Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия

Приступив к генеалогическим поискам около пяти лет назад, я не мог себе и представить, во что всё это выльется. Поводом для начала данной активности послужила скоропостижная кончина моих родителей друг за другом в течение всего восьми месяцев, и моим основным желанием было сделать что-то в память о них и о других ушедших родных, делясь обнаруженной родословной информацией с близкими в моменты наших поминальных встреч. Будучи верующим человеком, абсолютно убеждённым в том, что после физической смерти души людей продолжают жить "на той стороне", а наши воспоминания и поимённая молитва определённо помогают им и мы когда-то обязательно встретимся там со всеми, кого любили, я изначально не сомневался в важности этого начинания. Более того, несколько раз на протяжении своих поисков я ощущал несомненную чудесную поддержку "с той стороны", без которой вряд ли удалось бы совершить некоторые действия, добраться до "забытых Богом уголков" и сделать потрясающие открытия и находки.

С самого начала я повёл усиленные изыскания одновременно по всем ветвям генеалогического древа (хотя сейчас, по прошествии времени, я бы скорее назвал то, что получилось в итоге, настоящим "мангровым лесом", содержащим чуть менее шестисот персон). И если по большинству ветвей, связанных с крестьянскими и купеческими родами, мне удалось раздобыть информацию вплоть до шестого-седьмого поколения моих прародителей (вторая половина XVIII века), то исследование стародворянского рода Скарятиных, к которому я имею отношение по материнской линии, и породнившихся с ним за прошедшие столетия известнейших княжеских династий Щербатовых, Долгоруковых, Голицыных, Урусовых, Римских-Корсаковых, Лобановых-Ростовских, Паскевичей, Оболенских, Хилковых, Хворостининых и многих других, увело меня далеко вглубь веков.

Часть накопленных мной сведений нашла своё отражение в книге признанного орловского историка и краеведа Александра Михайловича Полынкина "Кладезь орловских фамилий. Книга первая. Дворянские лица", написанной в виде сборника исторических очерков и вышедшей в 2020-ом году в орловском издательстве "Картуш", а мне выпала честь поучаствовать в её подготовке в качестве редактора и соавтора главы про дворянские роды Скарятиных и Башкатовых.

Там я в числе прочего упомянул об обнаружении в процессе исследований того факта, что одна из ярких представительниц рода Скарятиных, Ирина Скарятина (троюродная сестра моей прабабушки), написала в эмиграции на английском языке цикл автобиографических романов, который был напечатан в США в 1930-1940-х годах, но никогда не переводился на русский язык и не публиковался в России. Кроме этих романов, Ирина также очень хорошо известна как военный корреспондент американского журнала Кольез, написавший серию статей во время своей длительной командировки в Москву в 1942-ом году, и как театральный критик и автор прекрасного перевода на английский язык пьесы Чехова "Вишнёвый сад", по которому в 1944-ом году был в Национальном Театре на Бродвее поставлен спектакль, позже с неизменным успехом гастролировавший по ведущим театральным подмосткам США. Мне удалось приобрести у американских букинистов раритетные бумажные экземпляры первых изданий всех её романов и найти в интернете десятки отсканированных журнальных и газетных статей, рассказывающих о её лекциях и интервью, о поездках в СССР до и во время Второй мировой войны, о выходе в свет её книг, а также содержащих рецензии на эти книги. Кроме того, специалисты библиотек Конгресса США и Принстонского университета любезно предоставили по моему запросу сотни оцифрованных страниц различных документов из хранящихся там коллекций, включающих рукописи и машинописные черновики с авторскими пометками как издававшихся, так и неизданных произведений, личную переписку и прочие бумаги Ирины и её американского мужа Виктора Блейксли.

После обстоятельного ознакомления с собранными англоязычными материалами я принял решение написать и издать в России цикл книг под общим названием "Миры Эры", который будет основан на моём переводе всего упомянутого, дополненном авторскими главами на базе собственных историко-генеалогических открытий. Ведь биография Ирины поистине захватывающа и драматична, а её романы можно смело поставить в один ряд с такими видными творениями, как "Хождение по мукам" Алексея Толстого, "Белая гвардия" и "Дни Турбиных" Михаила Булгакова и эмигрантские рассказы Ивана Бунина и Владимира Набокова. Это не сухие мемуары, а настоящая художественная литература, написанная замечательным языком, с большим чувством юмора, с бережным отношением к мелочам, совмещающая в себе и красочные, очень меткие описания реально существовавших исторических личностей, а также их характеров и взаимоотношений, обстановки и событий (подчас на уровне детализации, присущем сценарию или пьесе, – как говорится, бери и снимай сериал или ставь спектакль); и увлекательный рассказ-путешествие (как бы литературный аналог того, что в кинематографе принято называть "ро́уд-му́ви"); и аналитическое исследование процессов, происходивших в СССР, США и Европе в 1930-х годах (произведённое во время её многократных туристических поездок вместе с мужем Виктором), включая и глубокий сравнительный анализ сталинского социализма, гитлеровского нацизма и фашизма Муссолини; и философские рассуждения сквозь призму собственных воспоминаний (особенно, при посещении в качестве туриста дворцов Ленинграда, Петергофа, Царского Села, Павловска, Гатчины и Варшавы, где совсем маленькой девочкой или юной девушкой из придворной семьи она проводила время в совершенно иных обстоятельствах).

В первой книге цикла "Миры Эры" под названием "Старая Россия", которую Вы держите в руках, речь пойдёт о детстве и ранней юности героини в Российской Империи (последняя декада XIX века и начало XX века незадолго до событий 1905-го года) и будет представлять из себя логическое объединение переведённых глав из первой части её самого раннего произведения "A World Can End" ("Мир может закончиться"), увидевшего свет в 1931-ом году, и романа "Little Era in Old Russia" ("Маленькая Эра в Старой России"), являвшегося четвёртым в её библиографии и выпущенного в 1934-ом году.

Родившись в 1888-ом году последним ребёнком в семействе Владимира Владимировича Скарятина (знатного дворянина, входившего в ближний круг императорской семьи, тогда ещё адъютанта Великого князя Владимира Александровича, а немного позже генерал-лейтенанта и егермейстера Двора) и Марии Михайловны, урождённой княжны Лобановой-Ростовской, Ирина с ранних лет воспитывалась в атмосфере принадлежности к высшему свету, став в 1907-ом году фрейлиной вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и действующей императрицы Александры Фёдоровны, поэтому её описание деталей дворянского быта в родовом поместье в Троицком Орловской губернии, аристократического стиля жизни и столичных нравов в Санкт-Петербурге, двухлетнего пребывания всей семьи во Франции, куда Ирину вывезли в детстве на лечение, посещений гомельского дворца Паскевичей и крымского поместья Голицыных "Новый Свет", а также проходящих красной нитью сквозь всё повествование взаимоотношений с домочадцами – членами семьи и многонациональной прислугой, – должно стать интересным и познавательным.

Цель же моих глав – дополнить рассказ новыми фактами, которые Ирине самой не были известны.

Желаю Вам приятного чтения!

Примечание

Хочу обратить Ваше внимание на то, что некоторые слова в книге выделены курсивом точно так же, как это было сделано в своё время самой Ириной в оригинальном английском тексте её романов. Этот курсив использовался ею по следующим причинам:

• Так как её романы писались для американцев и потомков русских иммигрантов, родившихся уже за границей, и служили своего рода гидом по тонкостям устройства российского дореволюционного общества, то некоторые термины и понятия, аналогов которым просто не существовало в ту пору в США, давались Ириной на русском в латинской транслитерации с последующим их объяснением по тексту, то есть, например: krendel – крендель, koolich – кулич, zakouski – закуски, diachok – дьячок, vozok – возок и так далее.

• Иногда Ирина специально выделяет слова, которые становятся прозвищами персонажей при их дальнейшем упоминании в рассказе, например, Tapeuse – Тапёрша.

• Некоторые обычные слова и фразы в описаниях или прямой речи героев выделяются для показа логического ударения на них, для понимания их важности в контексте, например, "Не забыли ли Вы что-то сказать мне сегодня утром?"

• Порой в прямой речи персонажей присутствуют фразы или целые предложения на французском и немецком, и я, оставляя Иринин курсив, писал их в русском произношении, а исходный текст и перевод приводил в сноске, например, Факельцуг.

• Кроме того, выделение применяется как к названиям различных литературных произведений, журналов и архивных документов, упоминаемых в повествовании, так и к цитатам, взятым оттуда.

Эта книга посвящается памяти моей МАМЫ и её мамы, моей БАБУШКИ, передавших мне знания о предках и прививших "любовь к отеческим гробам"

Объединённое посвящение из двух романов Ирины Скарятиной, лёгших в основу этой книги: "Посвящается памяти ПАПЫ, МАМЫ, ДОКИ, НАНЫ и ШЕЛЛИ и живой дружбе с ЭЛСИ, ЭЛИС и ДЖЕЙН"

Рождение

Ранним ноябрьским вечером, в тот самый миг, когда над великим городом Санкт-Петербургом замерцали первые звёзды и сумрачные улицы враз озарились множеством огней, на втором этаже старого каменного дома, стоявшего на набережной реки Мойки рядом с Зимним дворцом, родилась крохотная малютка. В детской спальне, благоухавшей фиалковым мылом, тальком и прочими нежными и таинственными запахами, присущими обряду купания малышей, было темно, если не считать слабого красноватого блеска дрожащей лампады, зажжённой перед большой золотой иконой Богородицы в углу комнаты, и серебристого света звёзд, проникавшего сквозь заиндевелые оконные стёкла. Над колыбелью, в которой лежала новорождённая, склонились две пожилые фигуры: Нана, старая английская няня, и Дока, семейный врач.

"Смотрите, Доктор, смотрите! – взволнованно прошептала Нана. – Она уже пытается поднять головку. Видите?" И указала на шевелившееся, корчившееся и изгибавшееся крошечное человеческое существо, которое хныкало, фыркало и чмокало в глубине своей кроватки под балдахином из голубого шёлка с белыми кружевами.

"М-м-м, да", – уклончиво пробормотал Доктор, который был человеком, совсем не разделявшим энтузиазма Наны по отношению к ребёнку, только что появившемуся на свет. Тем не менее, не желая ранить чувства старинного друга, он снова вежливо повторил: "М-м-м, да", – и стал на цыпочках покидать комнату. Однако, проходя мимо окна, остановился и, соскоблив указательным пальцем иней со стекла, так что образовалось отверстие размером с серебряный рубль, поглядел одним глазом на звёздное небо. С минуту он молчал, а затем позвал: "Мизженигс, – голосом, слишком громким для места, где засыпало новорождённое дитя. – Пожалуйста, Мизженигс, не могли бы Вы подойти на минутку?"

И Мизженигс (то есть Нана, которую все домочадцы так называли для краткости, поскольку её настоящее английское имя – мисс Дженнингс – никто, похоже, не был в состоянии произнести правильно) быстро двинулась к нему, шикая, маша руками и укоризненно шепча, что ему должно быть стыдно за произведённый шум и громкие возгласы, мешающие Малышке отойти ко сну.

"Взгляните, прошу Вас! – воскликнул Доктор, не обращая на увещевания Наны ни малейшего внимания. – Только посмотрите в этот глазок – это просто замечательно!" И, тронув Нану за плечи, легонько подтолкнул её к окну. Снова наступила минутная тишина, а затем голос Наны, мягкий и приглушённый, как и подобает в детской спальне, но всё же чуть более громкий, чем нужно, произнёс: "О, Доктор, вы правы. Это поистине чудесно! Боже, что за ночь, и как горят звёзды, особенно вон та … Я наблюдаю за ней уже несколько недель, и мне кажется, что она становится всё ярче и ярче. Вчера вечером её свет даже давал тени. Вы знаете, как она называется?"

"Юпитер, – задумчиво ответил Доктор, а потом вполголоса добавил. – Интересно, будет ли она влиять на судьбу Малышки? Возможно, это её звезда … кто знает!" И, бросив последний взгляд на небо и дружески кивнув Нане, тихо вышел.

"Мы не хотим девочку – мы её ненавидим – мы хотим мальчика!" – кричала девятилетняя Ольга, скача по классной комнате и топая ногами в том запале, который Нана шутливо называла "идеальным состоянием". "Мы посадим её в подвал, мы её спрячем, мы её выбросим и вместо неё заведём настоящего мальчика, не так ли, Мики?" – продолжала она, повернувшись к маленькому толстяку лет пяти, который, засунув большой палец в рот, стоял и смотрел в немом восхищении на выходки своей сестры.

"Да, мы не хотим девочку, мы хотим мальчика", – повторил он послушно, как маленький попугай, и был немедленно вознаграждён одобрительным кивком Ольги, но в тот же миг фройляйн Шелл, немецкая гувернантка, строго произнесла: "Как вам не стыдно!" – и осуждающе посмотрела на обоих поверх очков, которые, как обычно, сползли на кончик её носа.

"Нана, пожалуйста, принесите мне Малышку", – сказала мать новорождённой на следующее утро, лёжа в своей огромной кровати из красного дерева и выглядя очень мило в белом шёлковом жакете и миниатюрной кружевной шапочке, красиво сидевшей на её мягких каштановых локонах. Рядом с ней, на столике с чёрной мраморной столешницей, стояла высокая хрустальная ваза, наполненная розовыми розами, а под цветами, в бледно-голубой бархатной шкатулке для драгоценностей, поблёскивал большой кулон в форме бриллиантовой звезды —подарок отца Малышки, купленный первым делом в то же утро в честь её рождения.

"Взгляните, Нана, разве эта звезда не прекрасна?" – воскликнула мать, вынимая кулон, и Нана ахнула от восхищения, стоило бриллиантам, вспыхнув, засиять и заиграть в лучах восходящего солнца.

"Когда-нибудь украшение будет принадлежать Малышке, – мечтательно продолжила мать. – В день своего семнадцатилетия она получит его на первый выход в свет. Она будет в платье из валансьенских кружев, с маленьким цветочным венком на волосах, и когда наступит время идти, я отдам ей звезду, чтобы моя девочка смогла надеть её в такой важный вечер, ведь, в конце концов, это её звезда". И, погрузившись в свои мысли и представив себе дочь, принаряженную для торжественного события, она улыбнулась.

В это мгновение в комнату вошёл Доктор и, завидев бриллиантовую подвеску, восторженно вскричал: "Так, так, так! Боже милостивый!.. У Малышки определённо есть связь со звездой, не будь я Иосиф Адамович Крукович!" И он поведал матери, какими яркими были созвездия накануне вечером, когда появилось дитя, но Юпитер затмил всё остальное, наводя на мысль, что, возможно, он и есть – та особая звезда, под которой родилась Малышка. И Доктор, говоря это, выглядел чрезвычайно умным, и Нана утвердительно кивала головой, и мать была в восторге, и фройляйн Шелл, присоединившаяся к ним, очень серьёзно отнеслась к его словам. Затем, приблизившись друг к другу головами, они вполголоса поговорили о звёздах, и об их различных влияниях, и о многих других не вполне понятных, но непостижимо загадочных и восхитительно увлекательных вещах.

Но именно в тот момент, когда фройляйн Шелл стала рассказывать замечательную историю о своём немецком прадедушке и его старом друге астрологе герре Блюме, дверь распахнулась и в комнату ворвались Ольга и Мики, скандируя: "Нам не нужна младшая сестра, нам нужен братик, с которым можно играть! Нам не нужна …" Однако, поймав предостерегающий взгляд фройляйн Шелл, угомонились и, следуя указаниям, тихо приблизились к кровати, сопровождаемые своей четырнадцатилетней сестрой Мэри, которая, застенчиво улыбаясь и преподнеся матери большой букет из роз и лилий, скромно произнесла: "А это, дорогая Мама, от Ваших троих любящих детей с наилучшими пожеланиями и сердечными поздравлениями!" Когда она завершила свою славную речь, Нана и фройляйн Шелл одобрительно улыбнулись, а Доктор с нетерпеливым видом, слегка нахмурившись и насвистывая себе под нос, отошёл к окну.

В следующий миг на пороге появилась крупная, статная и величавая молодая русская кормилица, будто сошедшая с картинки в своём традиционном наряде, состоявшем из плотного алого атласного платья, расшитого золотом и надетого поверх белой муслиновой сорочки с очень пышными рукавами, и кокошника – высокого головного убора в форме диадемы, украшенного мелким жемчугом. С задней стороны головного убора спадало множество ярко раскрашенных атласных лент, а вся шея была закрыта разноцветными ожерельями из бисера, свисавшими до самого пояса. На руках она несла Малышку, завёрнутую в розовый шёлк с кружевами. Вступив в комнату, кормилица низко поклонилась иконам, трижды осенила себя широким крестным знамением, а затем медленно и с достоинством, размеренной поступью подошла к матери и, ещё раз низко поклонившись, передала ей ребёнка.

"А вот и наша красавица", – проговорила она, улыбнувшись и показав свои сверкающие зубы и глубокие ямочки на щеках, когда мать взяла красную, морщинистую и какую угодно, но только не красивую малютку на руки, а затем положила её в специально приготовленное маленькое углубление из шёлковых покрывал и мягких подушек. "Словно в гнёздышко", – прошептала Нана, ведь это было делом её рук, чем она очень гордилась.

В течение нескольких минут все, находившиеся в комнате, молча наблюдали за матерью и ребёнком, собравшись вокруг постели. Но тут Доктор, до этого стоявший в стороне и смотревший в окно, внезапно подошёл к ним и заявил, что всем давно бы пора покинуть комнату. "Здесь и так уже слишком много людей, – нетерпеливо воскликнул он. – Вы все должны сейчас же уйти! До свидания!" И они повиновались, оставив мать наедине с Малышкой, крепко спящей в своём "гнёздышке".

"Как мы её назовём?" – спросил отец ребёнка, сидя тем же вечером у постели жены в глубоком кресле.

"Ириной, – кротко ответила та. – Мы назовем её Ириной в честь её двоюродной бабушки. Это красивое имя, и моя маленькая тётушка – замечательная женщина. Мы попросим её стать крёстной матерью, если ты не против".

"Ну, конечно, конечно!" – охотно согласился отец, потому что ему было не так важно, как назвать Малышку, лишь бы она получила христианское имя и хорошую небесную покровительницу. Таким образом, было решено, что девочку будут звать Ириной, что в переводе с греческого означает "мир".

Крещение

В большой гостиной для участия в обряде крещения Малышки собрались все члены семьи – все, кроме её отца и матери, ибо по старому русскому обычаю, всегда строго соблюдавшемуся, родители не могли присутствовать на крещении своих детей и ожидали окончания, находясь вдвоём в соседней комнате. Крёстные отец и мать становились главными вместо них на этой церемонии, будучи духовными родителями младенца, во имя которого они "отреклись от дьявола" и "приняли Христа". Центр гостиной был освобождён от позолоченной и обитой парчой тяжёлой мебели, и там теперь стояла серебряная купель для крещения в виде огромной морской раковины, наполненная тёплой водой, дабы Малышка не простудилась во время троекратного окунания в её личную "реку Иордан". Перед купелью на маленьком столике, покрытом белоснежной скатертью, стояла золотая икона Спасителя, древний серебряный с позолотой крест с мощами святого и евангелие в бархатном красно-золотом переплёте.

Внушительного вида дьякон и отец Разумовский – трясущийся древний священник, давным-давно дававший уроки религии ещё матери Малышки, – были оба облачены в церковные ризы из жёсткой золотой парчи, а справа от них располагался хор из четырёх юношей в синих стихарях, обшитых широкой золотой тесьмой. Позади священнослужителей бок о бок стояли крёстные Малышки: её двоюродная бабушка княгиня Ирина – небольшого росточка, изящная, близорукая, со смешным и просто-душным мелким лицом – и кузен её матери дядя Николай. А прямо за ними толпилась паства, состоявшая из членов семьи, Доктора, фройляйн Шелл, профессора Максимо́вича – домашнего преподавателя, а также других учителей, гостей и слуг. Приглушённый гул голосов заполнял помещение.

"Хм! – откашлялся дьякон, прочищая своё мощное горло. – Хм!" И, повернувшись к отцу Разумовскому, пророкотал похожим на далёкий гром басом: "Ваше преподобие, пробил час начала службы. Где же новорождённое дитя? Разве не пора нам уже услышать шум его приближения?"

Священник мягко улыбнулся и, подняв усталые старые глаза – а был он очень, очень стар, – пробормотал: "Терпение, отец дьякон, терпение. Небольшая заминка вполне понятна и даже простительна, принимая во внимание всё, что может случиться с крохой такого нежного возраста. Даже при соблюдении крайней осторожности, отец дьякон, нельзя предвидеть некоторые события и избежать опозданий. Давайте будем снисходительны и, набравшись терпения, подождем ещё немного".

И дьякон, испустив могучий вздох, услышанный всеми в комнате, кивнул своей огромной головой и сложил руки на животе, застыв в позе полной покорности, но тем не менее крутя время от времени большими пальцами.