Между Западом и Востоком. Химеры русской интеллигенции

© ООО «Издательство Родина», 2026

Вместо предисловия

Что есть Россия?

Что есть Россия? Что есть любовь к родине? Кто я, любящий Россию? Что значит быть русским?

Вот простые, ясные вопросы: казалось бы, простые, ясные ответы на них напрашиваются сами собою; казалось бы, такие вопросы не следует поднимать; более того: поднимать их смешно.

Между тем, мы живем в атмосфере неясных и сложных ответов на то, что такое культура, нация, национальное самоопределение; Россия подчеркивается; о России говорят; вновь и вновь поднимается полемика против национализма; воскресает интерес к специфическим чертам прошлого русской мысли; подчеркивается интерес к славянофилам; в ответ на это западническая тенденция углубляется вновь, предстает в боевом виде: спорят из-за Герцена, Бакунина, Соловьева; говорят о русском искусстве, о путях русской национальной мысли. Поэты, художники, сойдя с высоты Олимпа, начинают в песнях своих воспевать Россию; «как смеют они говорить о России?» – раздастся раздраженный ответ тех, кто вчера как раз упрекал этих художников в оторванности от земли, родины, нации; Мережковский бьет в набат: новое народничество есть показатель реакции: темный Восток-де прет на нас отовсюду.

Возникают кружки, складываются партии, ломаются копья о Востоке и Западе, национальной и вненациональной культуре, реакционности или, наоборот, революционности самого народничества.

Все это сложные, часто страстные, часто пристрастные ответы, весьма неясные, пока вопрос на эти уже даваемые ответы еще не поставлен во всей его примитивной резкости.

Что же есть Россия? Что значит быть русским?

Россия есть государственное целое, т. е. совокупность учреждений; Россия есть совокупность людей, т. е. ряд наций, механически объединенных бытовыми, этнографическими и культурными формами; Россия есть географическое целое, т. е., ряд пейзажей, картин; Россия есть одна нация, имеющая свою незабываемую историю, любовь к ней определяема памятью ряда драм, претерпеваемых нацией в борьбе за существование в ряду других наций; Россия есть совокупность наций, органически связанных настоящим; Россия есть некоторое, не данное в истории, гармоническое единство государственных, бытовых, географических и исторических черт; в этом смысле она – идеал, к которому должно стремится: она не дана, а загадана.

Вот сколько разнообразных России встает перед нами; столько же перед нами возникает «национализмов»; столько же разных, ничего общего не имеющих «любовий к родине» перекрещиваются в вопросе о том, что такое Россия, родина, патриотизм?

Если Россия есть государственное единство, то любовь к России определяема государственным идеалом: я люблю Россию лишь потому, что все формах вижу естественное восхождение к некоторым идеальным формам; в любви моей к родине сказывается реальное стремление к осуществлению государственного идеала. Но идеальное государство загадочно: его нет. Мой патриотизм в таком случае не имеет прямого отношения к реальной России. Реальная Россия лишь предлог к проявлению моих формальных стремлении (Россия, как мрамор, из которого я высеку статую: мог бы лепить и из глины, но под руками мрамор). Не Россию люблю я, а формы. В ответе на такую любовь непроизвольное чувство отталкивает меня от связи национального вопроса с государственным; родина противополагается государству. Родина не государство.

Россия, стало быть, есть совокупность людей, а не учреждений, но где единство, связывающее этих людей? Такое единство есть национальное единство; где же единство наций в России? Великоруссы и поляки, полешуки и финны, грузины и немцы, чукчи и евреи – что общего между ними? Россия не есть реальное единство наций; такое единство может лишь осуществиться в будущем. Любовь к неявленному единству (идеальная) ничем не отличается от любви к человечеству вообще.

Но может быть, быт этнография объединяет нации? Ничуть: такое единство отсутствует. Стало быть, ни государство, ни связь наций, ни быт, и ни этнография не лежат в основе реально ощущаемой любви к России. Стола быть, единство это лежит в культурных ценностях.

Что есть культура? Культура не есть цивилизация, предполагающая ряд всеобщих и необходимых форм знания, морали, проведенных в жизнь; цивилизация, прогресс вненациональны; культура сеть сложное единство творчески создаваемых ценностей, всегда индивидуальных; в ряде индивидуальных особенностей быта, творчески преображаемых, в памятниках искусства, религиозного и этического творчества сказывается культура; прогресс выражается в ряде статистических формул; культура есть динамический процесс, неразложимый в формах; впоследствии этот процесс кристаллизуется в прогресс.

Отношение между культурой и прогрессом есть отношение между процессом и продуктом творчества: прогресс всегда есть вывод культуры. В этом смысле культура есть связь индивидуальных творчеств, предполагающая единичные творческие акты. Такая связь существует в культуре Греции, где творчество философии, религии, искусства и общественности было органически связано и нераздельно; такая связь между поэзией, музыкой и философией Германии существует: романтизм Новадисов и Шлегелей отражается в музыке Шумана и Шуберта, как отражается он и в философии Фихте, Шеллинга, продолжаясь в Вагнере, Шопенгауэре, Ницше и новейшей эпохе; можно поэтому говорить о культуре Германии. Такой связи, пожалуй, не установишь в культуре русской, хотя трагедия русского творчества культуры одинаково встает и в симфониях Чайковского и в религиозных муках Гоголя, Достоевского, Л. Толстого. Именно, в произведениях русской культуры рождается искомая нами реальная Россия, но как предвестие, как давно ожидаемое чаяние, не как реальность.

«Что глядишь ты на меня?» – с тревогой обращается к России Гоголь. Россия, ему приснившаяся, не имеет ничего общего с Россией, которую он так зло осмеял. Она в его молитвах – Прекрасное Виденье. И этому видению говорит Достоевский свое «Буди, буди». Не говорит: «Ты – еси», потому что видит вокруг Скотопригоньевск в мареве бесовщины, облитый карамазовской грязью. Он говорит России: «Буди! «России нет, по она – будет, как будет русская философия (Вл. Соловьев), как будет русская общественность (народничество); реальная песнь русской культуры есть песнь о ее будущем: русской культуры, проведенной в жизнь, как реального единства России, все еще нет. И потому не реальна любовь к такому культурному единству, а идеальна.

Но может быть, Россия есть географическое единство? Нет, и такого единства не существует…

И вот, желая положительного, трезвого обоснования национализма, приходят к мысли о противопоставлении русской нации всем прочим нациям, обитающим в России: Россия есть Россия русских? Но кто такое русские? Северяне представляют собой смесь с финскими племенами; пожалуй более русские – малороссы. В таком случае, отчего не идти дальше? Тверитянин может объявить Россией лишь тверское княжество, владимирец – суздальское. И далее: понятие «русский» разорвется между вятичем, родимичем, кривичем. Но истинно русские люди не идут так далеко; под началом России разумеют они собрание Великороссии московскими князьями, т. е., начало русского государства; но расширение русского государства и привело его к осознанию себя единством государственных учреждений; в этом смысле Русь-до-Петровская и после-Петровская едины. Противоположение первой последней есть эстетический романтизм; в последнем случае любовь к России есть любовь к бесследно исчезнувшему прошлому; такая любовь мертва; по отношению же к реально существующей России, как и к загаданной (художниками слова) будущей России, такая «любовь» только и может проявляться в ненависти.

Стало быть, Россия есть некоторое не данное в истории, но предполагаемое, единство исторических, бытовых, этнографических черт, предугадываемое, величайшими русскими писателями и философами. Любовь к России есть пути и стремление к раскрытию этого единства.

Все же остальные «любви» – любовь к русской истории, к природе, к нации, входя, как составные части, в предугадываемое единство, само по себе еще не определяют самой любви.

Что есть Россия? Россия есть несовершенный процесс исторического творчества, а не готовый его продукт; Россия вся – in statu nascendi; она – хаос. Вот реальный, позитивный вывод из рассмотрения того конгломерата черт, который должен, по вере других, родить самый образ России.

И становясь на почву государственного строительства и цивилизации, западники утверждают Россию постольку, поскольку она становится на уровень одного из государств; Россия измеряется идеалом государства. И поскольку Россия есть государство, постольку ее нет, как России. Для последовательного государственника Россия, как таковая, как не идеальная, т. е., всечеловеческая организация учреждений, есть вредный придаток: этот вредный придаток должен исчезнуть. Но тут позитивизм общественного идеала сталкивается с реализмом переживаемого чувства: Россия есть.

И вот, исходя из реализма переживания, националисты строят будто бы существующую Россию, как действительную единицу; они основываются то на истории, то на религии, то на метафизике. Но действительно существующей России нет: есть Россия для русских; тогда поляк скажет: Россия для поляков, полешук – Россия для полешуков и т. д.

Отрицание хаоса русской действительности ведет к иллюзорной идеологии о том, что Россия должна исчезнуть. Утверждение же реально существующей России ведет к утверждению хаоса русской жизни (национальной вражды и т. д.).

России нет. Россия есть.

Два лозунга – две правды; Росси нет: эмпирического единства России нет – вот правда западничества. Россия есть: мистическая вера в будущее России реально дана в чувстве – вот правда патриотизма.

Два лозунга – две неправды. России нет: идеальные представления о несуществующем еще государстве превращаются в реальность, а предстоящее многообразие русской действительности – приносится в жертву отвлеченной и эмпирически еще недоказанной идеологии; вот оборотная сторона западничества.

Россия есть: мистический реализм живого чувства, выражающийся в вере в Россию, переносится на действительное безобразие настоящего и прошлого русской действительности; вот оборотная сторона русского славянофильства.

В первом случае наличность веры зачеркивается во имя будущего; во втором случае будущее переносится в настоящее.

Исторически вопрос о том, быть России или не быть, предрешен чисто теоретическим вопросом: государство ли для культуры, культура ли для государства?

Культура всегда органически включает момент национального развития; нация выявляема посредством творчества.

Государство всегда выключает момент нации: понятие о государстве есть понятие отвлеченное; в этом понятии заключен рационализм.

Любовь к родине есть область иррационального; вопрос о государстве связан с областью рационального.

Последний вопрос есть вопрос об отношении сфер рационального к иррациональному. Философия наших дней решает этот вопрос так, что область иррационального есть область творчества, независимая от процессов оформливания мыслью мистики творчества.

Этим теоретическим ответом предрешены все вопросы о том, как мне быть с любовью к России, ощущаемой независимо от познания моего. Быть русским – значит творчески переживать и любить Россию, как последнюю цель всех творческих стремлений; всякое же противопоставление прогрессу и цивилизации продуктов национальной культуры, как чего-то, будто бы существующего в русской действительности, есть плохая услуга немощам России. Россия, как одушевленный и вместе идеальный образ, существует лишь в задании: в действительности его нет, в действительности есть только формы науки, морали, познания, общественности, т. е. формы прогресса; они над-индивидуальны; и тут – правда западников.

Сферы западничества и славянофильства в настоящее время не соприкасаются, а существуют как бы в двух плоскостях; область веры, мистики, чуда, есть область реальной любви к России; такая любовь полагает Россию в будущем; настоящее же в России оправдываемо лишь через будущее; область прогресса есть область реального, политического, научного и философского творчества; она имеет дело только с настоящим; вопрос о последней цели, о смысле и ценности исторических судеб изъят из ее компетенции.

Настоящее принадлежит Западу; противопоставлять настоящему Запада настоящее России – нельзя; это настоящее становится только отжившим прошлым.

В будущее России должно и можно верить; но чтобы лозунги веры не выразились в лозунге «шапками закидаем», следует предварительно сказать настоящей, больной России:

– Исчезни, Россия, исчезни!

Только тогда, когда исчезнет больная Россия, мы сможет превратить лозунг Достоевского: «Буди», в ликующий новый лозунг: «Есть».

Горчичное зерно должно умереть: и западничество губит больную Россию. Но умерев, горчичное зерно оживает. Вера в будущее – единственный лозунг реального патриотизма.

Что есть Россия? Наш путь и стремление к дальнейшему. Что есть любовь к родине? Любовь к родине есть религия. Кто я, любящий Россию? Я – носитель образа и подобия Божьего. Что значит быть русским? Быть русским – значит бесстрашно сказать действительности: «Умри», помня о воскресении.

Между Западом и Востоком

Декаденты. Поиск «себя» в «себе»

(из очерка «Настоящее и будущее русской литературы»)

Никогда на Западе тенденциозная проповедь не была так иррациональна, как в России; литературный рационализм заел беллетристику Запада; и потому-то в западной литературе поднялся бунт против литературного рационализма. Литература Запада старее литературы русской; реальные заслуги ее – в ряде технических завоеваний; техника в ней реальнее проповеди. Проповедь засыпала личность на Западе мертвыми словами. И восстала личность на мертвое слово: личность тогда в слове увидела музыку, в бессловесном увидела она жизнь. Техника соединилась с музыкой; слова обернулись в символы: песни без слов. Литературная техника стала клавиатурой песни: индивидуализм подал руку академизму в борьбе с холодной жизненностью: живое предстало в мертвом саване.

И пока происходило на Западе такое оборотничество, мы не имели времени вглядеться в личину оборотня: в оборотней мы не верили; и мы не верили в жизненность символизма; да и кроме того: слишком были мы заняты нашей родною болью, нашим огненным словом литературы: в преемниках Толстого, Достоевского и Некрасова чтили мы великих учителей, не замечая налета мертвенности в позднейшей литературной проповеди; в потухающих углях мы видели пламя, в теплой золе – летучий дым.

Боря Бугаев в 1885 году.

Борис Бугаев родился 14 (26) октября 1880 года в Москве. Его отец, Николай Васильевич Бугаев, был деканом физико-математического факультета Московского университета. Бугаев-старший обладал широкими знакомствами среди представителей московской интеллигенции; в доме бывал Лев Толстой.

Н.В. Бугаев отличался рассеянностью и чудачествами, из-за чего стал легендой среди московского студенчества. Считал себя некрасивым, в отличие от красавицы-супруги; неоднократно говорил – «Я надеюсь, что Боря выйдет лицом в мать, а умом в меня».

И только тогда мы очнулись, когда первая фаланга победоносного войска индивидуалистов предстала пред нами с лозунгами: «Ницше, Ибсен, Уайльд, Метерлинк, Гамсун». «Что это – войско призраков?» – воскликнули мы, но призраков и нет вовсе. А между тем символисты Запада скинули маску, превратились в проповедников, проповедников иного, им неведомого совершенства: они несли культ личности в жизнь, культ музыки в поэзию, культ формы в литературу.

И первые перебежчики войска призраков, русские символисты, казались нам выходцами с того света, мертвецами, изменниками; в мелодии их слов мы слышали только безумие, в проповеди формы – холодное резонерство, в признании личности – эгоизм. «Это царское платье», – кричали мы: царское платье царским платьем не оказалось, – но платьем оказалось оно, и хорошим платьем. Казалось, над линией русской литературы обозначилась новая линия, без связи с прежней. Тогда с большим воодушевлением присягнула русская интеллигенция полумертвой общественной тенденции в русской литературе, с негодованием прокляла она войско призраков символизма.

По граням соприкосновения двух литературных течений, призрачного и реального, закипела борьба. Она началась огульным хохотом по адресу призраков – или декадентов, как их тогда называли. Так называют символистов и поныне; это бессмысленное прозвище укоренилось теперь, когда обнаружилось, что декаденты – это те же романтики, классики, визионеры, равно как и академисты прежнего времени, но призраки заявили о своем действительном существовании; ничтожная горсть декадентов на хохот ответила вызовом, на полемику – полемикой.

Против знамени Некрасова, Горького, Чехова, Гл. Успенского выдвинули западноевропейские знамена, и притом так, что скоро умолк хохот русской критики, сменяясь откровенной бранью и улюлюканьем; над призраками посмеялись, но они взяли и воплотились. А русская интеллигенция, перед которой происходила борьба, обратилась к новым знаменам, отвертываясь от знаменосцев; приняла Ницше и Ибсена, не видя Брюсова, Мережковского и Бальмонта: получилось впечатление, будто знамена индивидуализма прискакали в Россию сами на своих древках, так что русская интеллигенция думала потом, что сама она внесла в Россию культ индивидуализма.

В эпоху этой борьбы вырос Л. Андреев, отразивший в себе обе тенденции русской литературы – социальную и декадентскую, реальную и призрачную; не слияние, а смешение, не единство, а параллель: эта параллель того, что есть, и того, что кажется неосуществимым символически, отобразилась у него в рассказе «Призраки». Смешение двух миросозерцании не изгладилось с ростом его таланта: вот почему идейный хаос нарисовал ему картину жизненного хаоса. Л. Андреев – талантливый выразитель неопределенности: как будто он одновременно рос в Двух враждебных лагерях. В нем – перемирие двух миросозерцании, не соединение вовсе.

Русские декаденты остались чуждыми русскому обществу, но слова их о новом Западе вошли в плоть и кровь современной молодежи. С ними борются, но о западной литературе говорят их словами. «Мир Искусства» ругали, однако зачитывались Ницше. Декадентов ругают доныне, забывая, что с Гамсуном, Пшибышевским, Уайльдом, Метерлинком, Верхарном познакомили они; часто видишь теперь, как поклонники Ведекинда грудью стоят за этого писателя перед декадентами, забывая, что еще пять лет тому назад русские декаденты уже видели в нем серьезную величину.

Можно сказать, что всю программу домашнего чтения русского интеллигента по Западу составили часто ругаемые русские символисты: их ругают, но говорят их словами. Между тем в русском символизме произошла существенная перемена, обратная той, которая произошла в русской интеллигенции.

Западноевропейский индивидуализм в Мережковском и Гиппиус прикоснулся к Достоевскому, в Брюсове прикоснулся к Пушкину и Баратынскому, в Сологубе – к Гоголю, в Ремизове – к Достоевскому и Лескову. Ницше встретился с Достоевским, Бодлер и Верхарн – с Пушкиным (в Блоке), Метерлинк – с Лермонтовым и Вл. Соловьевым, Пшибышевский – с Лесковым (в Ремизове). Беспочвенное декадентство пустило корни в литературную почву народного духа. Оно перекинуло мост от Запада к Востоку. Не эпигоны оказались преемниками заветов лучшего прошлого. Пришли чужие и добровольно взвалили на плечи драгоценное наследство прошлого.

* * *

Индивидуализм на Западе вырастал по мере того, как мертвые формы жизни закрепощали личность. Действие равно противодействию: жизнь связывала личность; личность расцветала вне жизни. Смысл слов превратили в ходячие монеты: и смысл слова перелился в музыку. И только на крайних вершинах индивидуализма Ницше понял, что смысл в музыке, в ритме жизни: так возникла религия личности; только эта форма религии на Западе оказалась живой формой.

В России не выпрямлялась личность, не отливалась в формы, но одна форма равно придавила всех: не многообразие форм – единообразие задавило нас. Нас задавила – одна ледяная равнина. У нас – один общий враг. И тайны многих – одно: одинаково втайне перекликаемся мы друг с другом. Ледяная равнина – не жизнь – смерть; не бодрствование – кошмар. Искони нас замучил кошмар Черта: и втайне своей народ – против одного – против Черта. Вот почему между нами, если мы – народ, одна связь, одна религия {Под народной тенденцией я разумею вовсе не «хождение в народ», а нравственную связь с родиной, обусловливающую индивидуализм народного творчества вообще (вовсе не надо писать о мужике или о «Перуне», чтобы быть национальным писателем, как Пушкин).