Римские цифры

Корректор Александр Барсуков

Корректор Павел Амнуэль

Дизайнер обложки Кирилл Берендеев

Иллюстрация на обложке Илья Маклай

© Кирилл Берендеев, 2026

© Кирилл Берендеев, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-8946-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

В последние годы робототехника идет вперед семимильными шагами, своими глазами мы видим как механические люди, еще пару лет назад только-только начавшие ходить, подражая человеку, и говорить жуткими голосами, теперь уже мало чем отличаются от своих властителей, а часто они уже могут в чем-то заменить нас. Они доставляют товары, обслуживают заводы и фабрики, они моют, ухаживают и делают почти всю черную работу в больницах, магазинах и офисах. Они объясняют нам простыми словами сложные понятия и помогают ориентироваться в пространстве. Они прикидываются людьми, а некоторым и вовсе служат в качестве жен или любовниц, утешая и давая выплеск эмоциям. Они еще не обладают в той мере искусственным интеллектом, которого мы, начитавшись фантастики, так боимся, но делают на этом поприще первые шаги. Они давно уже, еще с шестидесятых годов прошлого века, пишут стихи, рисуют, играют в шахматы — и чем дальше, тем лучше. Вряд ли хоть кто-то из гроссмейстеров ныне может обыграть программу, и это только начало. Что же с этими технологически развитыми созданиями будет дальше? На этот вопрос я попытался ответить в нижеприведенном сборнике, состоящем из повести, давшей ему заглавие и двух десятков рассказов. Не все из них прямо затрагивают железных людей, но косвенно каждый описывает тот высокотехнологический мир, в котором мы уже живем, будем жить через пару десятков лет или пару веков.

Конечно, футурология наука неточная, она лишь предполагает возможности или пугает опасностями, но ответить на них должен сам человек, само его сообщество. От нас зависит, в какой мере мы исполним собственные мечты или ужаснемся своим страхам. Будет ли будущность к нам терпима или мы окажемся во власти кошмара, решается ежедневно и ежечасно уже сейчас. Задача футурологов или писателей лишь показать возможности, предостерегая от опасностей; чем мы, собственно, и занимаемся, каждый в меру своих сил и умений. Предложенный вам сборник тому доказательство. Собранные в нем рассказы описывают мир, в котором технологии или зашли слишком далеко, вытесняя человека из самых разных отраслей, порой, из самого познания, из науки, искусства, или вдруг свернулись, предоставляя нам вернуться к давнопрошедшим временам, жить по заветам предков и в равной степени как они пользоваться теми технологиями, что ныне давно канули в Лету. Каждый текст предлагает читателю свой выбор, а вы вправе воспользоваться им по своему усмотрению или предположить иной вариант развития событий — порой идеи читателя идут много дальше написанного автором.

Но помимо пространных рассуждений о жизни механических созданий, речь в сборнике пойдет и о людях. Каково им станет существовать в среде, столь обильно насыщенной технологиями, что нынешний век покажется дикими джунглями былых времен. Сохранится ли в человеке человечность или он сам станет частью бездушного мира машин, соединившись с ней в неразрывное целое. Или оставив роботам роботово, обретет нечто большее, нежели имеет сейчас, иную грань существования, иной образ мыслей, иную ипостась, наконец? Об этом и не только об этом я пытаюсь поразмыслить на страницах «Римских цифр», давая ответы на все изложенные выше вопросы, а так же на те, что приходят в писательскую голову тревожными ночами, когда нежданно торкнувшая автора мысль не находит покоя в сознании и просится на бумагу. Надеюсь лишь, что она, эта воплощенная идея, покажется читателю интересной не только сама по себе, но и литературным своим воплощением. А посему незамедлительно заканчиваю предисловие и перевожу вас, читатель, в мир образов и сюжетов.

Приятного вам чтения!

Римские цифры

— Может, еще партию?

— Хватит… хорошенького понемножку. Да и тебе отдых нужен.

— Я не устал.

— Знаю. Но и мне от тебя отдохнуть… а то… сколько можно. Все, иди. Иди уже, — больной задохнулся и рукой замахал, мол, не обращай внимания, ступай, наконец.

НП-43 оказался за стенами больницы. Последние две недели он провел у постели Алексея Кузьмича, помогая, составляя компанию и развлекая, насколько мог и умел. Незаменимый помощник, он и был создан для ухода за больными и умирающими, а к его сожалению, Алексея Кузьмича следовало относить именно к последним. Как и других пациентов клиники. Всех пациентов. Формально больница носила это название, фактически же представляла собой хоспис.

Он оглянулся на невысокое двухэтажное здание клиники, постоял недолго, но потом двинулся домой. В оперативную память выбралась мысль спросить у лечащего врача о состоянии больного, но НП позабытым движением качнул головой и двинулся вниз по улице, не оглядываясь. В памяти всплыл список дел, оборванный двенадцать дней назад, когда Алексею Кузьмичу последний раз стало хуже. С той поры НП-43, Никита, как его прозывал — в честь давно погибшего сына — пожилой пациент, не показывался в квартире. Хотя семьдесят, не возраст, прежде люди жили и до ста. Но когда это было, статистика попыталась вклиниться в память, НП отказал ей в доступе.

Он отмерил себе пять часов на все, после чего планировал связаться с больницей, узнать состояние отца, про себя так именуя Алексея Кульмича, но при этом, не в силах произнести это слово вслух. Будто мешала старикова память о Никите, или же… он не вдавался в самоанализ, предпочитая оставаться в домыслах. Почти все, связанное с Алексеем Кузьмичом, находилось в подобном состоянии — слишком человеческое, чтоб изучать его мерой механизма, пусть даже настолько приближенного и внешне и внутренне к создателям.

Попутно НП предстояло пройти давно откладываемую профилактику, сервоприводы левой руки временами странно сбоили. А еще пройтись по парку, сделать несколько фотографий для себя и отца, о которых Алексей Кузьмич просил еще когда, но потом, видно, запамятовал, посмотреть два старых фильма, убраться на крохотной территории два на два метра, где НП простаивал, когда в нем у человеков не было надобности. Возможно, в парке удастся сделать запись воробьиного чириканья, последние годы эти крохотные птахи стали пропадать. Он не узнавал, с чем это связано, но переживал, что это явление постоянное, а не временное, а потому еще хотел для себя сохранить о них память.

Но первым делом диагностика. Вчера, во время игры в шашки, не шибко любимые Алексеем Кузьмичом прежде, но теперь предпочитаемые шахматам в виду слабости уставшего разума, рука задрожала предательски и выронила фигурку. Даже отец заметил. Покосившись на НП, глухо произнес: «Сам стареешь, нехорошо». Он прав, надо вернуться излеченным. Хотя отец может в его недостатках находить небольшую радость для себя, но это лишь предположение, а оперировать догадками в подобном, не слишком человеческом, НП не мог. Связавшись со станцией обслуживания, где проходил диагностику, записался на прием через два часа тридцать четыре минуты и отправился убираться и смотреть фильмы. А затем в парк.

Улицы заполнились — наступал час пересменки на ближайших энергетических предприятиях, обслуживавших город. Все нуждались в отдыхе, даже андроиды. Так заведено. Так положено.

НП шел в толпе себе подобных — механических существ, кто неотличимо, кто лишь общими формами, походившими на создателей. В городе насчитывалось двадцать пять тысяч семьсот четыре разумных механизма, так следовало именовать создания. А еще в населенном пункте оставалось проживать двадцать три человека. Все в госпиталях или хосписах, кто как называл эти отживавшие свое сооружения.

Алексей Кузьмич еще триста сорок восемь суток назад сказал, мол, его дни сочтены римскими цифрами. НП спросил пациента, отчего именно римскими, на что человек отвечал с хитринкой: «повзрослеешь и сам поймешь, незачем сейчас объяснять». Как водится в таких случаях, он оказался прав. И даже больше, римскими цифрами сочтена оказалась не только его история. Всего рода человеческого.

Больше столетия назад люди вошли в свой золотой век — именно тогда прекратились войны, сошли на нет эпидемии, продолжительность жизни достигла своего максимума, а само существование человеческое стало определяться желаниями индивидов, а не необходимостями в заработке, прокормлении родных и близких или еще какими надобностями, ушедшими в небытие вместе с веком предыдущим. Казалось, живите и радуйтесь, ан нет. Удивительно, но только род человеческий, обзаведшийся всем необходимым, послушными и исполнительными андроидами, в частности, вдруг стал стремительно сокращаться, точно неведомая болезнь косила его. Людей охватила апатия, подобно теням, они бродили по домам, нигде не находя покоя или и вовсе не поднимались из постелей, всецело полагаясь на услуги верных рабов. Переставали общаться, встречаться, да что там, жить. Многие уходили до пятидесяти, лишенные родных и близких, забыв о них и забытые ими.

И сейчас лишь несколько сотен индивидов осталось от того великого многомиллиардного множества, что только входило еще в свой золотой век. Алексей Кузьмич в их числе, такой же одинокий, как и другие, доживал свой век на попечении тех, кого сотворил, в том числе, его отец, известный инженер Кузьма Смольский. Серия андроидов НП — его детище. И все же, номер сорок три не мог назвать Смольского-старшего ни своим отцом, ни дедом, ни создателем, всецело соотносясь с его сыном, ничем не выдающимся человеком. Алексей Кузьмич нечасто рассказывал об отце, так вышло, что он был мало знаком с ним: они и жили в разных городах, и виделись мало. Это как раз нормально для людей эпохи вымирания, именно так их потомки обозначили нынешнее время. Если НП спрашивал, Алексей Кузьмич старательно отделывался общими фразами, а что вспоминал, так больше всего одну и ту же картинку, врезавшуюся в память. Он сидит на коленях андроида — схожего с тем, что сейчас обслуживает его — и весело напевая, попутно рассказывает отцу, как прошел его день. Получает напутствие и пожелание спокойной ночи, а затем объемная картинка голограммы гаснет, оставляя его в спальне наедине с НП-12, или Семеном, так именовался андроид, взрастивший и поставивший на ноги отца.

Ничего удивительного, что Алексей Кузьмич так тепло воспринял и НП-43, коротавшего дни в общении с ним, так близко подпустил, столь охотно делился сокровенным. Даже картинкой далекого прошлого, едва не единственной, дошедшей с той поры, но оставшейся в памяти навечно. Не то, чтоб она доставляла неудобства отцу, но только Алексей Кузьмич далеко не всегда старался поминать Смольского-старшего. И в детстве меж ними не имелось общности, подавно, всякий ее отсвет пропал в юности. Алексей Кузьмич помянул отца, как бы подводя итог их общению, и на этом память успокоившись, вычеркнула все прочие воспоминания, оставив лишь несколько реперных точек, по которым еще можно было определить их неудавшиеся отношения.

НП старался не тревожить память отца, но иногда, как это говорят люди, подмывало. Спрашивал и тревожил. Кузьму Смольского он знал хорошо, имел доступ в архивы, мог часами, днями прокручивать записи инженера, даже дневниковые, сделанные, вроде бы, для себя, но оставленные механическим потомкам в назидание, в память о создателе. Но к ним мало, кто обращался из андроидов, разве что серия НП, не слишком востребованная и в годы существования Кузьмы Смольского, а ныне и вовсе прекратившаяся. Слишком уж человеческими получились андроиды, ни самим людям, ни их слугам это не пришлось по душе. И хотя претензий ни тогда, ни сейчас никто не высказывал, НП по себе знал, сколь мало он пользовался спросом у людей, столь же низко котировался у прочих разумных механизмов. Знакомств, постоянных общений с себе подобными, встреч или переписок у него имелось до странности мало, контактов в адресной всего-то полтора десятка, не в пример прочим.

Ему никто ни разу не предлагал изменить настройки, сократив человеческое до приемлемого в обществе, лишь меньше общались в теме личного, больше по рабочим вопросам. НП это не задевало, он и обвыкся контактировать преимущественно с людьми, и будучи особенным конструктивно, эту инаковость ощущал по-другому. Одиноким в обществе андроидов он себя не ощущал. Хотя эта особенность и была ему присуща. Как и многое другое в его программных прошивках. НП чувствовал себя больше человеком, сомнительное мировоззрение, но менять его андроид не спешил, пока видел потребность в себе таковом, каков есть — хотя бы для Алексея Кузьмича.

Тем более, тот последние месяцы воспринимал НП, как своего, именуя Никитой — и, можно предположить, не из-за ушедшего сына, но и по причине определенного сродства душ. Если мыслящему механизму можно дать такое определение. Разве, в плане общения.

Определенное сходство меж ними имелось. Кому-то, особенно, среди представителей вида хомо сапиенс, это могло бы показаться странным, но люди часто одушевляют своих питомцев, приспосабливающихся к характеру человека и отыскивающих в себе схожие свойства для простоты и удобства общения. Больше того, человекам свойственно и предметы сравнивать с собой, наделяя их вполне людскими качествами. Так почему бы не вложить в постоянно адаптирующиеся андроида подобное свойство? НП не раз размышлял над этим, особенно, после разговоров с отцом. Алексея Кузьмича он стал называть так много после собственного поименования Никитой. Иногда так хотелось задать прямой вопрос, чтоб получить ответ — почему? НП знал, не получит. Свои тайны отец умел хранить, а эта была той, которую андроиду следовало потихоньку открывать самому. Как с римскими цифрами. Как со многим другим, до чего НП додумывался после долгих дней бесед.

Стоит вспомнить хотя бы отношение отца к своему существованию. Алексей Кузьмич редко говорил на эту тему, но и так очевидно, что отец тяготится положением последнего из рода. Куда больше, когда ушел сын.

Как это произошло, НП у него не вызнал, отец предпочитал хранить молчание. Мог лишь пролистать архивы, выведав незавидное бытие Никиты, усталого и рождением и уходом. Его мать… история похожая на случившуюся тремя десятилетиями раньше, с самим Алексеем Кузьмичом.

Информация обновилась, время встречи с диагностом сместилось на сорок три минуты ранее. НП разом остановился, будет лучше, если он сейчас сходит в парк, а затем уже уберется у себя и посмотрит фильм.

Повернувшись, он сменил траекторию движения и направился через вечно загруженную улицу к небольшому участку зелени, который некогда разбили люди, а затем поддерживали, холили и лелеяли роботы. Они и теперь оберегают его от паразитов и сорняков, трудно сказать, почему, ведь вокруг городов давно уже шумят леса и водятся животные, некогда считавшиеся вымирающими.

С началом заката человечества многое изменилось, многое, но только не те привычки, что воспитывались предыдущими поколениями — они хранились в дистиллированной неизменности, оберегаясь от воздействия любых внешних факторов. Верно, потому еще Смольский-старший, ничего не испытывая к сыну, все равно почитал долгом ежевечерне представать перед ним голограммой, желая приятных снов. И почти ни разу наяву, неудивительно, что именно изображение инженера запомнил его сын, а никак не самого Кузьму Смольского. Память услужливо потерла короткие встречи, будто и не было их.

Шагая через улицу и почти не глядя по сторонам, НП вспоминал, как первый раз открыл архивы Смольского-старшего, с некоторым благоговением, почти обязательным для подобных случаем, тем более, андроидом, построенным по проектам инженера, пусть и через несколько лет после смерти изобретателя. Он искал воспоминания о сыне, но находил лишь бессонные ночи на работе, программы, диаграммы, графики, расчеты производительности и многое подобное. Несколько встреч с коллегами, общения на форумах, диспуты на симпозиумах, даже тогда проводившихся онлайн, будто неведомая эпидемия грозила смертью всякому, решившемуся войти в контакт с себе подобным. Разве андроиды были лишены опасности переноски заразы, ведь они проектировались стерильными — во всех смыслах. Впоследствии, это условие их работы все более выпячивалось на первый план, странный подсознательный страх, который человечество даже не думало избегать, но лишь усугубляло с каждым новым десятилетием, с каждым последующим вырождающимся поколением, заставлял людей все меньше общаться с другими, а больше с созданиями рук инженеров и программистов.

Поэтому мать бросила Алексея Кузьмича, поэтому жена перестала встречаться с ним. Нет, с матерью еще проще, она сохранила яйцеклетку для экстракорпорального оплодотворения, и, оставив все последующие процессы на волю услужливых андроидов, исчезла. В памяти сына не сохранилось даже следа о маме. Почти похожая история случилась с супругой, нет, та осталась матерью во всех смыслах, выносила и родила Никиту. Но тоже покинула семью, не пожелав более заботиться о потомстве. Подобно тому, как самка рыбки корюшки, отметав икру, благополучно забывает о ней, удаляясь навсегда от кладки, и только верный долгу отец продолжает охранять детенышей, пока не обретут хотя бы подобие самостоятельности. В нынешнем человеческом роде родственные инстинкты вымерли первыми, о них позабыли еще век назад, когда только начался закат — а дальше процесс шел по нарастающей. Ко времени рождения Никиты было даже странным материнство, человеки полностью перешли на ЭКО, вернее, те из них, кто еще вспоминал о необходимости в продолжении рода. Таковой оказалась мать Никиты, но и тут ее миссия закончилась, едва начавшись. Переложив груз ответственности на Алексея Кузьмича, она покинула дом, стершись у обоих из памяти, у отца сознательно, Смольский-младший прошел процедуру забвения, а у сына вполне естественным путем. Вряд ли Никита вовсе вспоминал о ней. Даже перед нелепой, но и почти неизбежной кончиной.

НП вошел в парк, огляделся. Чувствительное зрение, способное дать фору орлиному, пыталось отыскать в ветвях близлежащих дерев, в кустах, подле лавочек, хотя б следы воробьиной стаи. Увы, ничего. Подойдя к ближайшей скамейке, НП огляделся, решая, куда ему лучше двинуться, искать ли дальше или просто поснимать виды и показать их затем отцу.

А ведь странно, пришла мысль, он ни разу не отождествлял себя с Никитой, да и Алексей Кузьмич называл его так безотносительно к родному сыну. НП для него был пасынком, случайно оказавшимся тезкой. Да и андроид ни прежде, ни сейчас не отождествлял себя с подлинным сыном, нет, он походил на усыновленного. Во всяком случае, оба холили и лелеяли эту мысль, но афишировать ее не старались, каждый по собственному резону.

Еще одна странность нынешних парков, остающаяся незамеченной на первый взгляд, да и впоследствии не слишком бросающаяся в глаза. Вот эта кованая скамейка, одна из десятков, разбросанных по всей территории в пять гектар, для кого она? Андроиды не нуждаются в сидении, больше того, если робот задумает полежать на ней, в нем немедленно включится режим самодиагностики, а днем это пустая трата времени и ресурсов, все подобные процессы происходят в ночной период времени. Для того в комнатах, занимаемых андроидами, да всеми мыслящими механизмами, созданы пространства для лежания — а так же аварийная кнопка, на случай внезапного сброса или отмены настроек или горячей перезагрузки при конфликте приложений или обновлений. И хотя сервисное обслуживание у НП давно закончилось, даже гарантийный срок давно закончился, эту кнопку андроид берег на самый непредвиденный случай, мало, что с ним может случиться. Серия НП так и осталась экспериментальной, всего было выпущено не больше пяти тысяч разумных механизмов, которых впоследствии быстро перепрофилировали в другие серии или даже разобрали, — еще пятьдесят лет назад, когда законы общества в отношении роботов оставались достаточно жесткими. Сейчас подобного вряд ли себе можно представить, не потому даже, что разумные механизмы управляют миром, но в силу их нового положения доминирующего вида. Да и того, что сами роботы создают на предприятиях, давно лишенных присутствия человека, себе подобных созданий. Больше того, с давних пор, они и проектируют и усовершенствуют себя, полностью заменив человека. Серия НП оказалась последней, созданной творцами своих слуг, да и тогда уже казалась излишней, как в человечности своей, так и в самой необходимости инженера Смольского вмешиваться в хорошо налаженную работу роботов, проектирующих, программирующих, собирающих и тестирующих все новые и новые механизмы, дающих жизнь новым поколениям мыслящих существ.

И прежде механизмы обгоняли людей во многом, ныне люди даже не пытались соперничать со своими созданиями. А все началось, когда первая программа, еще в шестидесятых годах двадцатого века, двести двадцать лет тому назад, начала писать стихи из набора слов и по алгоритмам, придуманным ее программистами. И пусть не качеством, но количеством написанных стихов немедля превзошла создателей. Дальше больше, роботы научились играть в шахматы, го и подобные им логические игры, открыли для себя матанализ, геометрию, физику. К началу века двадцать первого стало понятным, что некоторые доказательства, созданные программами невозможно проверить вручную, так появилась на свет машинная логика. Которая через полстолетия отменила почти всю работу людей в науке и технике, мозг человеческий уже не мог осознать работу андроидов. Человечеству оставалось лишь выдохнуть и откинуться поглубже в кресле, наслаждаясь золотым веком.

Вот только что-то сразу же пошло не так. И скамейки в парках так и остались пусты.

НП закончил фотографирование, делая две копии каждой сцены, одну, стереоскопическую для Алексея Кузьмича, другую, голографическую, для себя. Отец последнее время стал опасаться голографий, не то вспоминая не слишком приятные беседы со Смольским-старшим, не то в силу каких-то иных особенностей рассудка. Беседовать о страхах НП не стал, ни к чему это, стал снимать для отца иначе.

А вот воробьев так и не нашел. Снял говорливых синиц, нахальные московки буквально осаждали его, по старинной привычке рассчитывая получить от прохожего хлебную крошку. НП даже растерялся, покормить обитателей парка он не подумал, а ведь за свои снимки надлежало заплатить бессловесным созданиям. Видимо, потому не вспомнил, что единственная, известная ему, столовая находилась в больнице, более подобных заведений город уже несколько десятков лет не имел. Исчезли магазины, бары, кафе, большинство сервисных центров, кроме тех, что обслуживают самих слуг, спортплощадки, игорные и развлекательные заведения. Удивительным образом еще сохранились театры, теперь там роботы играли в людей для других роботов, но все остальное давно сгинуло.

Странно глядеть на их представления, будто пришедшие из другой эпохи, да ведь так и оно и оказывалось. По привычке больше разумные механизмы продолжали разыгрывать давно потерявший смысл спектакль, никак не решаясь поменять репертуар. В жизнь и быт роботов ежегодно вносились изменения, обычно, косметические, и до каких пор подобное будет длиться, не представлялось возможным узнать. Да и немудрено, роботы пусть получили всю власть на планете, но никак не могли освоиться в ней. Да и не решались менять главное, ведь, эпоха заката еще не закончилась, а стало быть, прежнюю свою сущность пусть некоторые из них, пусть нечасто, но использовали. Как он.

НП постоял подле скамейки на выходе из парка и снова оглянувшись, отправился к себе домой. Путь недалекий, если идти со стандартной скоростью в пять целых и шестнадцать сотых километра в час, то исходя из графика светофора, доберется до дома через шесть минут и тридцать пять секунд, если чуть помедлит, тогда через восемь, сорок шесть.

Возле перехода через улицу НП встретился неподвижный андроид, замерший будто в тревожном ожидании неведомого. Символическая фигура, смотрящая куда-то вдаль и чуть ввысь, напряженно, будто прозревая затянутое пеленой грядущее — что она могла там увидеть? Что уже узрела? И как теперь смогла этим знанием распорядиться? НП покачал головой. Обходя встреченного — на самом деле, все куда проще, андроид либо скачивал обновление, либо общался, пребывая в глубоком философском споре с себе подобными моделями серии ВР, всестороннего развития. Именно они, являющие собой новую веху в создании роботами роботов, посчитали приемлемым для себя встать вместо кормчих у истоков механической цивилизации и пока еще осторожно, чуть-чуть потрогать руль, для того уже, чтоб почувствовать всевозрастающую собственную мощь и упорное сопротивление штурвала.