в университете плачу гроши. Не как в Штатах или в Англии. И учат при этом на совесть, не халтурно, как последнее время у нас в институте.

– Ну, хорошо, а еще что?

– То, что через три часа езды на поезде я могу быть в Париже, через четыре – в Милане. Вся Европа – вот она, рядом. Живу в городе, а могу купаться в озере. Знаю, вода чистая. А воздух? Можно дышать, не то что в Москве. А горы? Села на поезд – и через час я уже в горах, катаюсь на лыжах.

– Ты рассуждаешь как пенсионерка. Воздух, горы…

– Так, значит, теперь я еще и старуха?

– Я этого не говорил, не передергивай…

Мы все чаще стали ссориться. По поводу и без повода. Парочка, вот уже второй месяц с удивительной регулярностью, появлявшаяся на пляже, также оставалась предметом для стычек. Дражен по-прежнему благоволил даме с собачкой, а я защищала честь Гурова, которую Дражен все агрессивнее и агрессивнее ставил под сомнение.

– Вот увидишь, он ее бросит, – в очередной раз каркал он.

– С чего ты взял? Да может все идет к счастливой развязке? А если и нет, почему ты так уверен, что это он ее бросит, а не она его?

– Да нет, он ее бросит. Вон у него какая физиономия бульдожья.