Жил отважный генерал
- -
- 100%
- +
– Нет. Увольте покорно, – упёрся тот, понурив голову. – Зовите, Николай Петрович, своего Волобаева, пусть Виктор Сергеевич командует парадом.
– Прокурору района не до этого! Он и так закрутился совсем с этим приездом.
– Ничего. Он здесь и за сторожа, и за повара. Он вам что захотите, то и сварганит. А я не буду. Не получится у меня.
– Что так?
– Ещё свалится с моего стульчака прокурор страны, на всю Россию опозоримся. Не плотник я. Шофёр.
Нафедин сам три войны прошёл-проехал. Считал себя не без гордости, что ценил его за это и уважал прокурор области, даже хвастался за глаза перед другим начальством. Поэтому имел право на самостоятельное мнение и независимость, что постоянно и отстаивал при случае.
– Моё дело – баранку крутить, а не стульчаки подавать. – Михал Палыч закрутил папироску в руках, смял, раздавив, вытащил из пачки другую.
Пальцы его не на шутку тряслись. Давно не бывало такого. Как сел за баранку «полуторки» в финскую снаряды возить, так и германскую всю проехал, только после японской – и то по причине уважительной: машину взрывом вчистую разнесло – отдыхать пришлось в лазарете под Хабаровском. А как выписали, ещё пять лет трубил на китайской границе пограничником. Зелёную фуражку до сих пор на гвоздике хранит. Домой возвратился, враз «особисты» к себе потянули, с той поры только прокуроров области и катал. По рекомендации самого областного военного комиссара! Ценило начальство Михал Палыча не только за прошлые фронтовые заслуги. Строг и нем был, как могила, а машину знал так, что разбирал до болтика движок и вновь собирал; работал агрегат после такой профилактики, как часы.
Держался водитель прокурора области на уровне, круче офицера какого, хотя и закончил службу сержантом. Молодых, не нюхавших пороху, даже прокурорских, глазом не замечал и к себе не подпускал. Слушался только Игорушкина, да и то порой мог позволить себе не согласиться, когда чуял свою правоту. Нрав у него был жёсткий, тремя войнами и границей скреплённый. И Игорушкин ценил за это своего шофёра, а как человек, на фронтах боевых не бывавший, сам иногда от нрава подчинённого терялся, хотя вида старался не подавать.
Вот и теперь он застыл от последней фразы Нафедина, в бессилии развёл руки и молча воззрился на своего заместителя, вопрошая от Тешиева совета на выходку.
– Я книжечку-то этой поэтессы раскопал, – зачем-то тыкал ему в руки синенькую книжку стишков зам. – Возьму автограф дочке. Очень просила.
– Да о чём ты?! – отвернулся от него Игорушкин, не понимая.
– На картинках как? – наседал тем временем на прокурора области Нафедин. – Там великие художники, не нам чета, рисуют рыболовов во весь рост!
– Чего? – не понял Игорушкин, не приходя в себя от возмущения.
– У меня в гараже висит, – наседал, напоминая, въедливый знаток живописи. – Ко дню рождения Вы же подарили! Забыли?
– О чём ты?
– Репин. Художник. В шляпе там мужик на берегу с удочкой.
– Перов, – подал голос Тешиев.
– Ну, пусть Перов, – согласился шофёр. – Только задницу-то он не опустил. А видать, давно так стоит, с поплавка глаз не сводит. И никаких тебе стульчаков!
– Надоели вы мне все! – махнул рукой Игорушкин. – Хватит. Заморочили голову. Одному баб подавай, другой с художниками! Репина приплёл! Ты, Палыч, доведёшь меня до инфаркта!
Он задохнулся от возмущения, забылся от чувств и никак не мог вспомнить, кого собирался призвать на помощь.
– В общем, не испорти обедню, Палыч. И чтоб рыба была. А стульчак?… Хрен с ним, со стулом этим! Рыба чтобы! Понял?
– А куда она денется? – вдохновенно засверкал глазами Нафедин, окрылённый победой. – Вон, по дну гуляет. Мешок не обещаю, а ведро Васильич накидает!
На том и сошлись.
Суета эта, треволнения и приготовления к встрече большого гостя завершились всё же благополучно накануне его приезда, а сейчас все участники и сам долгожданный гость ранним утренним часом в великом напряжении глаз не сводят с поплавков, забыв про всё на свете. Но поплавки спокойны, не шелохнётся ни один. Игорушкина и Тешиева, несмотря на утреннюю прохладу, начинает пробивать лёгкая испарина, но Михал Палыча не смутить рыбьим коварством. А чего дёргаться? Жестом успокаивает он своих начальников, которые поблизости примостились от его удилища со своими. Надо ждать восхода солнца. Оно ещё никак не пробьётся из-за горизонта. Не наступила нужная минута. Вот зорька царапнет, словно играющий котёнок лапкой, верхушки деревьев и камыша, тогда держись, рыболов!..
Второй эпицентр компании, любимая дочка Игорушкина, красивая кудрявая девушка Майя с пронзительными тёмными глазами, обычно подвижная и энергичная, смиренно покачивается в гамаке среди деревьев с книжкой в руках. Рядом присела отдохнуть, побеседовать с внучкой её подружка, поверенная снов, сердечных секретов и надежд бабушка Марья. Да тут же и уснула в плетёном креслице. Её тоже вывезли на природу по такому случаю, хотя Марья Гавриловна отчаянно сопротивлялась сыну – дома на балконе с пушистым котом и вязальными спицами спокойнее.
Майя тоже притихла, сейчас её сердечко тревожно ёкает, но не в пример рыболовам. Сейчас Майя вместе с прекрасной и нежной Луизой, которую обнял бесстрашный Морис-мустангер, несётся вскачь на белом скакуне по бескрайней прерии, оставляя позади коварного злодея Кассия Колхауна, стреляющего им вслед из кольта.
Майя, недавняя студентка института, изучает иностранные языки в аспирантуре, ей на это мужское баловство с удочками смотреть тошно. Она уже и за границей успела побывать, на практике в Африке, и с Аравийским полуостровом не по картам знакома, Йемен и Марокко чуть не наизусть знает, переплюнула самого отца, которого дальше столицы да Сочи силком не стащить. Сейчас она смолкла за книгой, затаив на родителей горькую обиду. Как же! Размечталась! Пригласила с собой старшекурсников и любимых подружек с кафедры на уик-энд, прокурором страны похвастать. Когда ещё такая знаменитость их посетит?! А родственнички ненаглядные запретили! Видите ли, молодёжь любознательная не даст гостю отдыхать! Майя царской походкой удалилась с гамаком в гущу деревьев и затихла, надув навеки пухленькие губки. Благо книжку с собой захватила, чтиво не особливо серьёзное в её положении, но майн-ридовские герои увлекли, и она забылась.
Вся в делах Анна Константиновна. С соседкой по квартире, женой Тешиева, черноокой Машей, они заканчивают сервировать к завтраку стол, уставляя его холодными домашними закусками. Михал Палыч наладил им огромный, прямо-таки купеческий самовар, сверкающий медью, и они по очереди подбегают к нему, подкидывают наструганную щепу, удивляясь долгому упорству пузатого аппарата сдерживаться от закипания. Обе любительницы чаепития, они соскучились по настоящему самоварному с дымком чаю, приготовили и сливки, и молоко, однако злодей не пыхтит, не булькает.
Бездельничает лишь цыганистый неугомонный пудель. Воспитанник Тешиева, он впервые на природе, у берега реки, поэтому носится, словно угорелый, купаясь в росистой траве, изредка радостно подавая голос. В таких случаях обе женщины: и ласковая Анна Константиновна, и строгая хозяйка Маша разом оборачиваются к нашкодившему псу, подносят пальцы к губам и делают страшными глаза. Этого достаточно, чтобы цыганёнку становилось стыдно, он смущается, умолкает на некоторое время, пряча лохматую голову в лапы, но, забывшись от безумного счастья бытия, через минуту-другую подымает свой легкомысленный лай снова.
Как прекрасно это утро! Это безмятежное времяпрепровождение! Что на свете может быть милее?!
Незнакомец и братья
Хотя и на излёте солнце, видно, совсем доконало этого тощего бледнолицего, и он без сил тяжело плюхнулся на остроносую, искусно выстроенную кучу берегового прокаленного песка, распугав возившихся подле неё ребятишек. Упал, совершенно не держась на ногах, не владея своим телом, измождённый, как, наверное, тот Робинзон, почуявший задницей наконец-то долгожданное спасение после мучительного скитания по морю. Однако место, что ему приглянулось, явно было неудачным и явно не сулило избавление от бед. Скорее, наоборот.
Чумазые, мокрые носы и подбородки в песке, с выпученными злыми глазами пацаны, подняв крик, порхнули поначалу кто куда врассыпную, но потом, опомнившись от испуга, разглядели на тонкой шее обидчика маленькую змеиную в огромных чёрных очках головку, рёбра, выпирающие из чахлого синюшного тела, худющие руки и ноги, тонкими палками торчащие из закатанных по локти рукавов рубашки и до колен светлых штанов, и начали угрожающе окружать нахального незнакомца, гуртуясь возле патлатого рыжего верзилы.
Косинские, коренные хозяева дикого пляжа на этом острове, всегда были не прочь дать отпор чужаку и проучить его не лезть на их территорию, а уж обид тем более не прощали никому, особенно сейчас, с откровенной наглостью и издёвкой к ним проявленным. То, что на порушенной их куче песка, словно в кресле, восседал оборзевший взрослый дядька в приблатнённой кепчонке и с татуировками на волосатой груди и на руках, их нисколько не страшило. Косинские бивали блатных и покруче, не чета этому дохлому. Этот же был явно чужой. Чужой и наглый! И он, конечно, нуждался в изрядной трёпке. Два шкета, поддерживая мокрые трусы, мчались к речке, где, встревоженные поднявшимся гвалтом, уже вылезали из воды пацаны покрепче, под стать рыжему вожаку.
Тощий между тем будто и не заметил, какой муравейник потревожил. Тяжко закашляв, даже кепчонкой рот заткнуть пытаясь, он с минуты-две сосредоточенно отплёвывался, а затем ещё сосредоточенней стал копаться в карманах штанов, пока не начал выкладывать на развёрнутый перед собой между ног яркий носовой платок различные предметы. Пачку «Беломора», коробок спичек и… ядрёное зелёное яблоко! Огромное… ядовито-зелёное…
Мельком бросил из-под кепчонки взгляд на надвигающуюся тень мрачной толпы, словно оценивая дистанцию, и извлёк из глубины кармана последнее – металлическую блестящую штуковину со сверкающей перламутровой рукояткой. Щёлкнул кнопочкой – выскочило из перламутра безжалостное длинное лезвие. И отпрянула толпа. А татуированный не шелохнулся, не поднял головы, только лениво потянулся к яблоку, взвесил его чахлой рукой, поднял перед глазами, любуясь, и медленно, осторожненько начал счищать кожуру, заботливо стараясь не срезать лишнего. Получалось у него завораживающе. Как прикоснулся один раз, так ювелирно и закончил, пока кожура длинной спиралькой не упала в платок вся. Мальцы пузатые совсем припухли, постарше – оцепенели, один рыжий оглядывался по сторонам, пока не отыскал глазом в кустах здоровенный увесистый сук.
Тощий лениво поднял голову, ещё глубже надвинул кепчонку на глаза, щадя их от солнца, оглядел расползающуюся толпу.
– Закуривай, братва, – кивнул он на папиросы, а сам глаз не спускал с рыжего; отхватил ножом кусок яблока, сунул в рот, сверкнув золотой фиксой, захрустел с удовольствием: – Ты, что ли, Пашка-Дубок?
Рыжий вздрогнул, заморгал глазами, качнулся к суку, но в руки не взял, с трудом соображая.
– Знаешь, как угадал?
– Ну?
– В дугу согну. – Незнакомец нахально ухмыльнулся. – Потому что рыжий.
– Чего? – Шутка была отвергнута Пашкой, он опять поискал глазами сук; кличку Дубок он признавал, даже гордился ею, а вот прозвище «рыжий» ему явно не нравилось, и не один наглец поплатился, забывшись, даже из своих.
Сейчас его не пугал и нож в руках незнакомца.
– Чего мурзишься-то? Рыжим в карты везёт и на баб, – хохотнул опять незнакомец и даже вроде попытался приподняться, привстать с песка.
– Не подходи, убью! – рванулся рыжий к суку, и толпа снова, словно стая волков, сгрудилась вокруг своего вожака.
Но тощий и не думал вставать, он лишь удобнее устроился на куче песка и теперь больше полулежал, нежели сидел.
– Выходит, лажу мне травил Костыль? – щёлкнув ножом, спрятал лезвие и небрежно бросил в платок, захрустел снова яблоком, как ни в чём не бывало. – Кури, Дубок. Чего ощетинился?
Костыля косинские боготворили. Известный авторитет среди шпаны и жулья. Против него ни один не выстаивал на кулаках дольше пяти минут, а то и одного удара хватало. Отсюда и кличка лихая за ним ходила – костылил любого в драках и всеми на Косе заправлял.
Ватага вокруг рыжего растаяла на глазах, каждый враз нашёл себе занятие после упоминания Костыля, лишь два-три верных дружка ещё маячили рядышком, но и у тех энтузиазма хватало лишь на то, чтобы поедать незнакомца глазами любопытства ради.
– Садись, земеля, – совсем уже ласково кивнул тот Дубку. – С кем ни бывает. Я зла не держу.
Дубок ещё колебался, но тоже заметно поостыл и особой охоты валандаться на песке у него явно не наблюдалось.
– И вы располагайтесь, братва, – сплюнул в сторону Пашкиных дружков незнакомец. – Закуривай.
Это уже прозвучало приказом, но Дубок всё же отвернул нос к речке.
– Может, дури хочешь? – прозвучал небрежный вопрос, когда дружки разлеглись на песке и задымили папиросками у ног нового знакомого.
– Не плановой, – резко бросил через плечо Дубок и зло сплюнул в сторону дружков.
– Да хватит тебе. Не кипятись. – Изловчившись и цепко схватив Пашку за руку, незнакомец силком свалил его рядом с собой на кучу песка. – При чём здесь плановой – не плановой?
– У него отец за дурь в тюрягу сел, – высунулся услужливо один из дружков поглазастей.
– Заткнись, сопля! – рявкнул на него Дубок.
– То – другое дело, – повернулся к глазастому гость. – У меня дурь другая. Для себя держу. Лёгкая, как нектар. Кайф словишь – просить будешь всю жизнь.
– Не буду.
– Ну и ладненько, – набивая себе папироску, согласился с Пашкой гость. – А в тюряге кто не был? Только легавые. Там народ хороший обитает. На воле не лучше.
– Скажешь тоже. – Дубок опять зло сплюнул на песок.
– Не веришь? – сняв очки, блажено затянулся папироской гость, впервые глянул на Пашку внимательней и протянул ему своё курево. – Дёрни.
– Сказал же, не хочу, – отвёл руку тот.
– Какой-то ты недоверчивый.
– При рождении уронили.
– Говорил мне Костыль про твоего отца…
– Чё говорил?
– Не чёкай. Намекал, что сговоримся.
– Ну, так толкуй! Что за дело-то? – насторожился враз Пашка. – Чего за нос водишь?
– Ты прямо ёжик, братан, – хлопнул по плечу Дубка гость. – Ну да ладно, водичкой поливать будем, отойдёшь. А нет – вон сколько воды-то кругом. Хватит на ёжиков, а?
Незнакомец растопырил хищные, прозрачные до костей белые пальцы, поднёс к лицу ладонь и уставился сквозь пальцы на речку.
– Колючки у ежей-то расползаются в воде. Когда их топят. Не слыхал?
– Слыхал.
– Вот и ладненько. Смекаешь, гляжу.
– Ты о деле-то? Что Костыль передавал?
– Вот. Уже меняешься на глазах. Это хорошо. Усваиваешь с лёту, – похлопал гость Дубка по плечу. – Зови меня Сергеем Николаевичем. Если больше нравится, можешь просто Серёгой. Я молодой ещё.
Он совсем развеселился, снял кепчонку с головы, ловким кивком хулиганским сбросил солнцезащитные очки в платок между ног и захохотал бы, распахнув рубашку на груди. Но вместо смеха закашлялся натужно и надолго, до выпученных глаз и вязкой слюны во рту, которую тягуче сплёвывал прочь от себя.
– Чё? – уставился Пашка на тощую грудь, татуированную церковными куполами и крестами. – Застудился? Или как?
– Для Костыля я Хрящ. Усёк? – не отвечая, нагнулся Серёга к уху Дубка, подавив наконец кашель. – Погостить к вам приехал. Грудь вот подлечить на южном солнышке. Лечат у вас мою болезнь? Слыхал?
– Не знаю. Брешут всякое.
– Лечат. Только собак надо жрать. Пожирней. – И он хохотнул зло. – Но я собак не любитель. Я по другой части.
Он перевёл дух и опять потянулся к Дубку.
– На людях величай Сергеем Николаевичем. И шкетам скажи.
Дубок уже умнее кивнул головой.
– Чего уж. А дело?
– А дел никаких. Сплошное лечение.
– Это как?
– А вот так, – откинулся совсем на кучу песка Серёга. – Сомлел я тут совсем.
Он быстренько начал стаскивать с себя рубашку, но та не поддавалась, надо было подняться, освободиться от штанов.
– Ну-ка, братва, помогай! – глянул Серёга на Пашкиных дружков, и те бросились наперегонки подымать под руки тощего с кучи песка, мигом сняли ему рубашку и застыли, ожидая дальнейших распоряжений.
– Развесьте вон там, – кивнул гость на ближайшие кусты и натянул кепчонку снова на голову, очки – на нос, закрыв пол-лица. – Пущай просохнет. Да найдите какую-нибудь посуду спину мне поливать водицей. Взопрел весь.
Дружки рванулись к речке. Когда они отдалились, Серёга лениво огляделся и глаза закрыл, успокоившись на солнце, засопел, вроде засыпая, но длилось это недолго. Спать ему явно расхотелось, он снова уставился на речку, словно впервые увидев её и весь остров, пока не остановил взгляд на купающихся поодаль двух юнцах, явно не из Пашкиной компании. Один, ловкий и крепкий, стоял по пояс в воде, а второй раз за разом взбирался ему на широкие плечи и головой прыгал в воду. Получалось у них это впечатлительно ещё и потому, что прыгун успевал крутануть с плеч красивое сальто. Эти-то трюки как раз и привлекли, по-видимому, внимание гостя, как, впрочем, и многих пацанов из Пашкиной компании, бросившихся к воде и окруживших прыгунов.
– Твои? – кивнул в их сторону гость.
– Не. Попцы.
– Чего?
– Ну, не совсем. Дразнят их так. Братья Мунехины, Донат и Игнашка.
– Во! Действительно поповское отродье! Имена-то какие!
– Это отец у них при церкви. И ещё дворником.
– Дворником? Поп?
– Что-то делает там. Старосте помогает, а сам работает дворником. Недалеко от меня живут. Наши. Косинские.
– Косинские?
– Но они с нами не якшаются. Их отец порет, если увидит.
– Бугаёв таких! Как он справляется?
– Послушные. Мисюрь им только крикнет, враз как миленькие бегут.
– Мисюрь? Что за имя? Еврей, что ли?
– А кто их знает. Давно живут. Вроде наши. Матери нет. Умерла.
– Еврейское имя.
– Евреи, татары, персюки. У нас, знаешь, сколько этого народа. Вон пацан, гляди! Среди моих. Чёрный, как эфиоп.
– Ну?
– Персюк. А кто знает? Тимуром звать. Летом мы все здесь чёрные. От загара.
– Нет. Это не дело. Евреев надо гнать.
– А чё?
– Жиды же! Не понимаешь?
– Ну и чё?
– Дурило! Гоните их в шею!
– Да ладно, брось. Чего ты взялся? Пацаны, как пацаны. Простые. Крестятся только. И в драки не лезут.
– Жиды проклятые! Вонючки! Что про мать-то?
– Умерла давно. Задохнулась.
– Как это задохнулась? Притопла?
– Грудь чем-то придавило. Засыпало её вроде.
– А звали её как?
– Да откуда мне знать!
– Ты же сам сказал, что рядом живёте.
– Ну и чего?
– Узнай всё.
– Чего это?
– Узнай, говорю! Я повторять не люблю! А жидов гоните взашей. Меня уже тошнит от их вида.
– Нормальные пацаны…
– Брось!
– И живут мирно…
– Считай, это второе моё поручение! – отрезал Серёга и дёрнул подбородком. – Ещё делами интересуешься?
– Это Костыль, что ли?
– Считай и его.
– Ну?
– Собирай своих и набейте морды этим жидам.
– А это зачем?
– Собирай дружков. Орава у тебя вон какая!
– Не сладят они с Донатом…
– Чего?
– Он один всю эту мелюзгу разгонит.
– Крепок бугай?
– Боятся его. Костыль – и тот не задевает.
– Сам иди!
Пашка отвернулся, опустил голову.
– А ещё кто там? – сменив тему, ткнул рукой в сторону братьев Серёга. – Что за кукла?
Пашка повернулся. К резвившимся в воде братьям Мунехиным с городского берега реки подплывала девичья голова, стремительно, по-мальчишечьи подгребая. Коснувшись дна, пловчиха встала на ноги, поднялась по пояс и предстала стройной симпатичной девушкой.
– Злата! – заулыбался Пашка. – Она всегда с ними.
– Сестра?
– Соседка их. Всегда втроём.
– Тоже жидовка?
– Дались тебе эти жиды! Откуда мне знать? Рядом живут.
– Нет. Не еврейка, – засомневался тем временем Серёга. – Волос белый. Блондинка. И лицо наше, русское.
– У Златки мать тоже в церкви обитает. – Пашка не сводил с девушки восторженных глаз. – Вот они и водятся вместе.
– Водятся – заводятся, – передразнил его Серёга. – Глаза у неё какие?
– Чего?
– Какого цвета глаза, спрашиваю?
– А мне откуда знать? – раскрыл рот Пашка, – кажись, голубые?
– Если голубые, значит, наша.
– Какая это наша?
– Русская, – сплюнул Серёга от досады. – Слушай, Дубок, теперь я догадываюсь, почему тебе кликуху такую дали.
– Чего?
– Проехали! – опять дёрнулся, покраснев лицом, Серёга. – Ну? Соберёшь свою кодлу на жидов?
– Да они вон, уплывают. – Пашка ткнул рукой в сторону братьев.
Действительно, после короткого разговора с девушкой братья бросились в воду и заторопились на другую сторону речки; белоголовая, не уступая, поспешила за ними.
– Отец, видать, кличет, – проводил их взглядом Пашка. – Ишь, Златку прислал.
– Отец, говоришь?
– Так просто их не сманить.
– Ты вот что, Дубок…
– Ну?
– Мне срочно лодку надо! На тот берег.
– Где ж её найти!
– Срочно! – исказилось в злобе лицо Серёги. – И ты со мной поедешь!
Чудеса, тайны и ужасы
Нет, всё-таки чудно устроен мир! И кто им вертит-крутит, по каким правилам и понятиям вертится колесо судьбы, не известно никому. Даже неоспоримому специалисту в области догадок и интуиции, а по-научному – дедуктивного метода, прокурору-криминалисту Владимиру Шаламову, который сейчас нещадно ломает голову, шагая рядом с Ковшовым.
А как иначе? Все последние дни, а считай, всю промелькнувшую, как один миг, рабочую неделю, носясь в одном здании, один на втором этаже, а другой, то есть он, на третьем, в «поднебесном чердаке», они не замечали, не видели друг друга? А сегодня уже запоздно столкнулись лбами. И где? Подумать только! В детском садике! Забирая последними своих бедных заждавшихся детишек-бегемотиков! И сюда оба попали, можно сказать, не кривя душой, единственный раз за несколько месяцев.
Брать детей из садика самим никогда не приходилось по причине вечной занятости. У Данилы для этого была Очаровашка, а у него, естественно, Татьяна, благо ей ближе с работы поспевать за Светкой.
Шаламов глянул на Ковшова, тот – на него. Не сговариваясь, поняли – каждый думал об этом исключительном событии в их жизни. А раз исключительном…
Спеша в детсад поодиночке, отметили ещё загодя тоже припозднившуюся пивную бочку у продмага и весело зазывающую народ продавщицу Нюру в белом передничке. Каждый про себя загадал, что неплохо бы успеть принять кружечку, когда будет возвращаться. И теперь, встретившись так неожиданно (уж не это ли тот самый перст судьбы? Не отметить который невозможно!), оба заторопились к громогласной Нюре. Удастся не только холодненьким пивком насладиться после знойного дня, но и потрепаться за милую душу, раз уж им даровано такое.
Но не тут-то было. Судьба-индейка уготовила приятелям другое, коварное продолжение…
Впереди, куда, их обогнав, убежала детвора: Родька с громыхающим на верёвочке самосвалом и Светка, загрузившая в кузов свою любимую куклу, маячил, замутив душу тревогой, уазик защитного цвета. Знакомый теперь уже, когда пригляделись, до тошноты. И шофёр-сержант уже вылез, курит сосредоточенно в сторонке, но поблизости. И майор госбезопасности Серков в «гражданке» на переднем сиденье с открытой дверцей. И взгляд у красавчика-майора пытливый и пронзительный, как у собаки-ищейки, устремлённый на каждого из приближающихся прохожих. Высматривает майор знакомые лица. Ищет и, конечно, не упустит своего!
– Приплыли, – сказал Данила, печально кивнув на уазик. – Не иначе меня или тебя пасут.
– Или обоих.
– И кто же их послал на наши головы?
– Их учить не надо.
– Колосухин небось?
– У него и у дежурного телефоны, – совсем заскучал Шаламов, косясь на пивную бочку. – Может, всё же проскочим? Короткими перебежками.
До бочки было рукой подать. Отсюда уже ласково улыбалась им обоим чистюля Нюрочка. Но до уазика было ближе.
Майора Серкова учить не надо. Майор Серков умело занял позицию. Мимо него проскочить невозможно и зайцу. Известна бдительность чекистов. Они ловки на эти штучки. Сержант, присев на корточки, уже обсуждал с Родькой преимущества резины перед железными колёсами красного самосвала, а Светка смеялась на руках у майора Серкова, разворачивающего ей шоколадку «Алёнка», неизвестно откуда взявшуюся.
– Вот бандюги! – не сдержался Шаламов. – На дикой козе их не обскакать.
– Пустое дело, – смирился и Ковшов. – Может, лучше пригласим и их по кружке? Рабочий день как-никак закончился давно. А завтра выходной.
– У них-то? – не проявил оптимизма Шаламов и совсем обречённо добавил: – Счастливые часов не наблюдают. Это про них.
– А я голову-то ломал…