Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть

Глава 7.

Проснулся Куприян рано утром, день ещё только загорался тонкой ниточкой за лесом. Голова была светлой, ничего не болело, и спалось ему так крепко, что он не сразу припомнил, где это они с Ермилом оказались, и почему.

В доме было тихо, только в печи весело потрескивали поленья, вкусный аромат каши щекотал голодный Куприянов живот и он слез с полатей. За окном ещё не рассеялся предутренний сумрак, где-то за углом дома дед Касьян покрикивал на кур, обещая отправить в лапшу драчливого петуха.

Значит не приснилось, подумал Куприян про вчерашнее, накинул на себя просохший за ночь на печи кожух, сунул ноги в валенки и вышел на двор. С высокого крыльца через тесовый забор была видна тёмная, резная по верху стена леса. Удастся ли наладить повозку, думал Куприян, кутаясь в кожух, который каким-то волшебным образом так долго хранил тепло горячей печи.

«Надо оглоблю новую сладить, - думал он, - Не растащили бы там ничего в повозке, много осталось. Хорошо, что дед Касьян нас приветил, вон какое утро студёное, аж звенит всё. Окоченели б мы там, и костры бы не помогли!»

Он спустился с крыльца и пошёл к конюшне, проведать коников, их пуще себя было жалко, сам-то что, и у костра бы обогрелся. Каштан хозяину обрадовался, даже перестал хрустеть сеном и начал перебирать копытами, дескать, и в путь пора. Чуть дальше в стойле дремал Буянко, а напротив него видать дедов конь обитал.

Невысокий и крепкий коник, шерсть густая, видать к зиме укрепилась, такой и один повозку-то утянет, Куприян не удержался и похлопал дедова коника по крепкой шее.

- Что, Куприян, поднялся в этакую рань? – в конюшню вошёл дед Касьян, - Спал бы ещё, всё одно свету придётся ждать, уж после пойдём повозку тянуть да упряжь вашу чинить.

- Благодарствуй, дедо, да я вроде и выспался. Хорошо у тебя спится! Чем подмогнуть тебе, скажи, покуда рассветёт, займусь.

- Да всё вроде я уж сладил сам. Коников ваших я перековал, теперь две подковы на них необычные, я сам ковал. Та нечисть, что за вами гналась, больше не сможет вам навредить. Да только другого зла полно, от которого подковой не огородишься. Идём в дом, каша поди уж готова, поешь.

- А что, дедо, что же за зло такое, от чего оно в сих краях объявилось? – тихо спросил Куприян, сидя за столом в доме.

Дед Касьян достал из печи горшок с кашей, из сеней принёс крынку свежего молока и поставил на стол.

- Да что сказать тебе, Куприян, поди уж и ты не раз изведал злой-то силы, и сам ведаешь, откудова оно берётся. Расскажу тебе… Жил один молодец, да вот, навроде тебя, удалой да сметливый, несмотря, что сирота. Без родителей рос, и ещё мальцом на воспитание к кузнецу попал. Тот мастер был на всю округу первый, издалека к нему приезжали, подковы ковал звонкие, мечи крепкие, прочча како-то, всё у него выходило. Ну и приёмыша своего всему обучил, да тот больше к другому прилежанье являл. В лес ходил со знахаркой местной, что травы да коренья ведала, так он у неё много перенимал, а после и соединять стал такие свои уменья. Выкует серп, да калит на углях с травой-бормочихой, али ещё какой. И нет тому серпу равных, только поспевают за ним остальные-то. Кузнец сперва вроде и сердился на приёмыша, а после, как тот стал в кузне таковые знания являть, обрадовался. Да вот только как в лета парнишка вошёл, объявился у ворот кузнецовых человек.

Высокий старик с посохом берёзовым, борода седая, платье старинное, да только из такого полотна тканное, какого и самые лучшие мастерицы в округе не наткут! Не иначе - ведун! Дивится кузнец, в избе путника приветил, как полагается, а ведун тот всё на приёмыша кузнецова глядит. Приёмыша-то кузнец Иваром назвал, когда младенцем взял.

После и говорит этот человек кузнецу:

- Заберу я у тебя парнишку, ты уж не серчай и его не неволь. Коли сам захочет со мной пойти, отпусти, не держи. Его доля такая, Хозяином станет, все мои владения ему перейдут после моей кончины, а она уж, чую, близко ходит…

Кузнец рассердился, как так – заберу! Поди как родного ро́стил, своим сынам спуску не давал, а этого порой и жалел, ведь сирота! А Ивар и отвечает:

- Ты не серчай, тятенька, а пришлый человек правду говорит – я и сам знаю, что на роду мне написано долю такую принять. Отпусти, да в дорогу благослови, век тебя буду добрым словом поминать. А коли что не сладится у меня, так приду обратно, ежели примешь.

Отпустил кузнец, что ж, как удержать, коли сам просится? Так и ушёл Ивар с пришлым человеком, только малую котомку с собою и собрал, кое-что из инструмента тонкого с собой взял, какой в работе пользовал. Кузнец тисочки малые ему положил, только недавно на базаре купил, уж очень хорошо у Ивара получалось девичьи украшения делать, да вот ещё и зеркальца делать стал, гладкие, ровные, словно бы и красоту девичью прибавляют той, которая в него глядится.

Кузнецу на сердце неспокойно было, а пуще того невеста по Ивару убивается. Долго Марья у околицы стояла, глядя на дорогу… уже и не видать путников двух, далеко ушли от деревни-то. Ушёл Ивар, не обернулся, даже Марье рукой не махнул, глаза только вниз опустил… Словно и позабыл, какие слова говорил, какие обещания давал девушке, а вон как вышло – ушёл, и головы не повернул, даже в глаза не глянул.

А Марьюшка жениху своему верила, всем говорила, что в скорости вернётся Ивар, ведь обещанье дал, серёжки да колечко дарил, которые сам ковал, и зеркальце невесте своей сделал, простенькое, да только дороже подарка Марьюшка и не желала.

Годы шли, да не один и не два, а всё ждала Марьюшка своего Ивара, всем прочим, кто свататься приходил, отказ давала. Мать Марьюшку уж чутка даже и бранить стала, дескать, что же, из-за этого обманщика перестарком оставаться, да жизнь свою в одиночестве проживать!

- Отступись, кого ты ждёшь, не вернётся он, Ивар твой, - говорила мать Марьюшке, - Мало мне горя выпало горевать, отец твой молодым сгинул, так теперь вот и ты придумала… Блаженный он, Ивар твой, был блаженным, таким и остался! Давно уже сгинул, или запропал где, а хотел бы, так уже и вернулся бы. Ведь уж сколько времени прошло, сама подумай! Вон, Василий Лушков все глаза измозолил, стоит у плетня который день. Послушай меня, доченька, как сватов пришлёт, соглашайся. Семья справная, хорошая, мать Васькина слова худого ни в жисть не скажет, ведь года твои идут, жить да ребятишек рожать, а ты всё по Ивару слёзы льёшь.

Горевала Марьюшка, сама уж поняла, не вернётся к ней Ивар, правду матушка говорит, иссохло сердечко, да только ждать не перестанет никогда. Пошла Марьюшка в кузню, хоть отца Иварова повидать, расспросить, уж в который раз, нет ли весточки…

- Не жди, Марьюшка, - сказал кузнец, только глянув, кто вошёл в двери, - Нет вестей от Ивара, а если и будет… Тебе свою судьбу вершить, свою жизнь жить. Замуж иди, выбирай, кто по душе, а Ивара забудь.

Посидела на лавке Марьюшка, послушала напоследок перезвон молоточка о наковальню… так Ивар ковал, когда серьги ей правил, или ещё какое украшенье. Ну вот и ладно, потешила сердце, пора и домой…

Шла Марьюшка к дому, дороги за слезами своими не видела, разбилось сердечко, и всё, что было в ней живого, словно в кузне той и осталось. Идёт полем, хотела у речки посидеть на том месте, где с Иваром они встречались когда-то, а тут… глядь! Женщина по полю идёт, да прямо к Марьюшке, и так идёт, словно по воздуху плывёт.

- Здравствуй, Марьюшка, - звонким, словно серебряным голосом сказала женщина, - А я за тобой пришла! Пойдёшь ли ко мне в выученицы мои, в помощницы? Все тайны тебе открою! Что ты хочешь, скажи, я исполню, станешь и ты такой, как я сама, через время.

- Здравствуй, тётушка! – удивилась Марья, - Да кто же ты такая, и что за уменья у тебя, которым учить меня хочешь?

- А вот пойдёшь ко мне, покажу, - по-доброму так усмехнулась женщина.

- Я бы пошла… да не могу матушку оставить, как она без меня? И так все глаза от горя выплакала, смолоду по отцу моему горюет.

- Что ж, правду ты говоришь, - кивнула женщина, - Приходи сюда каждый год на Купала, по утру, ранёшенько, стану я тебя поджидать. А через три года снова спрошу, может тогда пойдёшь.

Вернулась Марьюшка домой в тот день, а там сваты, Василий прислал. Послушалась она матушку, да и дала согласие. Вроде и забыла Ивара, доченьку родила через год, Василий в молодой жене души не чаял, хорошо жили, ладно.

Снова на сносях была Марьюшка, когда по деревне слух прошёл – воротился Ивар… сколь уж лет прошло, а воротился…

Глава 8.

Помолчал дед Касьян, поглаживая вышитую красным узором скатерть, в печи потрескивали уголья, на полатях мирно посапывал Ермил, а за окном разливался по округе малиновый рассвет.

- И что же, Марьюшка оставила мужа? Вышла за Ивара? – спросил Куприян, его так завлекла эта история, тем более, что он знал её окончание.

- Нет, конечно. Приходил Ивар к Марьюшке, говорили о чём –то, да только после того разговора едва не почернел. Вернулся в дом отца, и дня три на улицу не выходил. Сердит был на всех, мало того – невеста не дождалась, так ещё и отец помощника нового себе в кузню принял, парня молодого, примерно Иваровых годов, тоже сироту.

- Да, не ждал я, что все меня так быстро позабудут, - с тяжёлой обидой в голосе сказал Ивар приёмному отцу, - Вот и ты, отец, привёл себе помощника нового вместо меня…

- Зря ты, Ивар обиду на нас держишь, - покачал головой кузнец, - Я уж стар, тяжело мне одному в кузне справляться. Ты же ведь поди погостить приехал, скоро соберёшься в обратный путь. А мне уж тяжёлый молот не поднять, спина болит, да и руки давно не те. И Марьюшку ты не вини, ждала она тебя, только сам ты ни весточки ей не послал, ни обещанья воротиться не дал. Ждала она тебя, сколько слёз пролила, в кузню ко мне приходила… Твоя вина, оставил ты девушку, срока не дал, сколько тебя ожидать, так что же теперь, за что её винишь?

Знал Ивар, что прав отец, и ему тяжело в кузне, вон как спина сгорбилась, руки натруженные на непогоду ломит, да он сам не признаётся, не жалуется… И про Марьюшку прав отец, а только не отпускает злость, бурлит внутри, огнём жжёт, дотла душу выжигает.

Не утерпел, снова пошёл к Марьюшкину двору, уже ввечеру, чтоб никто не увидал. Встал у плетня да укараулил, когда Марьюшка с подойником мимо шла, тогда и позвал тишком. Звал оставить мужа, с ним поехать, увезти обещался далеко, так, что никто не узнает!

Плакала тогда Марьюшка, да только головой качала. Так и сказала – мужа не оставлю, дети у нас, а ты… помнить буду, но больше не приходи. Дело прошлое, не сложилось.

Ушёл Ивар. На другой день собрался и уехал, отцу не сказался, тот в кузне был, так Ивар туда и не заглянул. Не мог глядеть, как новый помощник молотом машет, тем самым, что ещё недавно в Иваровых руках гудел.

Уехал Ивар, и с его отъезда прошло ровно сорок дней, беда случилась у Марьюшки – доченька умерла, шла по двору девчоночка, вскрикнула, да и упала замертво. Горе пришло в дом... Почернела Марьюшка, а после и от бремени разрешилась, да не дышал младенчик… Долго ходила Марьюшка на погост, деток своих проведать, два маленьких холмика оплакать.

А через полгода не стало и Василия, осталась Марьюшка вдовой, в юные свои годы, всю семью схоронила, от горя и слёз уже и дышать не могла, а судьба чёрным вороном продолжала её клевать. Не стало матушки Марьюшкиной, болела она долго, да так и не оправилась, сгорела, словно свечушка.

А между тем в деревне поговаривать начали, что чёрное проклятье на Марье, потому как одна из всех осталась, и смерть над нею смеётся, а к себе не берёт.

Под Рождество, когда морозы стояли суровые, старый кузнец помер, никого не осталось у Марьюшки, стояла она на погосте, да и грешным делом думала, не пойдёт уже домой, здесь и останется, где все родные и любимые лежат. Завилась снежная метелька, и в мороке или беспамятстве она была, а явился перед нею Ивар.

- Тяжело тебе без меня, а всё потому, что без любви ты жила! Предала меня, тем и себя предала, душу свою пустой сделала! Идём со мной, я тебе помогу. Всё забудешь, что раньше было, сердце болеть перестанет.

Поглядела Марьюшка на могилы мужа, деток, да и пошла домой, не глядя на Ивара, и посулов его не слушая. Кричал он, звал, да не дозвался.

Стала жить одна Марьюшка, люди вроде и позабыли байку ту про чёрное проклятье, да о ведать стала Марьюшка. Откуда такое знала, а только если где ребёночек хворал, приходила Марьюшка сама. Первый-то раз не пустили её, чуть не побили и со двора прогнали, а в другой раз обошлось – вошла, пошептала что-то, и оздоровел ребёночек, ничего, выправился. Тут уж сами стали звать, при случае, да в благодарность кусок какой давали, тем она и жила.

Говорили люди, что видят иногда, жарким полднем, как в поле стоит Марьюшка, а перед нею женщина в зелёном, неместная чья-то. Сказывали, ведьма лесная Марьюшку учит премудростям своим, да народ на выдумки скор.

Ничего, чуть оправилась Марьюшка, хотя разве от такого оправишься, скорее глаза смогла поднять от земли. Радовалась, когда помочь могла кому-то, светлела лицом. А ведь молодая, в самом соку, да красивая!

Поглядывали, бывало, мужики, кто вдовый, да и парни глаза пялили, тоже было. Сватали раза три, кто посмелее, да ни с чем сваты уходили. Уж и батюшка с церквы тутошней приходил, разговор завёл, мол, не смущай мужиков, взамуж иди, выбирай кого посправнее, пока ещё не стара. Рассмеялась Марьюшка, проводила его со двора. Погрозил тот, мол, ужо тебе, мужикам головы морочить! Да что сделать, супротив воли не пойдет, так и не заставишь.

Сколько годов прошло, нам того неведомо, видать оттаяло чуть стылое Марьюшкино сердечко, стал к ней кузнец похаживать, тот, который в выучениках у старого-то кузнеца был. Захаром его звали… Мужик уж видный, не парняга, и собой хорош, и статью, и умом не обижен, девки заглядывались, а он – вишь как, к Марьюшке как-то прикипел.

Долго она думала, а после согласие дала, пошла за Захара. Зажили они, а у кузнеца словно бы дар открылся, ведал он железо так, как и старый кузнец не умел. Однако не ведал никто, что кузню и дом свой Марьюшка обережным кругом обнесла, этому её та женщина научила, что приходила к ней в солнечный полдень на Купала.

И никто не видел, даже того Захар не ведал, что приходил снова к Марьюшке Ивар, уже в силе своей и новой стати, и теперь не звал оставить мужа… Сказал только, что никогда не простит её за предательство, за то, что отказала ему, Ивару, и простому мужику сердце своё отдала!

- Знай, Марья, снова ты слезами умоешься! Горек твой век будет, и счастье коротко – моими стараниями все, кого ты любишь, в землю уйдут! Два вдовьих озера наплачешь, и два малых, по детям своим...

Прокляла его тогда Марья за смерть своих детей, да не уберегло её даже это – не прошло и году, загорелась сама собою кузня, а с нею сгорел и Захар. Словно вихрем огненным смело, а люди стали рассказывать, что видели страшный образ, на пригорке стоял человек с посохом, смеялся и от того смеха выше взметались искры над кузней.

Не плакала тогда Марьюшка, на погосте стояла молча, а после пропала. Не стало её, как и не было, в избе всё нетронуто осталось, хотя бабка Сумориха видала, дескать, как ушла Марья в поле с малым узелком, да там и пропала. Будто закружило её зелёным вихрем, пылью замело, и не стало Марьюшки.

Дед Касьян замолчал, да и Куприян не мог и слова вымолвить после его рассказа. Это была та Марья, которой Ларион служил, и значит… сгубил её тот, кого люди звали Зелёным Дедом и Хозяином леса, значит это он призвал тогда чёрную Зиялат, что растила гадье племя в страшной низине!

- После избу Марьину кто-то прибрал себе, семья одна, чего дому пустовать, много добра там не было, но вещицы хорошие всё же нашлись, - снова заговорил дед Касьян, - Среди прочего, полотно там в сундуке, платье новое, украшения, что в кузне умельцы ковали. И зеркальце нашли, за сундук оно закатилось, простенькое, небогато и украшено, девчоночка его прибрала, да так полюбила, что всё время в него и гляделась. Мать осердилась, зеркальце забрала, да выбросить жалко стало. Когда на ярмарку поехали, мать девчоночки и продала зеркальце первому встречному, а то оказался коробейник, не нашинского роду-племени, он и взял.

- Это значит, что теперь это зеркальце…, - начал было Куприян, но замолчал, - Дедо, а что же в нём примечательного? Зачем его ищут, и… кто?

- А нешто сам не чуешь? – усмехнулся дед Касьян, и глаза его синие словно две льдинки блеснули.

- Силу его чую, но не могу понять, какая она, - признался Куприян, - И не зло, но и не добро…

- Верно, не зло, и не добро, да это как рассудить. Прокляла Марья Ивара, а в зеркальце том сила эта сокрыта, и уж не знаю я сам, насколько правда – только слыхал я, если только взглянет Ивар в то зеркало, тут и сгинет. Так как ты думаешь, кто это зеркальце ищет?

- Ивар и ищет! Хочет спрятать, или ещё что, чтобы не опасаться больше, - вздохнул Куприян, - Дедо, но ведь как – он Хозяином леса стал, его стезя – хранить, оберегать, от зла защищать.

- Это верно, да только если раз на уговоры злые поддался, на посулы льстивые, то на обратный путь встать мало кто сможет. Будь ты простой человек, или ведающий и Дар несущий. Ивар не смог… сгубил он Марью, думал, душе легче станет, а она ещё сильнее во мрак погрузилась. И слыхал я, теперь он собирает силу… хочет Марью вернуть… а ты сам знаешь, кто вместо неё в наш мир оттуда явится. Для того и пришло к тебе то зеркальце, и предстоит тебе путь такой, что не каждому под силу.

Куприян молча глядел в окно. Рассвет уже разгорелся, солнце золотило резные вершины елей. Всё он понял, и не было страха в его душе… только вот… сладит ли, сдюжит ли?

Глава 9.

- Ну вот, теперь уж не поломается, доедете, - говорил дед Касьян, удовлетворённо оглядывая повозку.

Утром добыли её из сугроба, приладили новую оглоблю и упряжь, вычистили из повозки набившийся везде снег, колёса укрепили. Можно было ехать, но дед Касьян поглядел на небо, что-то там бормотал, и сказал:

- Завтра по утру и отправитесь, я Севко взнуздаю, да вас до большой-то дороги провожу маненько. Нонче к вечеру метель начнётся, лучше уж у печи пересидите. Баньку опять же налажу вам, чтоб уж как следует, с парком да веничком!

Куприяну показалось, что дед Касьян даже с какой-то тоской говорит это, видать всё же несладко одному в зимнем-то тереме. Душа человеческая завсегда к людям тянется…

Сам Куприян теперь уж и не переставал думать про всё, что рассказал ему дед Касьян… видать неспроста ему в последнее время в Лавке на полках попадались книги про лесных ведьм, вещаниц и мавье племя.

Сперва Куприян думал, что это он сам как бы притягивает, потому что всё время думал про покойную Марью, про Лариона, Белого Воина в обличье Волка, и про ту девушку, Анну, что явилась ему то ли во сне, то ли в мороке.

Вот и теперь, растянувшись на банном полке и вдыхая аромат берёзового веника и горячей соломы, он думал про Ивара… Это же какое чёрное сердце надо иметь, чтобы погубить Марьиных детишек! Как же можно так любить человека, и одновременно выжигать ему сердце, по крупинкам убивая душу.

Куприян закрыл глаза и вспомнил, как разглядывал то самое зеркальце, Марьюшкино, и порой виделось ему, будто зелёный вихрь кружит где-то там, в самой его глубине. Теперь он знал, что заключила Марьюшка в том зеркальце, и однажды придёт время, этот зелёный вихрь вырвется из заключения, и тогда Ивар сполна расплатится за свои злодеяния.

Дверь распахнулась и в клубах пара появился Ермил, на ходу скинув рубаху он ухнул на себя ковш воды и забрался на полок.

- Ох, парок у деда хорош! Я озяб маленько, теперь косточки напарю!

- Ты чего припозднился? – лениво спросил Куприян, - Я уж давно тут…

- Да я в повозку поклажу укладывал. То, что ты собрал, родне-то подарить, и что Сидор Ильич своим передал. Дед Касьян сказал, завтра раненько поедем, чтоб до дороги добраться, и к вечеру до постоялого двора доехать. Уж поди хватит с нас приключений, делов полно! Давай веник, париться станем!

Баня и вправду хороша была, голова лёгкая, тело словно заново родилось, как сказал Ермил, чем рассмешил Куприяна. А в избе и самовар готов, дед Касьян расстарался гостей приветить.

- Ты, Куприян, вот что, - сказал дед Касьян, когда Ермил забрался на полати, устало вздохнул и засопел, - Себя побереги и на рожон не лезь. Всё, что ты ранее ведал, оно, конечно, пользительно для твоего дела, но теперь… Непрост Ивар, Зелёный дед, не просто так он у старого-то ведуна учился, а когда душа его почернела, все свои знания да уменья он в угоду злу применяет. Может сам того не ведает, а только теперь не сам он собою владеет, чёрному злу в рабы попал. Думает, что обуздал его и зло теперь ему служит, но это не так, в аккурат наоборот получается. Зло его ведёт, толкает, свои у него цели, и они стары, как самая жизнь. Гордыня не даёт Ивару это понять, чёрной змеёй внутри сидит. Потому и идёт он чёрной дорогой, а ему видится иное… Погляди, как лес-то корёжит и ведёт, а всё потому, что Хозяин теперь не ему служит. Иное у него на уме. Потому ты, Куприян, голову горячую свою охолони, примечай да приглядывай, лес, он ведь живой, и живёт с той поры, когда людей на этой земле ещё и в помине не было. И вот что… ежели помощь моя когда тебе занадобится, подойди к любому дереву да скажи: «В зиму гляжу, деду Касьяну слово скажу». Тут я и буду тебе на помощь.

- Благодарствуй, дедо, - сказал Куприян и вздохнул, - Только вот…

- Расскажи, Куприянушко, что душу томит, авось подскажу.

- Боязно мне, дедо. И не того лиха я боюсь, что на роду мне написано принять, я боюсь не сдюжить, слабину дать… Ведь ежели что, какая страшная беда всем грозит, сколько людей погибнет, и я в том буду повинен!

- Этого ты не страшись, свою стезю ты принял, и честь смолоду блюдёшь. Нешто один ты встанешь на пути-то, чтоб зло в мир не впустить? Вот то-то и оно! Страх душу ослабляет, а потому – гони его от себя, Куприянушко.

Утром спозаранку выехала повозка из подворья деда Касьяна, Куприян в добром кожухе, валенках и лохматой шапке снова сидел на облучке, в повозке, возле горячей жаровни с угольями, сидел Ермил и что-то недовольно ворчал. А недовольство его было вызвано тем, что снова его в повозку посадили, когда он сам править хотел.

Дед Касьян на своём мохноногом Севко проводил их до большой дороги, и в этот раз они добрались до неё без приключений, там, на перекрёстке и распрощались. День был солнечный, морозец приятно холодил щёки, коники резво перебирали новенькими подковами, дорога шла мимо высокого бора и теперь Куприяну уже не казалось, что из-за кустов на них глядят чьи-то злые глаза.