Судьбы Джона Сегерса

Глава 1

Трещинки струились по стене большого старинного дома. Они бежали по ней, словно маленькие, но очень быстрые змейки, соревнуясь между собой в скорости и оборотистости. Змейки растаскивали еще недавно плотную стену на десятки, сотни, тысячи маленьких кусочков, которые все больше и больше отдалялись друг от друга.

И ширина трещинок на стене разрасталась. Из них появились тревожные облачка ядовито-удушливой пыли. И если смотреть на это зрелище со стороны, то складывалось вполне устойчивое впечатление, что дом, используя стены, начинает шумно дышать, словно легкие у человека. Вздохи становились все более шумными и глубокими – облако пыли заволокло всю стену удушливым белым покрывалом.

Змейки, мешавшие дому нормально дышать, наконец добежали до фундамента, и дом почти облегченно лопнул – первая стена, а за ней и остальные шумно, с огромным облаком пыли рухнули на фундамент и затаившуюся по соседству улочку старинного европейского города, объятую почти вселенским ужасом.

И стоило дому упасть, как в это же самое место попала еще одна бомба. Мощный взрыв взметнул в воздух причудливое месиво из разбитого кирпича, старой штукатурки и обломков мебели. Искусственный вихрь поднял помятую детскую коляску и закружил ее в воздухе. И через секунду обрушил все это вниз, словно похоронил мирную жизнь под обломками и толстым слоем пыли.

В подвале разрывы бомб почти не ощущались. Джон Сегерс воспринимал их так, будто кто-то неосязаемый – надевший шапку-невидимку великан – старательно и размеренно бил в большой барабан, находящийся где-то на улице. Глухие удары все-таки достигали сводов подвала, заставляя их немного дрожать, как будто от испуга. И своды подвала, так же как и стены дома, тяжело дышали, выдыхая в свое тесное пространство остатки почти вековой пыли.

Джон закашлялся. Он взял большую жестяную кружку и сделал несколько жадных глотков. Вода, в которую уже попала пыль, совсем не освежала. Джон с ненавистью огляделся вокруг. В подвале он находился всего один день, но уже ненавидел себя так, словно совершил что-то постыдное. Хотя его разум говорил обратное – нет ничего постыдного в том, чтобы проиграть сильному противнику…

Белые цветы парашютов распустились над Роттердамом почти в полном соответствии с законами природы – шла весна 1940 года. Но как только «цветы мая» (как окрестили их голландцы), соединялись с землей, мирные ассоциации быстро и необратимо исчезали. И вступали в свои права жесткие и безжалостные законы войны, которые по существу ими не были. Каким законом на земле и на небе можно оправдать убийство, возведенное в степень?

Джон поймал в прицел винтовки только что приземлившегося на землю парашютиста. Немец сначала упал, потом суетливо вскочил и принялся отстегивать лямки парашюта. Но, видимо, карабин заело, и он выхватил большой нож, висевший до этого на поясе. Джон видел, как немец поддел лезвием лямку и начал ее разрезать. В этот момент Джон выстрелил. Он хорошо видел, куда попала пуля – чуть левее парашютной лямки, почти в центр груди. Немец вздрогнул от сильного удара, повернул голову в направлении выстрела и, не успев увидеть Джона, рухнул на покрытую пылью мостовую.

Джон и жители Роттердама – его соседи – два дня обороняли свою улицу от немецких десантников. Но когда «майские цветы» отошли, так и не выполнив поставленную задачу, прилетели бомбардировщики. Гнусаво поющие «Хейнкели‐111» – одни, без сопровождения истребителей, методично, без всякой опаски накрывали бомбовым ковром старинные улочки родного для Джона города. Джон скрипел зубами от пыли и обжигающей нутро злости.

«Хейнкели» улетели, оставив смрадно чадящие и дымящие костры бомбовых ударов, пожары. И парашютисты снова пошли в атаку. Пули, выпущенные из автоматов, безжалостно и по-своему буднично выхватывали из линии обороны, организованной местными жителями и голландскими военными, все новых и новых жертв. Рядом с Джоном стрелял из винтовки капитан голландской армии. Но после автоматной очереди от немцев он глухо застонал, дернулся и затих. Джон остался один. И решил укрыться в подвале…

Сопротивление Голландии продлилось совсем недолго – пять коротких майских ночей, полных яростного сопротивления, и пять длинных майских дней. И страна капитулировала. Фактически уже после капитуляции, принятия немецкого ультиматума немцы целый день бомбили Роттердам – беззащитный, сдавшийся город. Шансов, что гордая маленькая армия Голландии остановит гигантский раскрученный маховик германской военной силы, не было ни одного. Их не было просто в принципе. Панцер-дивизии и люфтваффе просто раскатали маленькую Голландию, словно хорошая хозяйка тесто в тонкий блин на своей кухне. Так Голландия оказалась изжаренной на сковородке имперских устремлений Германии.

Невидимый великан-барабанщик перестал играть свою нудную партию, и глухие удары прекратились. Своды подвала перестали испуганно вздрагивать и немного успокоились. Затихло и дыхание подвала – теперь уже вековая пыль не летела из разных щелочек и невидимых глазу трещинок в кирпичах. Джон подошел к большой железной двери, запертой на мощный засов. Прислонив ухо к холодному металлу, замер, пытаясь уловить хоть какие-то звуки снаружи. Но разрушенный дом молчал – словно мертвец. Джон взялся за большую ручку замка и надавил на нее. Ручка не поддавалась, потребовалось новое, почти утроенное усилие. Джон распахнул дверь, и в подвал хлынула мощная волна пыли. Но Джон шагнул ей навстречу, настойчиво продираясь наверх по осколкам кирпича и камней.

Улица, старая, добрая и до мелочей знакомая, сейчас просто исчезла. Джон смотрел на нее и плакал. Слезы, предательские, вызывающие обидную жалость к самому себе, настойчиво бежали на глаза и, не удержавшись, катились по щекам, оставляя мокрые, перемешанные с грязью следы-дорожки.

Кафе, в котором он был на прошлой неделе неделю – и будто целую вечность назад – корчилось в жестоких объятиях пожара. Тугие, нахальные языки пламени, заменив недавних мирных посетителей, съедали внутренности милого заведения. На всей улице осталось только одно уцелевшее после бомбежек здание – в самом конце. Дом, из подвала которого выкарабкался Джон, оказался разрушенным до основания. Дом, в котором Джон провел свою юность…

«Голландия самая мирная страна современной Европы, – восторженно вещал юноша с неприятным, с остро заточенными чертами лицом, – и ей нет необходимости держать мощные вооруженные силы. Тем более, что у нас есть даже авиация».

В школе для одаренных детей шел диспут на тему «Европа: современность и перспективы». Выступал Джуст Виссер – одноклассник Джона. Джон внимательно впитывал слова Джуста и практически ни в чем с ним не соглашался. Но пока Джон не торопился высказывать собственные сомнения. Джуст тем временем продолжал: «На Голландию вряд ли кто-то будет нападать. Даже Германия. Конечно, их фюрер постоянно вещает о завоевании жизненного пространства, но наша страна слишком мала, чтобы удовлетворить все аппетиты Германии. И поэтому я думаю, что немцы вряд ли станут на нас нападать…»

Джон выругался вслух и еще раз посмотрел на разрушенное мощным взрывом кафе.

Пламя внутри уже почти погасло, но вдруг стало разгораться с новой, почти необъяснимой силой. Джон понимал причину такого неожиданного возгорания, вспышки: внутри кафе находились канистры с горючим веществом – это мог быть и бензин, и даже спирт.

Улица – не только кафе – умирала. Джон прошел вперед и прикоснулся ладонью к закопченной поверхности уцелевшей стены хорошо знакомого дома. Бомбежка уже закончилась, но стена (Джон ощущал это ладонью) продолжала дрожать – от страха, обиды и, наверное, жажды мщения. Эта дрожь передавалась и Сегерсу. Дрожь стены разрушенного дома практически совпадала с биением сердца. Или сердце, возбужденно стучащее, вдруг стало передавать частоту пульса разрушенной стене, закопченной и посеченной осколками. «Ненависть, – подумал Джон, – тоже превращается в биение сердца…».

Улица казалась полностью пустой. Но вдруг сзади Джон услышал шаги. «Немцы?» – мелькнула короткая, отчаянная мысль. Он обернулся…

– Здравствуй, Джон! – Сегерс узнал в подходящем к нему юноше Марселя Янсена – школьного товарища. Лицо Марселя оказалось невероятно чумазым, а одежда покрыта белым слоем пыли. Выглядел он довольно комично, и если бы ситуация была другой, Джон наверняка бы рассмеялся. Но он только обрадовался. Обрадовался от чистого сердца. В последние дни он ни с кем не встречался.

– Здравствуй, Марсель! Что-то ты выглядишь не совсем презентабельно, – Джон даже попытался пошутить.

Марсель улыбнулся в ответ:

– То же самое вполне можно сказать и про тебя! Когда мы учились в школе, ты выглядел более прилично! – Марсель поправил ремень висящего на плече немецкого «Шмайсера». – Что ты здесь делаешь, Джон?

Марсель смотрел на него прямо и пронзительно.

– Немцы уже практически захватили Голландию.

– А ты, Марс, что здесь делаешь? – Джон тоже посмотрел на друга пронзительным взглядом.

– Я? Я хотел предложить тебе зайти ко мне в гости, – глаза Марселя блеснули на запыленно-чумазом лице, – у меня есть к тебе один очень интересный разговор.

Джон усмехнулся: – Скажи, Марсель, ты меня специально искал, или эта встреча оказалась случайной?

– Увы, в жизни на самом деле очень мало случайных встреч! По большей части они носят закономерный характер, потому что являются следствием нашего мировоззрения и наших поступков, которые тоже диктуются нашими мыслями и нашим отношением к жизни.

Джон посмотрел на Марселя с нескрываемой теплотой. Речь Марселя напоминала его выступления на школьных диспутах, где он постоянно спорил с одноклассниками на политические темы. Причина – отец Марселя – Эдвин, состоял в Коммунистической партии Нидерландов. И сын постепенно увлекся идеями социальной справедливости.

– Ты думаешь, что наша встреча не случайна? – Джон опять прямо смотрел на Марселя.

– Конечно, я в этом убежден! – Марсель опять поправил ремень «Шмайсера» на плече и подмигнул Сегерсу. – Может, продолжим разговор не на улице, а в более безопасном месте? А то после бомбежки и немцы могут на улице появиться…

«Безопасное место» Марселя выглядело очень непрезентабельно – он ютился в подвале полностью разрушенного дома. И, похоже, только он один знал проход через развалины в свой подвал. Продираясь сквозь пыльные и обгоревшие, испачканные черной копотью обломки дома, Джон порвал рукав куртки. Мысль тут же, словно чрезмерно услужливый официант, подсунула неуместное сравнение: «Будто в джунглях Юго-Восточной Азии или Латинской Америки». Мелькнувший флер воспоминаний о мирной жизни принес Джону небольшое облегчение. Путешествия с родителями в Латинскую Америку и экскурсии в местные джунгли были когда-то, но очень и очень давно – это время сейчас уже невозможно потрогать руками. Даже в собственной памяти. «До войны» – это уже другая планета, куда нет и не может быть никаких экскурсий. Просто потому, что немецкие «Хейнкели» не берут на борт туристов и при всем желании не смогут долететь до этой другой планеты. Для «Хейнкель‐111» эта планета располагается совершенно в другой Вселенной.

Узкий проход в каменных джунглях закончился, и Джон, вслед за Марселем, оказался в небольшом, но довольно вместительном подвале. Наверху от здания остались только разбросанные по улице обломки, нагромождение изломанных чудовищной силой немецких авиабомб кирпичей, которые уже ни на что нельзя было употребить – наверное, только построить памятник человеческой жестокости, от которой крошатся камни и плачет земля.

– Проходи, Джон! – Марсель сделал приглашающий жест, не потерявший своей галантности среди разрушенного мира.

Да, Марселю хотелось именно пригласить друга – пусть в подвал, но именно пригласить, в свой, уже разрушенный, но – по воспоминаниям – все-таки дом. Джон сделал несколько шагов и подошел к роскошному дивану, который наверняка раньше украшал одну из квартир старинного дома. Сейчас Джон прекрасно видел, что дорогая обивка посерела от пыли и штукатурки. С диваном уже не церемонились – ткань местами прорвалась, и из прорех торчали клочки набивки. Да и местами диван казался просто черным – копоть и засаленность сделали свое дело, надежно упрятав под чернотой цвета радостно-мирную цветочную раскраску дивана.

«Скорее всего, до войны на этом диване красовалось цветочное поле», – подумал Джон.

Марсель бросил «Шмайсер» на диван и неторопливо уселся сам. Поворочался, устраиваясь поудобнее. Потянулся к стоящей рядом полуразрушенной тумбочке и достал оттуда початую бутылку виски. Дверь у тумбочки оказалась почти символической – она держалась всего на одной петле, уже готовой отлететь в пыльное пространство подвала.

Джон присел рядом. Вспомнил, что его винтовка осталась на позициях. В подвал он ее не взял. «Интересно, откуда у Марселя «Шмайсер»?» – мелькнула короткая и не совсем подходящая для этого момента мысль. Впрочем, в той же степени она казалась и подходящей: вдруг Марсель уже работает на немцев? Но эти подозрения Джон отогнал, словно стаю назойливых мух – Марсель не мог служить немцам. Для него смыслом жизни всегда была Голландия.

Марсель тем временем достал два металлических стаканчика и разлил по ним виски. Один стаканчик он пододвинул Джону.

– Извини, Джон, что не могу принимать тебя как в старые добрые времена, – Марсель поднес металлический стаканчик к губам и сделал обжигающий глоток, – пью за нашу случайную встречу. Я рад, что встретил тебя в Роттердаме.

Джон слушал с интересом и тоже пригубил виски.

– И я рад, Марсель, встретить тебя здесь в такое тяжелое время…

– А где твоя винтовка, Джон? – глаза Марселя нацелились Сегерсу прямо в переносицу.

– Оставил на позициях.

– Ты ушел с позиций?

– Нет. Я остался там один. И патроны закончились.

Молчание повисло в воздухе тяжелым, гнетущим грузом. Но ниточка, которая держала этот груз, звенела неминуемым обрывом, звенела беззвучно, на какой-то своей частоте, но грозно предупреждала о том, что обрыв неминуем.

Марсель сделал еще глоток виски.

– И что ты думаешь делать сейчас, Джон?

– Честно? Практически не знаю. Я думаю сейчас о том, как можно безопасно выбраться из города.

Марсель опять отхлебнул виски.

– А зачем? – вопрос прозвучал в пыльном, со следами копоти и гари подвале не совсем даже к месту.

– Затем, чтобы вернуться к нормальной жизни. Зажить, как и прежде. Марсель усмехнулся и внимательно посмотрел на Джона.

– Господин Сегерс, вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите? – Марсель уколол приятеля насмешливым взглядом. – Ты действительно уверен, что сможешь зажить, как ты сказал, нормальной жизнью?

Джон промолчал. Покрутил в руках металлический стаканчик с виски. И задумался. Неторопливо, взвешивая практически каждое слово, ответил:

– Не уверен. Но, откровенно говоря, хочу попытаться. Хотя, еще раз скажу, я в этом абсолютно не уверен.

Марсель Янсен поставил стаканчик с виски на тумбочку.

– Я и хочу помочь тебе, Джон, обрести уверенность в своих силах и чувствах. Помнишь, в школе мы часто спорили о преимуществах нового общественного устройства под названиями «социализм» и «коммунизм»?

– Конечно. Особенно я помню, что твой отец состоял в компартии Нидерландов.

– Состоит. Компартия вовсе не исчезла с началом боевых действий. И даже если сейчас вермахт вышел победителем, то я не думаю, что навсегда. Помнишь, как я тебе рассказывал, почему, по мнению классиков – Маркса и Энгельса, разгораются пожары мировых войн?

Джон еще отхлебнул виски и внимательно слушал, держа стаканчик в правой руке.

– Помню.

– Так вот, мировые войны развязываются за передел мировых рынков. Супербогатые заставляют бедных воевать за их интересы. В ситуации с Германией, конечно, на первый взгляд, картина несколько иная. Здесь фюрер много говорит о праве немецкого народа на завоевание территорий. И даже – что завоеванная территория немедленно получает немецкую юрисдикцию. При этом права других народов немцев совершенно не интересуют.

Джон усмехнулся:

– Марсель, такое впечатление, что ты продолжаешь со мной давний школьный диспут?!

– Нет. Тем более, что мы уже давно не школьники. Сравнительно давно. Или сравнительно недавно. Когда начинается война, и Родина испытывает ужасные страдания, время течет по-другому. Быстрее. И каждый честный человек сегодня тоже делает выбор: либо покориться завоевателям, либо защищать свою Родину.

Джон внимательно посмотрел на Марселя:

– Иными словами, ты хочешь сказать, что нормальная жизнь сегодня – это сопротивление? Но как? Чем?

Марсель помолчал. Он словно что-то обдумывал и произнес:

– Как я тебе уже говорил, господин Сегерс, каким образом и чем противостоять оккупантам – это уже технический вопрос. Главное – это желание бороться с врагами. И готовность отдать для этого все свои силы. Коммунисты Нидерландов уже приняли это решение.

Джон слушал внимательно. Но задал короткий вопрос:

– Значит, Марсель, ты предлагаешь мне стать членом коммунистической партии?

Марсель отхлебнул виски, открыл когда-то полированную, а сейчас пыльную и посеченную мелкими каменными осколками дверцу тумбочки, осторожно придерживая ее, чтобы не отвалилось последнее крепление, и достал пачку галет. Прямоугольник бежевого цвета нес в себе довоенный, почти забытый вкус. Марсель улыбнулся:

– Поневоле вспомнишь пышные аристократические приемы в Роттердаме, которые проходили до войны. Помнишь, Джон, столы на них сервировались намного обильнее, чем у нас с тобой сейчас…

– Помню. – Джон вызвал в памяти приятную картинку. – Эта тумбочка, я так полагаю, раньше стояла в одной из квартир?

Марсель запил глотком виски приятно хрустящую на зубах галету:

– Это уже не так важно. Важно, что жизнь Роттердама и всей Голландии разрушена нацистами, которые почему-то решили, что им должен принадлежать весь мир. И напрасно они думают, что маленькая Голландия не способна к сопротивлению. Я никогда не приму точку зрения тех, кто считает, что лучше сотрудничать с оккупантами, чем сражаться. Это сотрудничество – на самом деле не сотрудничество, это предательство своей страны, Родины.

Джон, дослушав монолог Марселя, вновь задал вопрос:

– Я должен вступить в коммунистическую партию?

– Нет. Ты ничего не должен, Джон. Ты просто сделай выбор. А в партию вступать нет необходимости. Просто, если ты присоединишься к борьбе против захватчиков, то мы тебя будем считать настоящим патриотом.

Джон взял стакан с виски и немного помолчал. Потом неторопливо произнес:

– Я с вами, Марсель. Я не во всем согласен с коммунистами, но сейчас я буду с теми, кто сражается с захватчиками.

Марсель улыбнулся:

– Это очень правильное решение. Теперь нам нужно подумать о том, как выбраться из Роттердама.

Джон посмотрел на него с непониманием:

– А как же мы будем бороться с врагами?

Марсель показал кивком на почти пустую бутылку виски и пачку армейских галет:

– Я уверен, что на этом мы долго не протянем. Нужно выбираться из города в близлежащую деревню. Мои хорошие знакомые, я думаю, не откажут укрыть нас на какое-то время. Потом мы установим связь с другими группами Сопротивления.

– А как ты планируешь выбраться из города? – Джон обвел взглядом подвал и вновь обратил взор на Марселя.

– Я думаю, что из города мы будем выбираться под видом беженцев, поскольку наш дом разрушен прямым попаданием авиационной бомбы. Но мы в Роттердам обязательно вернемся…

Глава 2

Контрольно-пропускной пункт на выходе из Роттердама просеивал беженцев через придирчиво-немецкое сито досмотра. Солдат со «Шмайсером» грубо толкнул ногой тележку, на которой лежал тюк с одеждой. Короткая команда на немецком походила на резкий удар плетью.

– Шнель, шнель, – грубо орал солдат.

Джон бросил на него короткий злой взгляд. И немец его заметил. Солдат подошел ближе и, ткнув Джона в живот стволом автомата, спросил:

– Коммунист?

Джон улыбнулся почти непроизвольно.

– Нет. И никогда не был. Я иду к родственникам в деревню. В городе у меня ничего не осталось. Только вот эта тележка. Документы сгорели. Ваша администрация выдала справку.

Джон развернул сложенный вчетверо лист бумаги. Немец задумчиво поглазел на текст с печатями и махнул рукой в направлении выхода из города: давай, проходи. Джон подхватил ручки тележки и торопливо направился снова по дороге. Украдкой оглянулся. В длинной очереди беженцев он заметил лицо Марселя. Тот сосредоточенно поправлял укрытые покрывалом вещи на своей тележке.

Старинное название деревни в десяти километрах от Роттердама означало «Райское место». Джон сидел один за большим столом и ждал, пока миловидная фламандка накроет на стол. Женщина возилась с печью, доставая оттуда большой противень с булочками.

На столе уже стояли тарелки с голландским сыром, маслом и запеченной в печке телятиной. Потел после погреба кувшин с молоком. После посиделок с Марселем в подвале разрушенного дома стол перед Джоном действительно выглядел как «райское место». Джон украдкой посмотрел на женщину, когда она несла противень к столу. Моника – так звали хозяйку фермы «Райское место» – тоже соответствовала названию деревни. Джон почти любовался высокой грудью, узкой талией и мощными бедрами деревенской жительницы.

Моника поставила противень на стол и стала перекладывать булочки в большое фарфоровое блюдо. «Элегантно», – подумал Джон. От Моники веяло чистотой и умиротворением, словно свежим деревенским утром.

Хозяйка фермы славилась своей опрятностью и аккуратностью. «Вот она, настоящая голландка!» – с гордостью подумал Джон, зная о ее фламандских корнях, близких по духу голландцам. Она всегда и во всем была образцом: и в хозяйстве, и в уходе за собой.

Когда булочки оказались на блюде, Джон смог более пристально рассмотреть кулинарное творение Моники. Оказалось, что это не совсем булочки, как поначалу думал Джон, а своеобразные конверты из теста. Моника умело их склеила, внутри находилась самая разнообразная начинка: ветчина, сыр, зелень. Сладкие «конверты» Моника начинила домашним повидлом.

В комнату вошел Марсель. Он спал на чердаке (который выполнял в доме функцию второго этажа) и сейчас шел умываться – перекинутое через плечо полотенце свидетельствовало об этом весьма и весьма красноречиво.

– Доброе утро, Джон! Доброе утро, Моника! – Марсель первым делом поздоровался и направился к умывальнику. Долго, с наслаждением плескался и, наконец, подсел к столу.

Моника разложила по тарелкам «конверты», и за столом повисла сосредоточенная тишина. Марсель и Джон наслаждались вкусной пищей и домашним уютом. И оба не признавались даже себе самим, что им постоянно хочется любоваться хозяйкой фермы. Утро переливалось солнечным светом, острые лучи легкими копьями пронзали кружевные занавески комнат. В воздухе висел запах майской свежести и счастья. Если бы не война…

Марсель, мастерски управляясь ножом и вилкой, тщательно разрезал «конверт» с сыром и зеленью на несколько маленьких кусочков и аккуратно макал их в сметану, которую Моника поставила перед ним в отдельном фарфоровом блюдечке. После того, как Марсель отправлял их в рот, на его лице появлялось выражение, которое Джон с улыбкой назвал «неземное наслаждение в «Райском месте»». Марсель действительно выглядел счастливым. Прожевав очередной кусочек «конверта», он подцепил с блюда солидный кусок запеченной телятины и опять принялся сосредоточенно разрезать его на маленькие части.

Марсель посмотрел на Джона и весело произнес:

– Намного лучше армейских галет… Джон улыбнулся в ответ:

– Но там бутылка виски скрашивала недостаток пищи.

– Здесь и без бутылки виски прекрасно! Виски тут лишний напиток. Лучше пить за таким столом молоко из погреба!

Джон ухмыльнулся:

– На мой взгляд, Марсель, мысль весьма спорная. Но здравое зерно в ней, конечно, присутствует!

Марсель посмотрел на Джона уже серьезно:

– Мы теперь должны думать не о виски и «конвертах» Моники, а о нашей главной задаче – борьбе с оккупантами. После завтрака обсудим наши первые шаги.

Чердак дома Моники напоминал скорее обстановку небольшого провинциального отеля. «Номер» оказался вполне просторным. На широкой кровати мирно дремали две подушечки и толстое одеяло в пододеяльнике. Марсель обвел рукой пространство вокруг:

– Согласись, Джон, мой номер лучше, чем твой!

Джон, конечно, согласился сразу, тем более, что ему пришлось спать в чулане на топчане. В домике были еще две комнаты и кухня. В одной комнате спала Моника. Но Джон не ощущал ни малейшей зависти к другу. Ему обещали предоставить вторую комнату. Условия у хозяйки фермы были намного лучше, чем в подвале разрушенного дома в Роттердаме.