- -
- 100%
- +
Джон открыл Священную книгу и внимательно прочитал бесценные строки: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»…
«Я же борюсь со Злом, – начал опять размышлять Джон. – А немцы, даже написав на пряжках солдатских ремней «С нами Бог», все равно олицетворяют вселенское Зло, их расовая теория античеловечна в принципе! И если я борюсь со Злом с оружием в руках, то совершенно точно выступаю на стороне Добра. Тем более, что это Зло, идущее от людей, которые тоже называют себя христианами и призывают Бога в союзники, невозможно победить человеку безоружному!».
Джон продолжил размышления: «Я бросил винтовку, тем самым отказался от победы над Злом и позволил Злу восторжествовать и победить Добро. И ясно, что без убийства врага, без убийства тех, кто олицетворяет Зло, сейчас невозможно достигнуть победы Добра».
Джон улыбнулся внезапно пришедшей мысли: «В этой борьбе со Злом едины и христиане, и мусульмане…».
В следующую минуту Джон уже принял решение. Оно оказалось простым и ясным. И впервые за несколько дней юноша спокойно уснул. Ему снилась Моника с подносом сладких «конвертов»…
* * *Чарльз снова сидел за столом в комнате на первом этаже. Эдвина Янсена не было – он отправился по делам в другую деревню. Чарльз внимательно выслушал рассказ Джона о его моральных терзаниях и похвалил его за то, что не стал скрывать своих чувств:
– Искренним быть совсем не просто. Некоторые думают, что это очень легко, в крайнем случае можно притвориться. Но на самом деле это очень непросто. Человеку, который искренен со своими товарищами, единомышленниками, можно верить. С ним можно делать серьезные дела. Посмотри сюда.
Чарльз поднял с пола небольшую холщовую сумку, которая, судя по виду, много чего повидала на своем веку – почти вся поверхность сумки оказалась испещрена разнообразной формы и цвета пятнами. Чарльз вытащил из сумки изящный серебряный портсигар. На крышке красовалась надпись на немецком языке «Настоящему мужчине». Чарльз прочитал надпись Джону, и юноша широко улыбнулся:
– Вы это мне хотите подарить?
Теперь улыбка осветила строгое лицо Чарльза:
– Нет, Джон! Этот портсигар предназначен совсем для других целей. Смотри и слушай внимательно.
Чарльз с большой осторожностью открыл крышку портсигара – внутри вместо сигарет оказалась тонкая пластинка взрывчатки.
– В крышку вмонтирован взрыватель. Если нажать кнопку, – Чарльз показал точку с внутренней стороны крышки портсигара, – то при следующем открытии крышки произойдет взрыв. Достаточно мощный, чтобы убить человека.
– Это должен сделать я? – Джон посмотрел на Чарльза серьезным взглядом.
– Ты должен подложить этот портсигар штурмбаннфюреру СС Клаусу Мейеру. Он – заместитель начальника отделения гестапо. И любит заходить пить кофе в кафе в центре города.
Джон задумчиво протянул:
– Странно… Я думал, что в центре Роттердама после бомбардировки не осталось ни одного целого здания, тем более кафе…
Остин помедлил и ответил:
– Да, Роттердам пострадал очень сильно – бомбежка и последовавший за ней небывалый пожар уничтожили центральную часть города и исторические здания. Но уже через несколько дней немцы открыли кафе «Гретхен». Туда заходят офицеры вермахта и крупные чины СС. Мейер очень любит пить там кофе.
– Но как я туда попаду? Я же сразу буду выделяться на фоне таких посетителей?
– Подожди. Может быть, заходить и не придется. Послушай, что я придумал… Закончив разговор, Чарльз Остин попрощался и ушел, растворившись в вечерних сумерках…
* * *Аромат кофе будоражил глубины души и даже заставлял сердце стучать быстрее. Довоенный запах довоенного Роттердама. Штурмбаннфюрер СС Клаус Мейер сидел в кафе «Гретхен» и наслаждался. Наслаждался жизнью, которая удалась по всем пунктам. Он наслаждался быстрой и легкой победой рейха над маленькой Голландией. А пару дней назад – 22 июня 1940 года – капитулировала Франция. Клаус подумал, что Германия идет по миру железными гусеницами грозно урчащих танковых колонн. «Вычистим панцер-метелками всякую шваль! Это будет наш мир, мой мир!» – самодовольно размышлял немец. Он сделал небольшой глоток кофе и поставил чашку на блюдце. За окном кафе улица еще не приобрела своего довоенного оживления, но уже и не была пустынной. Клаус заметил худощавого юношу с костылем и забинтованной ступней. Одной рукой парень опирался на костыль, скособочив все тело, которое уже напоминало вопросительный знак, а другой – совал прохожим какой-то предмет. Когда на него попадало солнце, он ослепительно блестел, почти сверкал. «Интересно, что там такое?» – подумал Клаус. Он быстро допил кофе, рассчитался и, взяв портфель, направился к выходу из кафе.
Худощавый, темноволосый парень со слипшимися волосами все еще предлагал немногочисленным прохожим свою вещь. Мейер, стоя на ступеньках кафе, властным жестом подозвал юношу к себе. Парень доковылял до затянутого в черную форму эсэсовца и несмело протянул ему сверкнувший на солнце прямоугольник. Мейер взял его в руки – это оказался серебряный портсигар. «Неплохая вещь, – подумал Клаус, – можно будет подарить мужу сестры. Он сейчас только вернулся в Берлин после победы над жалкими французиками – они даже свою столицу сдали без боя и объявили «открытым городом». Думаю, Курту это понравится!». Мейер повертел портсигар в руках, прочел изящную надпись на крышке – «Настоящему мужчине». «Точно, Курту очень понравится!».
Парень, видя, что немец придирчиво вертит портсигар в руках, быстро заговорил на нидерландском, но Клаус прекрасно его понимал:
– Это очень дорогая вещь, господин офицер! У меня совсем нет денег, и я решил продать этот портсигар!
Нидерландский язык схож с немецким, и Клаус внимательно слушал калеку, не разбирая все его слова полностью, но схватывая смысл сказанного. Мейер видел, что у парня от волнения дрожали руки, а на лице появилось заискивающее выражение и просящая улыбка:
– Возьмите, пожалуйста, господин офицер! Я много не прошу! Чтобы я смог купить еды!
Клаус хмыкнул. И произнес вслух внезапно пришедшую мысль:
– Конечно, возьму! Только сначала ты его открой!
На лице парня отразилось сильнейшее волнение – он переживал, наверное, что немецкий офицер передумает покупать портсигар. Дрожащими руками он открыл крышку и показал Мейеру содержимое портсигара. Тот кивнул:
– Гут. Давай.
Юноша защелкнул портсигар. Неуловимым, незаметным движением, перед тем, как захлопнуть крышку, он нажал крошечную, почти незаметную кнопку.
Мейер взял портсигар в руки, повертел и небрежно бросил в свой портфель.
– Всего десять марок, господин офицер! – теперь юноша довольно улыбался. Он ждал, когда немец с ним расплатится. Но Мейер, усмехнувшись, оттолкнул парня. Тот, не ожидая подвоха, потерял равновесие и, пытаясь спасти забинтованную ногу, неуклюже и как-то обиженно плюхнулся на камни мостовой. Костыль, жалобно постукивая, отлетел в сторону.
На лице у юноши появилась жалобная гримаса, из глаз потекли слезы:
– За что, господин офицер?! Что я вам сделал?!!!
Мейер ощутил растущую волну раздражения: «Этот клоун еще пытается со мной спорить?». И резко, носком черного, до блеска начищенного сапога больно пнул калеку:
– Пошел вон, немытая свинья! Еще раз здесь увижу – пристрелю!
Парень заплакал. Он тихонько подвывал, но Мейер уже шел к своей машине. Потом, когда «Мерседес» ехал к его квартире, Мейер, сидя за рулем, старательно объезжал кучи мусора и щебня от разбитых зданий, думал: «Так с ними и нужно поступать. Это – не люди., а скоты».
Мейер припарковал машину и поднялся в квартиру. Переоделся в домашний халат, достал из шкафчика на кухне бутылку шнапса и, взяв из портфеля портсигар, принялся пристально изучать добычу. Тяжелое серебро приятно оттягивало ладонь, и Клаус нажал кнопку, которая открывает крышку…
Окна в квартире вылетели так, словно дом пронзила тяжелая авиабомба. Вслед за стеклами в проем окна вылетел изуродованный труп в обгоревших тряпках, которые секунду назад были приятным домашним халатом. Труп штурмбаннфюрера Клауса Мейера шлепнулся на тротуар возле кучи щебня из разбитого соседнего дома…
* * *– Прошу к столу! – Моника радостно смотрела на мужчин, которые, услышав приглашение, не стали ждать дальнейших уговоров. Запеченная телятина, великолепный сыр, нежное масло, густая, почти напоминающая масло сметана, блюдо с «конвертами», которые содержали в себе целую гамму начинок, – все это заполняло белоснежную скатерть. Моника поставила на стол большую бутыль домашнего вина. Остин с улыбкой смотрел, как Эдвин Янсен сосредоточенно разливал по стаканам темно-вишневую жидкость. Когда у всех оказались полные стаканы, Эдвин встал:
– Друзья, предлагаю выпить за наши первые успехи! Немцы думают, что они завоевали Нидерланды, завоевали Францию! Да, завоевали, оккупировали! Но не покорили! Каждый честный гражданин поддерживает движение Сопротивления!
Они выпили по несколько глотков вкуснейшего домашнего вина. Джон отметил про себя, что вино очень хорошее. Моника весьма старалась. И, вспомнив Джуста, сказал:
– Но, видимо, не все голландцы – честные. Джуст, например…
Марсель, накладывая на тарелку запеченную телятину, отметил:
– Очень вкусное вино! А до Джуста мы тоже доберемся!
Чарльз сосредоточенно жевал «конверт» с сыром и зеленью и внимательно слушал, о чем говорят молодые люди. Потом аккуратно вставил собственную реплику:
– Борьба с оккупантами подразумевает и борьбу с их пособниками. Это не менее важное дело. Кстати, предлагаю выпить за успешное выполнение Джоном Сегерсом первого задания. У него все получилось прекрасно! Наверняка гестапо подумало, что мину подложили Мейеру прямо в квартиру. Никто и не заподозрил, по крайней мере пока, что к этому причастен плачущий юноша-калека!
Старший Янсен подлил в стаканы вина, все сосредоточенно выпили.
Чарльз отрезал небольшой кусочек «конверта» и аккуратно положил его в рот. Сосредоточенно прожевав, он сказал:
– Сейчас мы должны осуществить довольно громкую акцию. В Роттердам назначен бургомистром Ганс Майн. Человек крайне жестокий, но пытается казаться для жителей Роттердама добрым и приветливым!
– Странное поведение для немца, – фыркнул Джон. – Обычно они ведут себя по-другому, даже не скрывая, а, наоборот, старательно демонстрируя, что прятать подобное поведение они вовсе не намерены.
Чарльз усмехнулся:
– Но этот ведет себя вот так! Видимо, гитлеровцы хотят показать миру, что они – люди цивилизованные. Хотя я совершенно не представляю, как можно спрятать волчьи повадки и клыки под овечьей шкурой.
Марсель добавил:
– Любой здравомыслящий европеец никогда не поверит в овечью шкуру гитлеровцев! Я сознательно не говорю – немцев! Именно гитлеровцев! Поверив Гитлеру и его обещаниям, что весь остальной мир будет кормить Германию, эти немцы стали гитлеровцами, утратив в себе все то хорошее, что когда-то было в немцах. И осталось в тех немцах, которые сейчас сидят не в Берлине, а в тесных, вонючих бараках концентрационных лагерей!
– Но большинство, Марсель, – заметил старший Янсен, – все-таки поддерживают фюрера и его бредовые идеи о мировом господстве.
– Но пока у него все получается, – сказал Чарльз, – вермахт на танках катится по Европе, Покорены не только Нидерланды, но и Польша, Франция, Дания, Норвегия… И вермахт будет катиться до тех пор, пока кто-то его не остановит! «Министерство нечестной войны», – Чарльз улыбнулся, – в этом случае ведет вполне честную, справедливую войну!
Джон Сегерс внимательно следил за разговором, впитывая душой каждое слово.
Моника убрала со стола, и Эдвин Янсен разложил на скатерти карту Роттердама.
– Здесь Ганс Майн регулярно ходит, контролируя расчистку завалов в Роттердаме, – палец старшего Янсена с аккуратно подстриженным ногтем уткнулся в короткую линию на карте – небольшую улицу разрушенного города.
– И что мы можем сделать? – Джон вопросительно посмотрел на старшего Янсена.
– Мы можем организовать засаду прямо в развалинах, – четко проговорил Чарльз. – Развалины, кстати, помогут нам уйти от возможного преследования.
– А стрелять из чего будем? – спросил Марсель. – Из винтовки?
Чарльз задумчиво обвел всех взглядом.
– Винтовка в этом случае подходит мало. Я думаю, что ликвидацию следует готовить из пистолета – «Вальтера» или «Парабеллума». Но стрелять нужно максимально точно, чтобы потом без проблем уйти. Времени задерживаться в развалинах у нас точно не будет. Нужно уложить Майна быстро – максимум с двух выстрелов, иначе немцы быстро оцепят район, откуда велась стрельба, и вероятность попасть к ним в руки возрастет многократно.
Чарльз в деталях изложил план предстоящей операции. Пока участники обсуждали все возможные варианты развития событий, на домик Моники в «Райском месте» опустилось густое покрывало ночи…
* * *Бургомистр Роттердама распекал подчиненных за нерадивое исполнение служебных обязанностей. Процедура проходила прямо на улице:
– Почему до сих пор не очищена проезжая часть?!! – орал Майн на своего помощника. – Я дал вам рабочих, к расчистке привлекли даже голландских военнопленных, а мое поручение до сих пор не выполнено! Почему?!! Как голландцы будут на нас смотреть, если мы – немцы – не можем навести порядок?
Джон занял удобную позицию на первом этаже разрушенного дома и внимательно наблюдал за перемещениями Майна. На коленях у Джона лежал «Вальтер» с полной обоймой, один патрон уже находился в патроннике. Сначала Джон хотел выбрать для атаки на немецкого чиновника второй этаж, но передумал. Со второго этажа и уйти сложнее, и нелегко сделать точный выстрел. Со слов Чарльза Джон знал, что прицелиться со второго этажа будет несколько сложнее, соответственно, снижалась вероятность поражения цели с первых двух выстрелов. А попасть в цель нужно в течение двух-трех секунд. Два, максимум – три выстрела! Путь отхода он подготовил заранее – узкий лаз сквозь обрушившиеся внутренние стены выводил к входу в подвал, где располагался люк водопроводного коллектора. По этой узкой бетонной трубе Джон планировал перебраться на другую улицу и уйти от неминуемой погони…
Бургомистр медленно шел прямо посередине улицы. Джон видел, как он, закончив распекать очередного чиновника, остановился и начал осматриваться по сторонам. «Неужели Майн что-то заподозрил?» – у Джона мелькнула резкая, тревожная мысль. Он постарался успокоиться.
Но бургомистр, похоже, ни о чем не подозревал. Резким, уверенно-начальственным жестом он снова подозвал к себе помощника и увлеченно принялся на него орать. «Видимо, помощник у него для этой цели и приготовлен», – весело подумал Джон. Аккуратно, не торопясь, Джон вложил «Вальтер» в ладонь правой руки и плотно обхватил рукоятку – она сидела словно влитая. Поддерживая левой рукой правую, он прицелился: совместил мушку и прицельную планку – они отчетливо были видны на фоне светлого костюма бургомистра.
Быстро, почти неуловимо, сливаясь в один, щелкнули два выстрела. Оба попали в цель. Бургомистр вздрогнул, потом попытался сделать шаг и неуклюже завалился на мостовую. Резкие трели полицейских свистков разрезали пропыленную улицу и прорвались внутрь безмолвных развалин. Джон, словно убегая от этих режущих, неприятных звуков, юркнул в лаз и через несколько мгновений, которые тянулись, словно загустевший зефир, оказался в подвале. Еще несколько шагов – и перед ним люк водопроводного коллектора. Джон потянул двумя руками крышку. Железная пластина не шевельнулась. «Дьявол», – выругался Джон про себя. В подвал начали проникать трели полицейских свистков. Раздался собачий лай. Джон еще раз взялся за пазы крышки коллектора и потянул изо всех сил – крышка поддалась…
Через несколько секунд он уже брел по колено в воде, направляясь к выходу на другую улицу.
Глава 4
Два офицера СС стояли навытяжку перед начальником отделения тайной политической полиции третьего рейха в Роттердаме. Штандартенфюрер Вернер Шульц распекал своих подчиненных. Эсэсовцы перед начальником выглядели словно провинившиеся в неположенном месте котята. Смотрели на штандартенфюрера преданно, демонстрируя полную готовность исправить неприятную для сторон ситуацию. И не повторять ее в дальнейшем.
– Мы завоевали Нидерланды за пять дней, – отчетливо выговаривая слова, Шульц одновременно нервно прохаживался по кабинету. Офицеры внимали начальнику. – Всего пять дней. И не успели мы справиться с этой карликовой страной, как столкнулись с покушениями на моего заместителя и бургомистра! Что вы можете мне ответить, господа?!
Виновато жалобные взгляды эсэсовцев не превратились в нордические. Шульц продолжил:
– У гестапо нет даже приблизительных данных о том, кто это мог совершить! Приказываю немедленно усилить работу по этим делам. Необходимо привлечь к расследованию наших помощников из числа местного населения.
Худощавый оберштурмфюрер преданно кивнул:
– У меня есть такие помощники, один из них – Джуст Виссер, он учился в специальной школе для одаренных детей.
На лице Шульца мелькнула ироническая улыбка:
– Надеюсь, что его одаренность поможет нам поймать преступников. Полагаю, что эти два покушения – дело рук коммунистов. Их партия запрещена, но, по моей информации, они перешли на нелегальное положение. Наверняка, эти покушения – их работа. Можете идти, господа. И если через два дня не будет результатов, я отдам вас под суд!
Эсэсовцы вышли из кабинета начальника гестапо. Через пару минут оберштурмфюрер Шмидт оказался в своем кабинете и неторопливо устроился за рабочим столом. Шмидт закурил и, выпуская одно за другим неуловимо быстро расплывающиеся по комнате колечки дыма, задумался. Взял ключи, подошел к стоящему в углу кабинета сейфу. Громко щелкнул замок, освобождая дверцу. Из сейфа Шмидт вытащил тонкую папку, на которой было написано от руки – ««Миролюбивый» Джуст». Шмидт снова вернулся за стол и взялся за телефонную трубку. Отдал несколько коротких распоряжений. Потом разложил на столе большую, подробную карту Роттердама. «Интересно, где же могут находиться явочные квартиры этих мерзавцев?» – подумал Шмидт. «Джуст вполне может в этом помочь., а может и не помочь. Важно его грамотно разговорить…».
В этот момент на пороге кабинета появился светловолосый юноша в сопровождении автоматчика. На лице Джуста застыл испуг. Шмидт поднялся из-за стола и сделал несколько шагов навстречу:
– Здравствуй, Джуст! Не пугайся. Доставить тебя под охраной заставила сложная обстановка в городе. Не бойся. Тебя мы рассматриваем исключительно как друга…
* * *После завтрака в «Райском месте» Сегерс отправился в Роттердам. Эдвин Янсен подробно проинструктировал его перед заданием. Джону предстояло встретиться на явочной квартире с представителем другой подпольной группы Сопротивления и устно передать ему информацию о совместных действиях. Джон старательно заучил несколько рукописных строчек, которые Эдвин Янсен быстрым, торопливым почерком набросал на тетрадном листочке. Джон в течение получаса старательно учил послание наизусть. Потом Эдвин скомкал тетрадный лист и точным движением отправил его в печку. Тонкая бумага, едва прикоснувшись к углям, с фырканьем вспыхнула и в доли секунды превратилась в черный, быстро исчезающий в печке пепел…
Явочная квартира располагалась в северной части Роттердама, которая почти не пострадала от бомбежки. От Чарльза Джон узнал, что немецкие «Хейнкели» сбросили на город почти сто тонн бомб, превратили его любимый центр города в груду развалин, по которым раскаленной огненной метлой прошелся жесточайший пожар. Площадь в несколько квадратных километров оказалась полностью разрушена. Исчезли многие дома, в развалинах лежали старинные церкви и знаменитые городские ворота – все то, чем Роттердам и его жители так гордились до войны. Когда Джон, бросив винтовку и переживая по поводу убитого немецкого парашютиста и своих собственных ощущений, сидел в подвале собственного разбитого и сгоревшего дома, он еще не знал всех этих цифр статистики, но почти их чувствовал.
Сухие цифры – количество тонн сброшенных бомб – для него имели вполне конкретное, осязаемое представление: разбитые дома, разрушенные церкви, кучи щебня на бывших благополучных улицах Роттердама. Чарльз еще раз подтвердил, что в бомбардировке Роттердама не было никакого военного смысла – Нидерланды уже фактически капитулировали. Но немцы превратили город в тренировочный полигон для люфтваффе. И тренировку немецкие летчики отработали на славу…
Поднявшись на нужный этаж по пыльной лестнице, Джон нажал кнопку звонка нужной квартиры. Поднимаясь по ступенькам, он оставлял на них четкие отпечатки собственных ботинок. «С точки зрения конспирации, – подумал Сегерс, – это почти нарушение. Нужно будет в следующий раз что-нибудь придумать. Это же следы!». Джон еще раз позвонил. Дверь не открывалась. И Сегерс снова надавил кнопку звонка. Дребезжащий голос звонка слышался хорошо, и Сегерс аккуратно нажал рукой на деревянную поверхность двери. Она мягко подалась вперед и неожиданно открылась. Джон шагнул внутрь квартиры. В душе у юноши появилось ощущение, напоминающее что-то перед прыжком в холодный бассейн: неприятно колющая смесь страха и тревоги. Но Джон четко помнил все инструкции старшего Янсена. Тот сказал, что дверь может быть и не заперта, так что эта небольшая деталь не могла служить основанием для отмены встречи на конспиративной явке. Но ощущение опасности у Сегерса не ослабевало, а наоборот, усиливалось.
Джон услышал тихий шорох за спиной. Инстинктивно он хотел обернуться, но его почти опередил резкий окрик: «Хенде хох!».
Джон медленно, ругая себя, поднял руки…
* * *Концентрационный лагерь находился на окраине города прямо под открытым небом. Не очень большой кусок территории, охваченный по периметру колючими шипами проволоки и стиснутый сторожевыми вышками с пулеметчиками, постепенно наполнялся людьми. Испуганные гражданские лица, в основном женщины. Среди находящихся в лагере людей Джон заметил и несколько детей. С отрешенными, словно выключенными от воздействия мыслей и эмоций лицами, они сидели прямо на земле или на оставшихся островках травы, которая из зеленой стала почти серой. В воздухе томилось июльское тепло 1940 года. Кто-то постелил на землю легкие куртки.
В дальнем конце лагеря Джон заметил большую группу людей – около двух десятков худощавых мужчин и несколько женщин. Они стояли возле огромной ямы. А прямо перед ними лежал на траве, прижавшись к прикладу, пулеметчик и тщательно прицеливался, наводя на людей ствол пулемета MG‐34. Джон, сердясь на себя за чрезмерную непонятливость, вдруг четко осознал, что сейчас произойдет. Он ожидал, что женщины начнут плакать, но люди у ямы молчали, прямо глядя на стоящих в отдалении эсэсовцев. Один из них гортанно прокричал: «Огонь!».
И в следующую секунду пулеметчик нажал на спуск. Длинная очередь смертельной плеткой прошлась по стоящим у ямы людям. Часть из них, согнувшись от удара пуль, упала в яму, но другая часть продолжала стоять, зажимая полученные раны. Пулеметчик снова нажал на спуск…
После расстрела оставшихся в лагере людей построили в две шеренги и перед ними появился высокий, худощавый оберштурмфюрер. Недалеко от него стояла группа эсэсовцев, в ней Джон с удивлением заметил светловолосого юношу: «Джуст? Не может быть… Но это точно он! Сволочь!!!».
Джуст – а это оказался именно он – подошел к строю задержанных и с ухмылкой смотрел на них. Чтобы не встретиться с Виссером взглядом, Джон за долю секунды до того, как взгляд Джуста скользнет по его лицу, опустил глаза и прикрыл веки, словно от усталости. Джуст его не узнал.
А, возможно, просто сделал вид, что не узнал. У Джона на лице лежала печать дневной усталости, сказывалось отсутствие воды и пищи. Вероятно, все-таки, Джуст его не узнал…
Оберштурмфюрер заговорил:
– Вы все задержаны по подозрению в диверсионных действиях против великой Германии. Сейчас вас всех направят на сортировку. Германская администрация и гестапо великодушны: если вас задержали случайно, то отпустят. Если окажется, что вы причастны к диверсионным действиям, то вас ждет расстрел. Евреи, – оберштурмфюрер сделал нажим на первом слове, – будут расстреляны без всякой сортировки. Вы должны запомнить, что сопротивление германским властям влечет за собой только одно наказание – смерть.
Оберштурмфюрер махнул рукой в сторону ямы:
– Эти двадцать коммунистов и коммунисток уже поплатились за неуважение к великой Германии. Остальных коммунистов будет ждать та же участь.
Джона отвели в сторону и с ним начал беседу худой эсэсовец:
– Как твое имя?
– Хэнк.
– Фамилия?
– Де Боер.
К столу, за которым эсэсовец записывал данные Джона в специально отпечатанную в типографии форму, подошел недавно выступавший перед пленниками оберштурмфюрер и острым взглядом почти расцарапал лицо Джона. «Впился, словно когтями», – мелькнула мысль у Джона.