Ночь, которую он покупает каждый год

Глава 1. Сорок три минуты

В этом году Дориан опоздал на сорок три минуты.

За шесть лет он ни разу не позволял себе опоздать даже на одну.

Я посмотрела на экран телефона в третий раз за последние две минуты, хотя цифры не могли измениться настолько сильно, чтобы оправдать ещё один взгляд.

23:20

Дориан должен был войти в номер ровно в 22:47.

Не около одиннадцати. Не после ужина. Не тогда, когда освободится. Именно в сорок семь минут одиннадцатого — будто когда-то выбрал это время не из удобства, а потому, что оно имело смысл, известный только ему.

В первый год я решила, что это совпадение.

Во второй он появился в ту же минуту.

В третий я специально приехала позже, чтобы не ждать его в одиночестве, и едва успела снять пальто, когда замок щёлкнул в 22:47.

С тех пор я перестала считать это случайностью.

Но сегодня дверь оставалась закрытой.

Я стояла у панорамного окна номера 707 и смотрела на город, размазанный дождём по стеклу. С высоты машины казались светящимися точками, медленно ползущими по чёрным улицам. Их фары вспыхивали и исчезали, словно кто-то на мгновение приоткрывал глаза во тьме.

На седьмом этаже больше никого не было. Дориан всегда снимал его целиком — одиннадцать номеров, два люкса, малый зал для закрытых мероприятий и коридор, по которому после десяти вечера не должен был пройти ни один посторонний. Лифт поднимался сюда только по специальной карте. Персоналу запрещалось появляться без вызова. Даже уборку заканчивали до моего приезда.

Когда я впервые спросила, зачем арендовать целый этаж ради одной ночи, Дориан ответил:

— Я не люблю случайных свидетелей.

Тогда это показалось мне капризом человека, который может позволить себе покупать не только номера, но и тишину вокруг них. Теперь эта тишина давила.

Я отошла от окна и снова прошлась по гостиной. На низком столике стояла бутылка красного вина. Не та, которую обычно выбирали богатые мужчины, желая произвести впечатление ценой и этикеткой. Моя. Сухая, терпкая, из маленькой винодельни.

Во второй год на барной стойке ждали три бутылки. Я выбрала самую неприметную, сделала глоток и впервые за вечер не поморщилась. Дориан ничего не спросил. Даже не посмотрел на этикетку — по крайней мере, мне так показалось. На следующей встрече в номере ждала только она.

Я провела пальцем по холодному стеклу, но открывать не стала.

Рядом лежал договор. Семь страниц плотной бумаги, составленных так, будто речь шла не об одной ночи в гостинице, а о передаче небольшой страны во временное управление. Запрет на фото и запись. Полная конфиденциальность. Никаких вопросов о делах клиента. Никаких контактов после окончания встречи. Никаких попыток найти друг друга в течение года.

Последний пункт появился после третьей ночи. Я не спрашивала почему. Он тоже.

Под договором лежала чёрная ручка. Моя подпись уже стояла на последней странице. Я поставила её сразу после приезда, не перечитывая текст.

За шесть лет условия не изменились. Менялась только сумма.

Конверт находился в верхнем ящике прикроватной тумбы, как всегда. Я проверила его ещё час назад, хотя деньги никогда не исчезали и ни разу не оказывались меньше обещанного.

В первый год я пересчитала каждую купюру.

Во второй — только открыла конверт.

На четвёртый перестала проверять вовсе.

Сегодня я всё-таки заглянула внутрь.

Суммы хватило бы, чтобы не брать новых клиентов почти четыре месяца. При желании — дольше. Можно было оплатить аренду, закрыть несколько долгов, купить билет в любую точку мира и хотя бы ненадолго перестать отвечать на сообщения агентства.

Когда-то деньги были причиной, по которой я соглашалась. Теперь они скорее служили доказательством, что происходящее между нами всё ещё можно назвать работой.

Я закрыла ящик сильнее, чем собиралась. В спальне было слишком аккуратно. Белая постель, тёмное покрывало, ровно сложенные подушки. На кресле лежала новая мужская рубашка в запечатанной упаковке. Дориан каждый год заказывал её заранее, хотя никогда не оставался до утра и почти всегда уходил в той, в которой приходил.

Размер подходил идеально. Как и мой халат в ванной. Как платье, висевшее в шкафу. Как туфли, которые ждали внизу под прозрачной полкой.

В первый год я решила, что агентство передало ему мои параметры. Это было логично. Почти всё в той ночи тогда казалось логичным, если не задерживаться на деталях слишком долго.

Только спустя несколько месяцев я узнала, что агентство не сообщало клиентам размеры одежды. В анкетах были рост, возраст, фотографии и границы допустимого. Никаких точных мерок.

Я могла спросить Дориана. Но к тому моменту уже действовало правило: никаких вопросов о том, что происходило за пределами номера.

В ванной на мраморной полке стояли мои средства. Не гостиничные флаконы, не набор люксовой косметики, выбранный помощником, а именно те марки, которыми я пользовалась дома. Даже шампунь для чувствительной кожи головы, который я сменила полгода назад.

Я задержала на нём взгляд. Потом посмотрела на себя в зеркало. Чёрное платье сидело безупречно. Волосы лежали так, будто я не провела последние сорок минут, постоянно поправляя их. Красная помада осталась на месте. Только выражение лица выдавало меня — слишком сосредоточенное для женщины, которую раздражало лишь нарушение делового соглашения.

Я отвернулась.

На подносе, приготовленном ещё до моего приезда, стоял десерт, которого обычно здесь не было. Небольшая белая тарелка. Тонкий слой крема. Тёмная карамельная корочка, уже треснувшая в центре.

Наверное, ошибка персонала. Я подошла ближе, чтобы убрать поднос с глаз, и уловила запах жжёного сахара.

Мир качнулся.

Жар ударил в лицо так резко, будто рядом распахнули дверцу печи. Стены номера исчезли. Вместо них на секунду возникло что-то оранжевое, живое, двигающееся. Дым царапнул горло.

Чья-то ладонь сжала моё запястье.

Пальцы были мокрыми.

Тёмными.

Кровь.

Я моргнула.

Передо мной снова стоял поднос. Кондиционер тихо гудел под потолком. За окном шёл дождь.

Я упёрлась ладонью в мраморную столешницу и заставила себя вдохнуть. Первый вдох оказался слишком коротким. Второй — болезненным. На третьем шум в ушах стал тише.

Такое происходило и раньше. Иногда во сне. Иногда от запаха дыма, от резкого света, от металлического привкуса крови во рту, хотя никакой крови не было.

Врачи называли это остаточной реакцией после травмы.

Какой именно травмы, они объясняли размыто. Авария. Повреждение головы. Длительное восстановление. Провалы памяти. У меня имелись документы, снимки, выписки и шрам под волосами. Не было только воспоминаний.

Я взяла поднос и вынесла его в коридор, оставив у двери. Когда вернулась, время на экране телефона сменилось.

23:28

Я почувствовала укол раздражения — уже не тревоги, именно раздражения, — и позволила ему остаться. Злость была удобнее страха. С ней можно было действовать.

По условиям договора я обязана была ждать до полуночи. Если Дориан не появлялся, встреча считалась состоявшейся по его вине. Деньги оставались у меня.

Раньше этот пункт казался формальностью. Дориан не опаздывал. Дориан не отменял. Дориан вообще не позволял случаю вмешиваться в то, что считал своим.

Я прошла к креслу, взяла сумку и положила её на кровать. Телефон отправился внутрь первым. Затем конверт. На мгновение я остановилась. Забирать деньги за ночь, которой не было, казалось почти оскорблением. Не для него — сумма едва ли что-то меняла в его жизни. Для меня. Будто всё это время я действительно возвращалась только ради оплаты.

Я резко застегнула сумку. Он сам составил договор. Он сам указал условия. Он сам не пришёл.

До полуночи оставалось тридцать две минуты, но я уже знала, что не останусь до последней секунды. Пусть один раз в жизни Дориан войдёт в пустой номер и поймёт, что время других людей тоже чего-то стоит.

Я подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Электронный замок щёлкнул раньше, чем я успела её нажать.

Я отступила. Дверь открылась.

Сначала я увидела его руку. Дориан держался за край двери так, словно просто придерживал её, чтобы та не закрылась. Костяшки были разбиты. По пальцам стекала вода — или кровь, в тусклом свете коридора я не сразу различила.

Потом он вошёл. Мокрое тёмное пальто тяжело лежало на плечах. Волосы прилипли ко лбу. Белая рубашка под пальто была расстёгнута у горла и порвана сбоку, чуть ниже рёбер. Ткань там потемнела почти до чёрного.

Его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. Будто мужчина, стоявший передо мной, не истекал кровью, а просто попал под дождь и был недоволен погодой.

Дориан закрыл дверь за собой. Я посмотрела на часы.

23:30

Ровно сорок три минуты.

— Ты опоздал.

Он поднял на меня глаза. Серые. Холодные. Внимательные. Такими они были каждый год, когда он впервые входил в номер и убеждался, что я действительно пришла.

— Знаю.

— На сорок три минуты.

В его взгляде что-то изменилось. Не улыбка. Дориан вообще редко улыбался так, чтобы это можно было заметить сразу.

— Ты считала.

— Я каждый год считаю.

Слова прозвучали прежде, чем я успела их остановить. В комнате на секунду стало ещё тише.

Я ненавидела, когда он заставлял меня выдавать правду одной короткой репликой. Ему даже не требовалось задавать прямой вопрос. Достаточно было посмотреть чуть дольше, чем положено.

Дориан отвёл глаза первым.

— Прости.

За шесть лет я слышала от него множество слов. Некоторые — слишком личные для человека, который запрещал нам знать друг о друге что-либо вне этой комнаты. Некоторые — грубые. Некоторые я вспоминала дольше, чем следовало. Извинений среди них почти не было.

— Что случилось?

— Ничего, что касается тебя.

Он повернул внутренний замок. Один раз. Проверил ручку. Затем запер дополнительную защёлку, которой мы никогда не пользовались. Я поставила сумку на пол.

— Ты кровью испачкал ковёр. Полагаю, теперь это хотя бы немного меня касается.

Дориан не ответил. Он прошёл мимо меня к окнам, не снимая пальто. Его движения оставались ровными, но шаг с правой ноги был короче. Едва заметно. Я бы не увидела, если бы не знала, как он ходит. А я знала. За шесть ночей я успела запомнить слишком многое.

Он отодвинул штору на несколько сантиметров и посмотрел вниз. Затем провёл ладонью вдоль рамы, проверяя запор.

— Дориан.

— Кто видел тебя внизу?

— Добрый вечер и тебе.

Он обернулся.

— Мира.

В его голосе не было раздражения. Только требование ответить.

— Девушка у частного входа.

Дориан замер.

— Какая девушка?

— Молодая. Светлые волосы, белая рубашка. Я решила, что ваш управляющий сегодня не работает.

— Тебя должен был встретить Марк.

— Я подумала, что планы изменились.

— Я не менял планы. Что она сказала?

— Передала карту и пожелала приятного вечера.

— Она спрашивала твоё имя?

— Нет.

Его взгляд стал жёстче.

— Ты показывала ей документы?

— Нет. Всё было оформлено заранее.

— Тогда откуда она знала, что карта предназначена тебе?

Я вспомнила, как девушка подняла голову ещё до того, как я подошла, и улыбнулась:

«Добро пожаловать, госпожа Хейл».

— Она назвала мою фамилию, — сказала я. — Я решила, что увидела её в бронировании.

Дориан уже доставал телефон.

— Бронирование оформлено не на твоё имя. Она касалась телефона?

— Своего?

— Твоего.

— Нет.

Дориан подошёл ближе.

— Дай его мне.

Я даже не пошевелилась.

— Нет.

— Мира.

— В договоре есть пункт о конфиденциальности, а не о передаче личных вещей клиенту.

На слове «клиенту» Дориан едва заметно скривился, будто именно оно задело его сильнее всей остальной фразы.

— Сегодня договор не имеет значения.

— Зато пять минут назад он имел достаточно значения, чтобы ты мог опоздать почти на час и всё равно ожидать, что я останусь.

Его взгляд опустился к сумке на полу. Он понял.

— Ты собиралась уйти.

— До полуночи оставалось двадцать две минуты.

— Но ты уже собрала вещи.

— Ты не пришёл.

— Я пришёл.

— Теперь — да.

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— Телефон.

— Сначала объясни, зачем он тебе.

Дориан медленно выдохнул. На последних секундах дыхание едва заметно оборвалось. Боль. Он спрятал её почти идеально.

— Я хочу убедиться, что на него ничего не установили.

— Кто?

— Не знаю.

— И ты считаешь, что после такого ответа я просто отдам его?

— Я считаю, что ты достаточно умна, чтобы понять: если бы я хотел прочитать твои сообщения, мне не понадобилось бы просить.

Это прозвучало не как хвастовство. Именно поэтому я поверила.

— Ты следишь за моим телефоном?

— Сейчас — нет.

— Плохой ответ.

— Другого пока не будет.

Я должна была потребовать больше. Должна была открыть дверь и уйти, пока всё происходящее не превратилось в чужую проблему, из которой нельзя выбраться одним нажатием кнопки лифта.

Вместо этого я достала телефон. Не протянула — положила на стол между нами.

— Разблокировать не буду.

— Не нужно.

Он взял устройство, перевернул, внимательно осмотрел края и заднюю панель. Затем включил экран и посмотрел на значки в верхней строке.

Его пальцы оставили на стекле тонкую красную полосу.

— Это твоя кровь?

— Скорее всего.

— Обнадёживает.

Он вернул телефон, будто не заметил сарказма.

После этого прошёл к стеновой панели, через которую можно было управлять светом, шторами и внутренней системой номера. Коснулся экрана. Верхнее освещение погасло, оставив только лампы у кровати и мягкую подсветку возле пола. Комната сразу стала меньше.

— Зачем ты выключил свет?

— Так безопаснее.

— От кого?

Он открыл меню камер. Экран разделился на четыре сектора. Коридор перед номером. Лифтовой холл. Запасная лестница. Пустой зал в конце этажа. Никого. Только белые стены, приглушённые лампы и красные цифры времени в углу записи.

Дориан приблизил изображение лифтового холла.

— Когда ты поднялась, кто-нибудь вошёл следом?

— Нет.

— Тебе звонили с неизвестного номера?

— Мне постоянно звонят неизвестные номера.

— Сегодня.

— Дважды. Я не ответила.

Его челюсть напряглась.

— Покажи.

— Ты только что вернул телефон.

— Покажи номера, Мира.

— Сначала скажи, что происходит.

— Если бы я знал точно, мы бы уже не разговаривали.

— Очень успокаивает.

Я открыла список вызовов и протянула ему телефон. Два пропущенных с разных номеров. Дориан просмотрел оба, затем открыл сведения о первом и задержался на них дольше, чем на втором.

— Ты не отвечала?

— Нет.

— Сообщений не было?

— Я бы сказала.

Он быстро переписал оба номера в свой телефон и вернул мой.

— Не перезванивай. Если позвонят снова — не отвечай и сразу покажи мне.

— Ты их узнал?

— Нет.

Он солгал слишком быстро.

— Тогда почему один из них тебя напугал?

Дориан посмотрел на меня. Впервые с момента прихода я увидела под его привычным контролем страх. Не за себя. Я не успела понять, почему это напугало сильнее всего.

Он убрал телефон и расстегнул пальто. Медленно, одной рукой. Вторую всё это время держал прижатой к боку. Когда ткань разошлась, я увидела кровь. Её было больше, чем показалось сначала. Она пропитала рубашку под рёбрами, стекла к поясу и тёмными пятнами осталась на внутренней стороне пальто.

Но взгляд остановился не на ране. Под пиджаком, в кожаной кобуре у поясницы, находился пистолет. За шесть лет Дориан ни разу не приносил оружие в спальню. По крайней мере, не так, чтобы я могла его увидеть.

Он снял пистолет, проверил его коротким привычным движением и положил на прикроватную тумбу рядом с договором. Спокойно. Буднично. Как часы. Как ключи. Как вещь, которую собирался вскоре снова взять в руки.

— Ты пришёл сюда вооружённым.

— Да.

— И раненым.

— Наблюдательность всегда была твоей сильной стороной.

— Не пытайся сделать вид, что это обычная ночь.

— Я уже понял, что не получится.

На белый ковёр упала первая капля крови. Потом вторая. Дориан будто не заметил. Он снова посмотрел на камеры, провёл пальцем по экрану и увеличил изображение лестницы.

Я подошла ближе.

— Кто тебя ранил?

— Неважно.

— Нож?

— Мира.

— Пуля?

— Если бы это была пуля, я бы не стоял здесь.

— Ты можешь перестать отвечать так, будто оказываешь мне услугу?

— Могу.

— Тогда начни.

Он обернулся ко мне, и на мгновение расстояние между нами стало слишком маленьким. От него пахло дождём, холодным воздухом и кровью. Под этим оставался знакомый запах — тёмный, древесный, тот самый, который потом неделями мерещился мне на чужой одежде.

— С тобой сегодня кто-нибудь разговаривал? — спросил он.

— Кроме сотрудников отеля — нет.

— Кто-нибудь смотрел слишком долго?

— Ты сейчас.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он закрыл глаза на одну секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы его равновесие качнулось. Совсем немного. Плечо опустилось, пальцы сильнее вжались в край панели. Я автоматически протянула руку. Дориан тут же выпрямился.

— Не надо.

— Ты сейчас упадёшь.

— Не упаду.

— Конечно. Ты просто решил украсить ковёр.

Я посмотрела на его ладонь. Кровь уже добралась до запястья и исчезала под манжетой.

— Сними пальто.

— Мира.

— Если хочешь и дальше изображать человека, который всё контролирует, тебе стоит хотя бы не истечь кровью посреди номера.

— Рана поверхностная.

— Тогда ты ничего не потеряешь, если я посмотрю.

Он молчал.

— Дориан.

— Я сам обработаю.

— Одной рукой?

— Получалось и раньше.

Слово зацепило меня. Раньше. Я посмотрела на него внимательнее, но он уже отвернулся к камерам.

— Сними рубашку.

Дориан медленно повернул голову. Даже раненый, мокрый и бледнее обычного, он умудрился посмотреть на меня так, что фраза внезапно приобрела совсем другой смысл.

— Это предложение входит в договор?

Я подошла к нему и взялась за край пальто.

— Нет, — ответила я. — Это приказ.

Дориан посмотрел на мои пальцы, но останавливать не стал. Лишь слегка отвёл плечо, помогая мне снять с него мокрую ткань. Пальто тяжело упало на кресло. Дориан ничего не ответил. Только посмотрел на мои пальцы, всё ещё державшие край его пальто, а затем перевёл взгляд на моё лицо.

Я ждала привычного сопротивления. Короткого холодного отказа. Напоминания, что он не нуждается в помощи и не просил меня вмешиваться. За шесть лет я успела понять: Дориан легче переносил боль, чем необходимость признать, что не может справиться один.

Белая рубашка под ним уже не была белой. Кровь расползлась от правого бока почти до середины живота, пропитала ткань и местами начала подсыхать по краям. От одного взгляда на пятно во рту появился металлический привкус.

Я заставила себя смотреть выше.

— Садись.

— Ты всегда отдаёшь столько приказов человеку, который тебе платит?

— Только когда этот человек пытается умереть на дорогом ковре.

— Я не умираю.

— Ты очень убедительно повторяешь это последние пять минут.

Дориан подошёл к краю кровати и сел. Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Он держал спину прямо, хотя движение далось ему тяжелее, чем он хотел показать.

Я направилась в ванную за аптечкой. Она находилась именно там, где и каждый год: в нижнем ящике под раковиной. Только прежде мы почти не открывали её. Пластырь после пореза стеклом во вторую встречу. Обезболивающее после моей внезапной мигрени в четвёртую. Ничего, что требовало бы бинтов, игл или такого количества крови.

Я поставила аптечку рядом с ним и открыла. Внутри было всё необходимое. Стерильные салфетки. Антисептик. Перчатки. Шовный материал. Даже хирургический клей. Я задержала взгляд на содержимом.

— У тебя в гостиничных номерах всегда лежит набор для полевой операции?

— Только в тех, где я провожу ночь с тобой.

— Очень романтично.

— Я старался.

Он произнёс это с прежней сухостью, но голос стал тише. Боль всё же пробивалась сквозь контроль — в коротких паузах между словами, в напряжённой линии рта, в том, как он старался не вдыхать слишком глубоко.

Я достала ножницы.

— Рубашку придётся разрезать.

— В шкафу есть другая.

— Я заметила. Она появилась раньше тебя.

Я подцепила ткань у повреждённого края. Лезвия прошли через мокрый хлопок с неприятным хрустом. Дориан не пошевелился, только мышцы живота напряглись под моей рукой. Рана оказалась длинной, но не глубокой настолько, как я боялась. Косой разрез начинался под рёбрами и уходил к боку. Края разошлись, однако кровь уже текла медленнее.

— Нож, — сказала я.

— Похоже на то.

Я подняла на него глаза.

— Ты не видел, чем тебя ударили?

— Видел.

— Тогда почему «похоже»?

— Потому что ты не задавала вопрос.

— Кто это сделал?

— Мира.

— Что? Моё имя стало универсальным способом не отвечать?

— Сегодня — возможно.

Я смочила салфетку антисептиком.

— Будет больно.

— Я переживу.

— В этом ты почему-то уверен больше, чем я.

Как только салфетка коснулась раны, его живот резко напрягся. Дориан не издал ни звука. Он никогда не стонал от боли. Зато сжимал челюсть так сильно, что под кожей проступала мышца. Я заметила это ещё во вторую встречу, когда он разбил бокал и осколок вошёл в ладонь. Тогда Дориан вытаскивал стекло сам, а я сидела напротив и делала вид, что не смотрю.

Сейчас его левая рука лежала на бедре. Пальцы были расслаблены. Правая, повреждённая, медленно сжалась в кулак.

— Можешь схватиться за простыню, — сказала я.

— Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь. Но простыня хотя бы не будет притворяться, что ей не больно.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты много знаешь о том, как я переношу боль.

— Ты много раз давал возможность наблюдать.

— Шесть.

— Что?

— Ты всё время говоришь так, будто их было больше.

Салфетка замерла в моей руке.

— Я сказала «много раз».

— Ты подумала «всегда».

Я почувствовала раздражение — слишком быстрое и слишком острое, потому что он попал точнее, чем мне хотелось.

— Не приписывай мне мысли.

— Ты хмуришь левую бровь, когда я прав.

Я тут же расслабила лицо. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком спокойно. Я не стала спрашивать, откуда такая уверенность. Вместо этого взяла новую салфетку и продолжила очищать рану. Кровь оставалась на перчатках, на бинте, на его коже. В комнате пахло антисептиком, влажной тканью и чем-то сладким.

Горелый сахар.

Поднос всё ещё стоял за дверью, но запах словно проник внутрь и теперь смешивался с кровью.

Перед глазами вспыхнул оранжевый свет. Я моргнула, однако он не исчез. Комната качнулась. Не гостиничная. Другая. Жаркая. Кто-то кричал за стеной или очень далеко, хотя звук казался совсем близким. Моя рука была вытянута перед собой. В пальцах лежало что-то тяжёлое и холодное. Металл. Чужая ладонь стиснула моё запястье. На белом рукаве была кровь.

Я перестала слышать дождь. Перестала чувствовать салфетку в собственной руке. Только жар, тяжесть и голос.

— Мира.

Я не ответила.

— Посмотри на меня.

Голос Дориана прорвался сквозь шум, но я всё ещё не могла понять, где нахожусь. Он коснулся моего запястья. Я дёрнулась так резко, что аптечка едва не упала с кровати.

— Не трогай меня.

Дориан сразу убрал руку. Перед глазами снова появился номер. Белая постель. Тёмные шторы. Разрезанная рубашка у моих коленей. Я глубоко вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие с болью.

— Я в порядке.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как перестаёшь слышать.

Я подняла на него взгляд. Он понял свою ошибку в ту же секунду. На его лице почти ничего не изменилось, но я увидела, как осторожнее стал взгляд.

— Что значит «всегда»?

— Это не первый приступ при мне.

— Один раз. В четвёртый год.

— Этого достаточно, чтобы запомнить.

— Тогда ты сказал, что не заметил.

— Я солгал.

Ответ прозвучал слишком легко.

— Ты хотя бы иногда говоришь мне правду?

— Чаще, чем тебе кажется.