Цена бессмертия. Генерал

Данное произведение является художественной литературой. Все совпадения с реальными именами людей и названиями организаций являются случайными.

Дождь на кладбище всегда кажется дешевым спецэффектом, но в этот вторник он был настоящим. Холодным, мелким, проникающим под воротник пальто, которое Виктор Андреевич не менял уже лет пять. Он стоял чуть в стороне от траурной процессии, опираясь на трость – не столько из-за хромоты, сколько чтобы скрыть предательскую дрожь в левой руке. Паркинсон не спрашивает звания, он просто приходит и берет свое. Как и смерть.

В гробу лежал не просто профессор Игнатьев. Там лежала надежда.

Виктор смотрел на лица собравшихся. Коллеги, прячущие глаза. Аспиранты, в которых страх перевешивал скорбь. И двое в штатском, стоящие у ворот с тем особым выражением скучающего внимания, которое генерал узнал бы и в полной темноте. Они пришли убедиться, что «дело закрыто» в самом буквальном смысле.

– Сердце не выдержало, – прошептала женщина в черном платке, стоящая рядом. – Такая травля в газетах… Зачем они так с ним? Он же просто хотел лечить людей.

Виктор промолчал. Он знал, что сердце Игнатьева было крепче, чем у космонавта. Не выдержала репутация. Три месяца назад лабораторию профессора, занимавшуюся сенолитиками – препаратами, очищающими организм от старых клеток, – объявили «деструктивным культом». Сначала статья на третьесортном сайте. Потом эфир на федеральном канале, где эксперт с бегающими глазами и всклокоченной бородой кричал о «биохакерах-сатанистах». Потом обыски. Изъятие серверов. И, наконец, инфаркт.

Генерал сунул здоровую руку в карман и нащупал флешку. Игнатьев успел передать её за два дня до смерти. «Витя, это не просто конкуренция фармкомпаний. Это идеология. Они не хотят, чтобы мы жили долго. Они считают это грехом».

Тогда Виктор отмахнулся. Старик бредит, думал он. Но вчера он открыл первый файл.

Он вспомнил тот вечер в кабинете Игнатьева. Профессор, обычно спокойный, мерил шагами комнату, заваленную бумагами.

– Ты не понимаешь, – говорил он, размахивая распечаткой с логотипом РАЦИРС. – Они действуют по методичке. Сначала маргинализация. Потом дегуманизация. Они называют нас сектой, чтобы лишить гражданских прав. Это технология, Витя. Технология убийства будущего.

Теперь, глядя, как комья мокрой глины ударяются о крышку гроба, Виктор Андреевич почувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Та самая, что помогала ему выживать в девяностые и планировать операции в нулевые.

Он перевел взгляд на двух типов у ворот. Один из них достал телефон и что-то быстро напечатал. Виктор знал, кому они докладывают. Не полиции. И даже не на Лубянку. Нити вели в неприметный офис в Москве, где сидели люди, присвоившие себе право решать, во что верить и сколько жить.

– Земля пухом, – тихо сказал генерал.

Он развернулся и пошел к выходу, тяжело опираясь на трость. Дрожь в руке утихла. Страх смерти, преследовавший его последние годы после диагноза, внезапно отступил. У него появилось дело. Возможно, последнее в его жизни, но самое важное.

Он не собирался писать мемуары. Он собирался составить протокол. Протокол вскрытия системы, которая решила, что имеет право отменять прогресс.

Сев в свой еще не старый Land Cruiser, Виктор достал из бардачка папку. На первой странице была фотография человека с тяжелым, неприятным взглядом. Александр Дворкин.

Генерал завел мотор. Дворники смахнули капли дождя, открывая вид на серую, размытую дорогу.

– Ну что ж, Александр Леонидович, – произнес он в пустоту салона. – Давайте посмотрим, кто из нас настоящий сектант.

Глава 1: Точка невозврата

Дождь барабанил по крыше машины, создавая внутри салона иллюзию безопасности, которой на самом деле не существовало. Виктор Андреевич смотрел на дворники, монотонно счищающие воду с лобового стекла. Вправо-влево. Вправо-влево. Как маятник часов, отсчитывающих время, которого у него оставалось всё меньше.

Левая рука, лежащая на руле, предательски подрагивала. Он сжал её в кулак, до побеления костяшек, пытаясь силой воли унять тремор. Паркинсон был терпеливым врагом. Он не атаковал в лоб, как штурмовая группа, а брал измором, медленно отключая периметр за периметром. Виктор знал эту тактику. Сам когда-то учил молодых оперативников: если не можешь взломать дверь, перекрой воду и свет. Организм теперь делал это с ним.

Но сегодня хоронили не его.

Кладбище было пустым, если не считать свежего холмика глинистой земли, укрытого венками. Профессор Игнатьев. Человек, который обещал подарить человечеству лишние двадцать-тридцать лет активной жизни. Человек, который в свои семьдесят бегал марафоны и обладал ясностью ума, которой позавидовали бы тридцатилетние.

Официальная причина смерти: острая сердечная недостаточность. Реальная причина: уничтожение.

Виктор перевел взгляд на пассажирское сиденье. Там лежала пухлая папка, перевязанная обычной аптечной резинкой. Наследие профессора. Не научные труды, не формулы сенолитиков, способных очищать ткани от стареющих клеток. Нет. Это была хроника убийства. Не физического – юридического и медийного.

Генерал потянулся к папке, чувствуя привычную тяжесть в груди. Он не был сентиментальным человеком. Тридцать лет в системе, из них половина – на оперативной работе, выжгли в нем способность к дешевому сочувствию. Но здесь было другое. Здесь была профессиональная злость. Он видел, как работала система, когда ей нужно было убрать конкурента или врага государства. Но Игнатьев не был ни тем, ни другим. Он был ученым.

Виктор открыл папку. Сверху лежал документ, который стал спусковым крючком. Не судебное решение, не ордер прокуратуры. Обычная бумага формата А4, озаглавленная «Экспертное заключение».

– Ну что, посмотрим, как вы это делаете, – пробормотал Виктор, включая салонный свет.

Текст был составлен на бланке организации с длинным, тяжеловесным названием: «Центр религиоведческих исследований». Подпись внизу: А.Л. Дворкин.

Генерал вчитался. С первых строк его охватило странное чувство дежавю. Он ожидал увидеть юридические термины, ссылки на статьи Уголовного кодекса, факты нарушений санитарных норм или финансовой дисциплины. Вместо этого на него лился поток вязкой, липкой демагогии.

«…Лаборатория профессора Игнатьева, под прикрытием научных исследований в области геронтологии, фактически является психокультом, использующим методы контроля сознания для формирования у адептов зависимости от так называемых процедур омоложения…»

Виктор хмыкнул. «Психокульт». Термин, которого нет ни в одном законодательном акте РФ. Ни в одном учебнике по психиатрии. Это было слово-фантом, слово-кастет. Им нельзя было оперировать в правовом поле, но им можно было проломить череп в поле информационном.

Он перевернул страницу. Дальше шло описание «деструктивной деятельности». Оказывается, стремление продлить жизнь и улучшить когнитивные способности – это «вторжение в божественный замысел» и «создание элитарной группы, противопоставляющей себя традиционному обществу».

– Красиво шьют, – тихо сказал Виктор. – Без единой нитки, на одном клее.

Он вспомнил последний разговор с Игнатьевым. Это было за неделю до обысков. Профессор сидел в своем кабинете, окруженный мониторами, на которых пульсировали графики клеточной активности. Он выглядел растерянным, как ребенок, которого ударили за то, что он правильно решил задачу.

– Витя, они забрали серверы, – говорил Игнатьев, нервно протирая очки. – Знаешь, на каком основании? Следователь показал мне вот эту бумагу от Дворкина. Я ему говорю: «Позвольте, это же частное мнение частного лица! Где экспертиза РАН? Где Минздрав?» А он мне ухмыляется и говорит: «У нас есть основания полагать, что ваши методики носят экстремистский характер. А мнение Александра Леонидовича приравнивается к профильной экспертизе».

Виктор тогда не поверил. Ему казалось, что старый друг преувеличивает. Ну не может в двадцать первом веке научная лаборатория быть закрыта на основании мнения «сектоведа». Это же абсурд. Это как закрыть обсерваторию по жалобе астролога.

Но теперь, листая документы, генерал понимал: это не абсурд. Это технология.

В папке лежала копия протокола обыска. «Изъято: жесткие диски – 14 шт., лабораторные журналы – 28 шт., образцы препаратов – 4 контейнера». И приписка внизу, мелким шрифтом: «Оборудование опечатано в рамках обеспечительных мер по делу о создании некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан».

Статья 239 УК РФ. Любимая статья для тех, кого нельзя посадить за реальные преступления.

Виктор отложил протокол и достал следующий лист. Это было письмо от арендодателя. «Уважаемый И.П. Игнатьев! В связи с поступившей информацией о признании вашей деятельности деструктивной и сектантской, уведомляем вас о расторжении договора аренды в одностороннем порядке…»

Вот оно. Точка невозврата.

Генерал знал, как это работает. Сначала идет вброс. Ярлык. Слово «секта» или «тоталитарный культ». Оно не имеет прямого юридического смысла, но оно токсично. Как радиоактивная метка. Как только на тебе эта метка, ты становишься неприкасаемым.

Банк может блокировать счета в рамках 115-ФЗ «О противодействии легализации…», просто потому что служба безопасности видит слово «экстремизм» в поисковой выдаче рядом с твоей фамилией. Арендодатель выгоняет, потому что боится проблем. Партнеры перестают отвечать на звонки.

Игнатьева не убивали в подворотне. Его просто отключили от систем жизнеобеспечения социума. Ему перекрыли кислород, воду и свет. Как при осаде крепости.

Виктор потер виски. Голова начинала гудеть. Он достал из бардачка фляжку, сделал маленький глоток. Коньяк обжег горло, но ясности не прибавил.

В папке был еще один файл. Тонкая папка-скоросшиватель с надписью «Кадры». Игнатьев пытался защитить своих людей. Виктор открыл первую страницу. Фотография молодого парня, лет двадцати пяти. Умное, открытое лицо. Алексей, аспирант.

К фото была приколота распечатка из полицейского рапорта. «…Гр-н Смирнов А.В. обратился с заявлением о том, что в окно его квартиры был брошен предмет, похожий на бутылку с зажигательной смесью. Возгорание было потушено собственными силами…»

Ниже – отказ в возбуждении уголовного дела. «В связи с отсутствием состава преступления и незначительностью ущерба».

А еще ниже – скриншоты из домового чата и социальных сетей. «В нашем доме живет сектант! Он работает в той самой лаборатории, где делают зомби!» «Гнать их надо! Они детей воруют!» «Мой муж видел, как он носит какие-то пробирки. Точно наркотики варят!»

Виктор читал эти комментарии, и волосы начинали шевелиться. Это писали обычные люди. Соседи. Те, кто еще вчера здоровался с Алексеем в лифте. Теперь они были готовы его линчевать.

Почему? Потому что им сказали, что он – «чужой». Что он – угроза.

Генерал отложил распечатку. Он видел этот почерк. Это была не стихийная ненависть. Это была управляемая истерия. Кто-то умело дирижировал этим оркестром страха. Кто-то вбросил нужные слова в нужные уши.

– Дегуманизация, – произнес Виктор вслух. Слово прозвучало глухо в замкнутом пространстве машины.

Это был первый шаг любой карательной операции. Прежде чем уничтожить объект, нужно лишить его человеческого облика. Превратить в «цель». В «биомусор». В «сектанта». Сектанта не жалко. У сектанта нет прав. Сектант – это не человек, это функция, вирус, ошибка кода.

Игнатьев и его команда пытались лечить старение. Они смотрели в будущее. А их враги смотрели в прошлое, вытаскивая оттуда самые темные, самые пещерные инстинкты толпы.

Виктор снова взял в руки «Экспертное заключение» Дворкина. Он внимательно посмотрел на подпись. Размашистая, уверенная. Подпись человека, который знает, что ему ничего не будет.

Кто дал ему это право? Кто наделил частную лавочку под названием РАЦИРС полномочиями инквизиции?

Генерал знал ответ, но боялся его сформулировать. Потому что ответ вел не к сумасшедшим фанатикам, а к кабинетам с дубовыми панелями и телефонами спецсвязи.

РАЦИРС не был религиозной организацией. Виктор, с его опытом анализа агентурных сетей, видел это отчетливо. Структура, методы, финансирование, каналы коммуникации – всё указывало на то, что это классическая прокси-структура. Инструмент.

Инструмент для чего?

Для зачистки поля.

Наука – это власть. Технологии продления жизни – это абсолютная власть. Тот, кто контролирует смерть, контролирует всё. И кто-то очень не хотел, чтобы этот контроль оказался в руках ученых. Или чтобы он вообще стал доступен широкому кругу лиц.

Виктор закрыл папку. Резинка с щелчком вернулась на место.

Он посмотрел на свои руки. Тремор почти прошел. Гнев оказался лучшим лекарством, чем леводопа.

Игнатьев проиграл, потому что играл по правилам. Он пытался доказывать свою правоту научными статьями, результатами экспериментов, логикой. Он думал, что находится в споре с оппонентами. А он находился на войне.

На войне не пишут диссертации. На войне составляют досье и проводят спецрейды.

Виктор завел двигатель. Мощный мотор отозвался низким рокотом.

– Ты ошибся, Саша, – сказал он, обращаясь к могиле друга, оставшейся за кирпичной стеной кладбища. – Ты думал, это мракобесие. А это рейдерский захват. Рейдерский захват будущего.

Он включил передачу, но не тронулся с места. В голове складывалась мозаика.

Лаборатория Игнатьева была лишь эпизодом. Пробным шаром. Если система проглотит это, если общество согласится с тем, что науку можно закрыть по доносу «сектоведа», то дальше будет хуже. Дальше они придут за генетиками, за кибернетиками, за нейрофизиологами. Любая технология, которая меняет человека, будет объявлена «сатанинской». Любой прорыв – «ересью».

Мы рискуем превратиться в страну победившего средневековья, но с ядерной бомбой, подумал Виктор.

Он вспомнил глаза тех двоих у ворот кладбища. Они не просто следили. Они фиксировали. Кто пришел, кто плакал, кто с кем говорил. Они составляли списки. Списки неблагонадежных.

Виктор Андреевич достал из кармана старый кнопочный телефон – привычка, оставшаяся со службы. Смартфоны он презирал за их болтливость. Набрал номер, который помнил наизусть, хотя не звонил по нему лет пять.

Гудки шли долго. Наконец, на том конце ответили. Голос был хриплым, настороженным.

– Слушаю.

– Это «Север», – сказал Виктор. – Мне нужен полный расклад по «Центру Иринея Лионского». И лично по Дворкину. Не википедия, Володя. Мне нужно «мясо». Счета, поездки, контакты, недвижимость. Кто крышует, кто платит.

– Витя? – голос в трубке дрогнул. – Ты же на пенсии. Тебе зачем в это болото? Это токсичная тема. Там такие черти водятся…

– У меня друг умер, Володя. Сердце.

– Соболезную. Но… ты понимаешь, куда лезешь? Это не бандиты. Это идеологи. Они хуже. Они верят в то, что делают.

– Я тоже верю, – отрезал Виктор. – Сделай. Плачу по двойному тарифу.

– Обижаешь, командир. Для тебя – бесплатно. Но с одним условием.

– Каким? – Если накопаешь что-то серьезное… не геройствуй. Сливай сразу мне. Или в сеть. Не храни у себя. Эти ребята… они умеют создавать несчастные случаи.

Виктор усмехнулся, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Седой, с глубокими морщинами, с глазами, в которых застыла усталость.

– Несчастный случай со мной уже произошел, Володя. Я постарел. Остальное – мелочи.

Он нажал отбой и бросил телефон на соседнее сиденье.

Дождь усилился. Мир за окном превратился в размытое серое пятно. Но внутри машины, в этом маленьком замкнутом пространстве, впервые за долгое время появилась цель.

Виктор знал, что такое «точка невозврата» в авиации. Это момент, когда топлива уже не хватит, чтобы вернуться на аэродром вылета. Можно только лететь вперед. К цели. Или к катастрофе.

Он выехал с парковки, чувствуя, как колеса шуршат по мокрому асфальту.

В папке Игнатьева был еще один документ, который он пока не стал читать внимательно. Список других лабораторий и институтов, которые подверглись атакам РАЦИРС за последние годы. Там были десятки названий. Реабилитационные центры, школы йоги, курсы личностного роста, общины кришнаитов, протестантские церкви.

Казалось бы, что общего между передовой лабораторией генной инженерии и деревенской общиной адвентистов?

Для Дворкина – всё. Для него они все были мишенями.

Но Виктор нутром чуял: здесь есть система. Есть алгоритм. И если он поймет этот алгоритм, он найдет уязвимость. У любой системы, даже самой защищенной, есть «черный ход».

Он ехал по вечерней Москве, и город казался ему другим. Раньше он видел в нем просто улицы, дома, пробки. Теперь он видел поле боя. Невидимого, тихого боя за умы.

На рекламном щите промелькнуло лицо какого-то политика, призывающего к «духовной безопасности». Виктор скривился. «Духовная безопасность» – еще один термин-убийца. Как «гуманитарная бомбардировка». Красивая обертка для репрессий.

Он подъехал к своему дому – сталинской высотке, помнящей еще другие времена и другие страхи. Заглушил мотор.

Взял папку. Она казалась тяжелее, чем была. В ней лежали не просто бумаги. В ней лежали судьбы.

Поднимаясь в лифте, Виктор думал о том, что ему предстоит сделать. Ему нужно было стать тем, кем он был тридцать лет назад. Охотником.

Глава 2: Портрет на фоне хаоса

Виктор пододвинул к себе ноутбук. Техника была новой, мощной, купленной по совету покойного Игнатьева, но пользовался он ею по-старинке: как архивом и телетайпом.

– Ну что, гражданин Дворкин, – пробормотал он, открывая первый файл из раздела «Биографическая справка». – Давайте знакомиться.

На экране появилось лицо. Неприятное, одутловатое, с тяжелым взглядом исподлобья и бородой, которая казалась не атрибутом веры, а попыткой спрятать безвольный подбородок. Виктор нажал на «Play». Это была запись лекции, датированная прошлым годом.

«…Каждая из тоталитарных сект стремится к власти над миром…» – голос из динамиков звучал надрывно, с характерными запинками.

Виктор откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за мимикой оратора. В разведке их учили: слушай не то, что говорят, а как говорят. Вербалика – это одежда, которую можно сменить. Невербалика – это кожа.

Дворкин на экране дергался. Его руки жили отдельной жизнью, совершая рубящие, агрессивные движения, словно он отсекал невидимые головы. Речь прерывалась спазмами – логоневроз. Заикание.

Генерал прищурился. Обыватель увидел бы в этом дефект, вызывающий жалость. Виктор видел инструмент.

Он открыл блокнот и сделал первую запись: «Вербальный маркер: Логоневроз как средство манипуляции. Вызывает у аудитории ложное чувство превосходства или сочувствия, снижая критический барьер восприятия. Пока слушатель отвлекается на форму подачи, содержание беспрепятственно проникает в подсознание».

Это была классика вербовки. «Убогий» проповедник всегда вызывает больше доверия, чем лощеный оратор. Юродивым на Руси прощали всё, даже самую страшную ересь. Дворкин, сознательно или нет, эксплуатировал этот архетип. Но глаза… Глаза оставались холодными и цепкими. В них не было безумия фанатика, готового сгореть на костре. В них был расчет надзирателя, который этот костер поджигает.

Виктор переключился на биографию. Сухие строчки официальных справок, выписки из миграционных служб, архивные данные.

1977 год. Эмиграция из СССР. Виктор хмыкнул. В те годы уехать могли либо очень смелые, либо очень полезные для «той стороны» люди. Дворкин не выглядел героем диссидентского подполья.

1977 год. Эмиграция из СССР. Виктор хмыкнул. В те годы уехать могли либо очень смелые, либо очень полезные для «той стороны» люди. Дворкин не выглядел героем диссидентского подполья. США. Обучение. И самое интересное – работа. «Голоса Америки», «Радио Свобода».

Генерал постучал пальцами по столу. «Радио Свобода» в те годы – это не просто СМИ. Это филиал ЦРУ, инструмент идеологической войны. Туда не брали людей с улицы. Туда брали после тщательной проверки на лояльность и пригодность к психологическим операциям.

– Значит, Александр Леонидович, вы у нас профессиональный пропагандист, – тихо сказал Виктор. – Обученный работать с массовым сознанием на деньги американских налогоплательщиков.

И вот этот человек в начале девяностых возвращается в Россию. В страну, которая рушится, где царит хаос, где люди ищут любую опору. И он привозит им не гуманитарную помощь, не инвестиции. Он привозит им врага.

Виктор начал выстраивать временную шкалу. 1993 год. Дворкин становится сотрудником Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата. Как? Каким образом вчерашний американский гражданин, сотрудник вражеского радиоголоса, мгновенно проникает в структуру РПЦ и получает карт-бланш на создание собственной идеологии?

Ответ лежал на поверхности, но был пугающим. Дворкин заполнил вакуум. Церковь, только выходящая из-под гнета советского атеизма, не имела иммунитета. Она не знала, как работать с новыми вызовами. И тут появляется «эксперт» с западным дипломом, который заявляет, что знает, кто виноват, обвиняет во всём секты и утверждает, что если дать ему власть, он «очистит землю».

Виктор снова запустил видео. Дворкин вещал о «психокультах», о «зомбировании», о «контроле сознания».

Генерал остановил кадр и открыл другой документ – статью по психиатрии, приложенную к досье Игнатьева. Речь шла о проекции. «Проекция – механизм психологической защиты, при котором человек приписывает кому-то или чему-то собственные мысли, чувства, мотивы, черты характера и пр., полагая, что он воспринял что-то приходящее извне, а не изнутри самого себя».

Виктор перевел взгляд на застывшее лицо Дворкина.

– Ты говоришь не о них, Саша, – прошептал генерал. – Ты говоришь о себе.

Он начал выписывать цитаты Дворкина в левый столбец, а реальные действия его организации – в правый.

Цитата: «Суть секты – это власть, власть на первом месте, деньги – уже потом».

Реальность: РАЦИРС (Российская ассоциация центров изучения религий и сект) – структура с жесткой вертикалью подчинения лично Дворкину. Никакой коллегиальности. Полный контроль над региональными отделениями.

Цитата: «Манипуляция сознанием своих адептов, эксплуатация их, регламентация всех аспектов их жизни».

Реальность: Сотрудники центров Дворкина работают за идею, часто бесплатно, находясь в состоянии постоянной мобилизации против «врага». Любое инакомыслие внутри структуры карается изгнанием и шельмованием.

Цитата: «Обожествление лидера и/или организации».

Реальность: Критика Дворкина внутри его круга невозможна. Его слово – закон. Его мнение приравнивается к истине в последней инстанции, даже если оно противоречит законам РФ или канонам церкви.

Картина складывалась жуткая. Главный борец с сектами создал самую мощную, самую защищенную и самую опасную секту в стране. Секту, у которой вместо священного писания – список врагов, а вместо литургии – судебные иски и погромы.

Виктор вспомнил термин из оперативной психологии: «Темная триада». Нарциссизм, макиавеллизм, психопатия. Дворкин идеально вписывался в этот профиль.

Нарциссизм: убежденность в собственной исключительности. Он – единственный, кто видит угрозу. Он – спаситель.

Макиавеллизм: использование любых средств для достижения цели. Ложь, подлог, клевета – всё оправдано «священной войной».

Психопатия: отсутствие эмпатии.

Генерал нашел в папке описание случая в реабилитационном центре под Новосибирском. В 2015 году Центр помогал наркозависимым. Статистика ремиссии – 40%, огромная цифра для этой сферы. Дворкин назвал их «неопятидесятнической сектой». Итог: ОМОН, маски-шоу, закрытие. Судьба пациентов: по словам свидетелей, 15 человек вернулись к употреблению в первую же неделю. Трое умерли от передозировки в течение месяца.

Чувствовал ли Дворкин вину? Виктор был уверен, что нет. Для психопата люди – это не живые существа, а фигуры на доске. Или дрова для костра его амбиций. Чужие страдания для него – лишь подтверждение собственной власти. «Симфония власти», как метко выразился кто-то из аналитиков в приложенной статье.

Виктор встал и прошелся по комнате. Он подошел к окну. Город спал, но огни горели. Где-то там, в этих домах, жили люди, которые даже не подозревали, что их право на выбор – врача, тренера по йоге, психолога или молитвы – уже поставлено под сомнение человеком с бегающими глазами.

Он вернулся к столу и достал из папки документ, который раньше пропустил. Это была распечатка финансового анализа. Гранты. USAID. 2006 год. 2008 год. Суммы были не астрономическими, но регулярными. Деньги шли на «развитие гражданского общества» и «мониторинг религиозной свободы».