Под маской Чеченца

Иногда находили формальный повод — якобы незаконная торговля спиртом. Отчасти это было правдой. После первой войны в Чечне мы выживали как могли. Мы, беженцы, часто просто голодали. Бывали дни, когда не ели вовсе, а когда дома появлялся чай, это уже было событием. Родители тянули нас изо всех сил.

Местные власти, как мне казалось, всё понимали. Тоже люди: знали, кто мы и откуда. Где-то внутри у них, вероятно, было и понимание, и сочувствие. Долгое время они закрывали глаза. По-своему, по-человечески.

Но теперь смотрели иначе, и было ясно: дело не в спирте и не в мелких нарушениях — их интересовало нечто другое, о чём пока не говорили вслух.

Вскоре меня закрыли на трое суток. Повод оказался формальный — будто бы я пытался выломать чью-то дверь. Ни свидетелей, ни доказательств: какое-то левое заявление, подпись — и изолятор.

Перед тем как завести меня в камеру, в приёмной СИЗО я увидел Серика. Мы были знакомы — не друзья, но и не чужие. Его присутствие обычно смягчало обстановку: я знал, что при необходимости могу к нему обратиться. Это было не первое моё задержание, и в прошлый раз, он тоже находился здесь. Тогда формально я «сидел сутки», но благодаря нашим отношениям дверь могли даже не запирать — просто прикрывали. Я заходил к нему, мы пили чай, спокойно общались.

Теперь всё было иначе: он держался холодно. Я ещё не понимал почему.

Поскольку это важно для всей истории, стоит вернуться к нашему знакомству.

К тому времени уже больше года я жил в деревне — примерно в тридцати километрах от города. Две улицы, немного домов. Со временем она стала тесной. И я начал выбираться в город — тайком от родителей: уезжал вечером, возвращался под утро, всё на попутках.

Город у нас считался опасным. Его боялись, ходили истории, будто там могут снять куртку или шапку прямо на улице. Таких рассказов я наслушался достаточно — и всё равно ездил.

Однажды, после очередного веселого вечера с моим другом Костей, я шёл домой. Со мной были две девушки. Навстречу двигалась шумная, дерзкая компания. Я сразу представил худший вариант: «те самые». Лезу в карман, достаю перочинный нож, раскрываю, сжимаю в кулаке, и, спрятав руку, иду навстречу.

Но чем ближе мы сходились, тем яснее становилось — это не гопники. Это патруль, полицейские.

Они, ничего не объясняя, начали меня обыскивать. Я запаниковал: в ладони был раскрытый нож, который я попытался скрыть. Карманы проверили — ничего не нашли. И тут один из них заметил:

— А это что у тебя в руке?

Он увидел нож.

Меня беспокоил не сам нож — я понимал, что сейчас меня заберут, и я не попаду домой. А если не попаду — отец узнает, и последствия будут серьёзные. Мне было около семнадцати, и я прекрасно понимал, чем это закончится. Я начал уговаривать — безрезультатно. Тогда перешёл к угрозам.

Когда стало ясно, что меня всё-таки повезут в отдел, я в отчаянии сказал одному из них:

— Если не отпустишь, я тебя в гражданке поймаю и набью тебе морду.

Запомнил только одно: у него была ярко выраженная родинка над губой — такую невозможно перепутать.

Меня увели, обыскали, но в итоге отпустили — отделался испугом. А вот обещание осталось и долго жило во мне. Позже, когда я переехал в этот город, постоянно выискивал эту родинку среди патрульных: меня изнутри жгло — слово дано, а не исполнено. В голове словно шёл суд, перед которым я оправдывался: «я не знаю, кто это был, помню только родинку». Но легче не становилось: обещал — значит, должен выполнить.

Однажды я шёл из больницы: за час до этого мне сняли гипс, а на следующий день должны были наложить новый. Большой палец правой руки был сломан в двух местах — получил травму примерно за неделю до того, тоже в драке, с ментами: у них был профессиональный праздник, а у меня — день рождения, так и пересеклись.

Я шёл по тротуару между шестым и одиннадцатым микрорайонами. Было солнечнои спокойно. Обгоняю одного парня и боковым зрением замечаю родинку. Ту самую. В том же месте.

Сердце остановилось.

— Ты мент? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Помнишь года два назад, ты меня задержал? Там, на тропинке?

— Помню.

— Помнишь, я сказал, что если встречу тебя в гражданке, набью тебе морду?

Он усмехнулся:

— И что?

Я показал руку:

— Видишь? Пока не могу. Но когда заживет — найду тебя. Слово сдержу.

Он ответил:

— Если бы не твоя рука, я бы тебе сейчас сам врезал.

Это была ошибка. Он бросил вызов моему внутреннему чеченцу. Не важно — сломанная рука или нет. Я не мог уйти.

Мы сошлись один на один. Правая рука — сломана, левая — слабее. Но он не знал, что у меня хорошо поставлены ноги: с детства — каратэ, кикбоксинг. В этот раз он проиграл.

Однако Серик оказался упрямым: характер у него был сильнее, чем боевая техника. Он решил взять реванш.

Летом в парке проходили дискотеки и патрули там дежурили постоянно. Он знал, что я появлюсь, — и подкараулил. Подошёл с коллегами, сказал, что хочет разобраться со мной один на один — без посторонних. Мы отошли к реке.

На этот раз он сделал ставку на ближнюю дистанцию и в какой-то момент схватил меня за причинное место с такой силой, будто хотел раздавить. Я рухнул и он оказался сверху. Моя левая рука была прижата, правая после перелома не работала — я не мог ни ударить, ни оттолкнуть его.

Боль была такой, какой я никогда не испытывал. Секунды растягивались. Он не отпускал. Сначала я ругался, потом начал просить, затем — умолять. Пот прошёл по всему телу, следом пришёл ужас, потом — слёзы. Я кричал, будто меня зажали в тисках, и понимал: ещё немного — и я сломаюсь.

Пот прошёл по всему телу, ужас, потом слёзы. Я кричал, будто меня зажали в тисках, и понимал: ещё немного — и я сломаюсь.

В заднем кармане был нож. Левой рукой, почти не двигаясь, я дотянулся до него, достал, раскрыл. Он заметил — и резко отскочил.

Я стоял весь в слезах. Подошёл Кайрат — местный парень из одной группировки: услышал крик — и этого оказалось достаточно. Он увидел меня слабым, униженным. После этого простить Серика я уже не мог: теперь это была не только боль — это был стыд.

Меня накрыло. Я был готов убить его.

Подбежали патрульные, позволив Серику спокойно уйти. Меня удерживали. Я кричал, что убью его, что он едва меня не покалечил, что так не поступают. Но на самом деле я горел от стыда — за эти слёзы.

Тогда подошёл их командир — настоящий, с характером. Он взял разговор на себя и предложил сделку: если я оставлю Серика, он будет помогать мне в сложных ситуациях. Слово он сдержал — не раз вытаскивал меня.

Это было разумное решение. Выбора, по сути, не было: передо мной были всё теже полицейские, хоть и в гражданке.

Мы пожали руки. Так начались наши с Сериком отношения — почти дружеские.

И вот теперь я стою перед ним в подвале полиции и говорю, что дело сфабриковано. А внутри — странное чувство: не страх и не паника, скорее любопытство — «вот это поворот, вот это сюжет». Где-то даже есть азарт: пацанская романтика, ощущение, будто камера — часть сценария, в котором мне досталась главная роль.

И только спустя годы я понял: уже тогда всё кричало — остановись. Что-то шло не так. Но во мне ещё жил этот бешеный юношеский огонь — безрассудство, при котором искренне не веришь, что с тобой может случиться что-то по-настоящему серьёзное.

Я жил как главный герой, который всегда выходил сухим из воды.

Глава 5. Неизбежность

Прошло немного времени, и постепенно стало казаться, что всё утихло.

Но однажды к отцу пришёл друг Али Далнаев.

Сказал он коротко, без лишних объяснений, но с такой тревогой в голосе, что стало понятно: дело серьёзное.

— Его хотят закрыть. Пусть уезжает.

Семью Далнаевых у нас в городе уважали. Что бы ни случилось — горе или свадьба — Али, почти всегда оказывался среди первых. Помогал, договаривался, поддерживал. На их семье будто лежала негласная обязанность поддержать связь между людьми, сглаживать острые углы.

Сам Али был человеком особого склада: предприимчивым, дальновидным, умеющим находить общий язык и с простыми людьми, и с теми, от кого многое зависело. Нас, молодых, он выручал не раз. Иногда явно себе в ущерб. Просто потому, что считал это правильным.

Кто-то из полиции передал ему, что мной собираются заняться всерьёз.

Я не стал ни о чём расспрашивать.

Просто уехал в область, в Кустанай.

Залёг на время: не высовывался, никуда особо не ходил, старался вообще не привлекать к себе внимания. Через пару недель внутри даже начало появляться ощущение, что опасность прошла стороной и всё постепенно возвращается на свои места. Я вернулся домой.

И почти сразу всё закрутилось снова.

Сначала забрали моего земляка Руслана Беспалого. За что именно уже не помню.

Потом пришла и моя очередь.

Я шёл к Руслану с передачей: булочками, сигаретами, водой — обычным набором для человека в камере.

Захожу в участок, а навстречу выходит мой сосед-полицейский. Наш знакомый. Почти свой человек.

Он даже остановился от неожиданности:

— О, Беслан! Ты что здесь делаешь?

Позже я узнал: в тот момент он как раз собирался ехать, чтобы арестовать меня.

А тут я сам пришёл. С пакетами.

— Да так, передачу принёс, — отвечаю спокойно.

Он улыбается:

— Передачу… Ну конечно. Сам и передашь. Мы же свои люди, Беслан.

И я почему-то даже не настораживаюсь.

Иду рядом с ним по коридору, спокойно спускаюсь в подвал, туда, где сидят задержанные. Я иду спокойно, даже с каким-то внутренним достоинством, как будто мне доверили важную миссию.

Открывается дверь. Я захожу внутрь. Он остается за мной. Дверь закрывается. Щелчок замка.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня спокойно и говорит:

— Всё. Оставайся.

И только в этот момент до меня начинает доходить, что произошло.

Я стою с двумя пакетами в руках. Меня даже не пришлось искать. Не пришлось догонять, задерживать, ломать дверь. Я пришёл сам.

И в голове одна фраза:

«Ну, Беслан… поздравляю! Ты сам себя арестовал. И ещё с пайком».

Глава 6. День первый. ИВС

Меня заводят в камеру.

С оглушительным лязгом железа и сухим щелчком тяжёлая дверь захлопывается за спиной.

Не зря этот момент так любят показывать в фильмах и описывать в книгах. Есть в нём что-то окончательное.

Будто прежняя жизнь сама вышвыривает тебя за пределы привычного мира.

И даже если однажды ты вернёшься обратно — прежним уже не будешь.

Этот звук двери словно фиксирует внутри новую реальность. Проводит границу между тем, что было «до», и тем, что начинается «сейчас».

Темно.

Из глубины камеры доносится гул голосов. Тусклая лампа едва выхватывает лица из полумрака.

И вдруг:

— О, Беслан? Это ты? Заходи.

Видимо, сажают всех подряд — в камере уже сидят знакомые. И это неожиданно успокаивает.

Любое новое пространство сначала бьёт по нервам, но когда тебя знают — напряжение сразу спадает. Значит, всё не так страшно. Значит, можно выдохнуть.

В камере человек десять.

Первое, о чём я подумал, когда увидел всю эту толпу:

«Интересно, как вы тут вообще спите?».

Потом понял — по очереди. Кроватей не было. Только широкая деревянная нара — грубо сколоченный настил метра два на три.

Меня сразу начинают расспрашивать, как я сюда попал.

И я почему-то рассказываю обо всём почти с удовольствием.

Странное ощущение: мне совсем не нравится быть обвиняемым в убийстве, но здесь, среди людей за решёткой, эта история вдруг начинает звучать почти как что-то значительное.

Забавно, как одна и та же история начинает восприниматься иначе, когда ты уже не снаружи, а внутри всего этого.

Ещё вчера ты чувствовал себя жертвой обстоятельств, а здесь вдруг превращаешься в человека, которого все слушают с интересом.

Если бы в книге были эмодзи, здесь, наверное, стояли бы те самые смеющиеся жёлтые рожицы.

Остальные поддакивают, переглядываются, делятся слухами.

Объясняют, что дело серьёзное, убийство двух полицейских поставило на уши весь город. Назарбаев, якобы, взял расследование под личный контроль.

Они подключили следователей из области и даже из столицы. Для системы это уже не просто преступление — это вызов.

Но тогда я ещё не понимал одной важной вещи: в таких местах нельзя терять бдительность ни на минуту.

Позже я узнаю, что почти в каждой камере, рядом со мной оказывался один-два «особиста» — подставных заключённых, работавших на оперативников.

Обычно их присылали из Житикоринской зоны, которая находилась недалеко от города. Их задача была простой: втереться в доверие и вытянуть информацию.

Они быстро шли на контакт, старались выглядеть «своими», разговаривали правильно, знали нужные слова, понимали тюремные правила.

А я… сам облегчал им работу. Во мне тогда было слишком много любопытства и какого-то внутреннего куража. Меня затягивал этот новый мир. Мне хотелось понять, как здесь всё устроено.

Кто такие «красные», кто такие «чёрные», что значит жить «по понятиям», кто такой «положенец». Раз уж я оказался внутри этой системы, мне не хотелось оставаться в стороне или выглядеть потерянным.

Даже здесь я пытался утвердиться. Наверное, поэтому я и сблизился с некоторыми из этих «особистов».

Они вытягивали из меня информацию а я, в свою очередь, вытягивал что-то из них. Им нужно было понять, причастен ли я к убийству. А мне — нужно было не быть никем.

В какой-то момент кто-то из камеры говорит:

— Слушай, тебя снаружи зовут.

Я подхожу к железной двери, прислушиваюсь. Точно. Кричат моё имя. И голос я узнаю сразу. Умар.

Мой самый близкий друг.

Я кричу по-чеченски:

— Эй, старый, ты как сюда попал?

Он смеётся:

— Без понятия. Видимо, так же, как и ты.

Потом спрашивает:

— Ты хоть понимаешь, что вообще происходит?

Мне тогда казалось, что понимаю. Но понимал я всё совершенно неправильно. Я думал, что им просто нужно быстро закрыть дело и на кого-то его повесить. И что мы — самые удобные кандидаты.

Эту мысль я пока оставляю при себе.

Потом подключается ещё один голос. Земляк. Потом ещё.

Оказывается, нас здесь много — просто раскидали по разным камерам.

Мы перекрикиваемся через стены, перебрасываемся шутками, вопросами, обрывками новостей. И в этом есть странное чувство поддержки.

Но где-то глубоко внутри всё равно тянет холодом.

Постепенно приходит ощущение, что это уже не обычное задержание. Это воронка. И она затягивает всё глубже. Без дна.

И всё же голос Умара придаёт мне сил. Он был именно тем другом, которого я когда-то искал всю жизнь. После двух тяжёлых предательств именно он стал для меня настоящим братом. С ним рядом не было страшно. С ним рядом даже тюрьма воспринималась иначе. Он был смелым, дерзким, преданным до конца.

Иногда достаточно просто слышать голос такого человека за стеной, чтобы снова почувствовать почву под ногами.

Даже в этом месте.

Даже в такой ситуации.

Потому что рядом с такими людьми любая битва переносится легче.

Глава 7. Апти и Юша

За полгода до этого.

Не знаю, получится ли у меня объяснить это так, чтобы читатель действительно почувствовал, о чём я говорю, но попробую объяснить образно. В любой компании всегда находится человек, который первым берёт шампуры, раздувает угли и начинает жарить мясо. Его никто не просит — он просто делает это. Для него это естественно.

Вот и я среди своих был примерно таким же человеком — только не у мангала, а среди людей.

Мне всегда казалось совершенно естественным встречать земляков, приезжавших в Житигору, узнавать как они устроились, что им нужно, чем можно помочь. Не ради благодарности, не ради уважения или авторитета — просто иначе я не могу.

Наверное, именно это и вызывает уважение. И, возможно, поэтому даже те, кто был сильнее меня физически, харизматичнее или опытнее, в каких-то вопросах всё равно прислушивались именно ко мне.

Со временем я понял: уважение рождается не из страха и не из силы. Оно рождается из того, что человек делает даже тогда, когда за это никто не похвалит.

И вот в город приезжают Юша и Апти.

С Апти мы никогда особенно близко не общались. Я помнил его ещё с детства, но во взрослой жизни наши дороги почти не пересекались. И всё же, когда он оказался рядом, я автоматически принял на себя привычную роль: встретил, показал город, объяснил, что здесь и как устроено, помог войти в эту новую для него жизнь.

Но довольно быстро всё изменилось.

С ребятами, за которых я чувствовал ответственность, я никогда полностью не расслаблялся. Я был старше — пусть всего на год, но всё же старше, а значит обязан был держать планку, быть примером, следить за собой.

С Юшей и Апти я впервые за долгое время почувствовал, что могу выдохнуть. Они были старше меня, и в их компании я словно получал право перестать всё время быть «главным».

Именно тогда я начал выпивать. Сначала редко, потом всё чаще. В какой-то момент алкоголь стал для меня способом ненадолго вырваться из собственного внутреннего напряжения.

Именно тогда я впервые по-настоящему увидел себя со стороны. И увиденное меня ужаснуло.

Когда я пил, во мне просыпался отвратительный человек. Мне хватало совсем немного — и я уже шёл по улице, вглядываясь в прохожих, в лица, в жесты, словно искал повод зацепиться.

Любая мелочь могла превратиться у меня в конфликт. Я сам находил обиду, сам её раздувал, сам разжигал.

Апти иногда смеялся:

— Хочешь проблем — выпей с Бесланом.

А потом уже вполне серьёзно жаловался, что костяшки на пальцах перестали нормально заживать — настолько часто ему приходилось драться вместе со мной.

При этом сам Апти пить особенно не любил, но если уж компания собиралась — был рядом. И если начиналась драка, он никогда не отходил в сторону.

Апти был настоящим бойцом: спокойным, немногословным, тяжёлым, как бетонная плита. В нём не было лишней суеты и, если он вставал напротив кого-то — назад уже не отступал. Иногда мне казалось, что он вообще никогда никому не проигрывал.

И, если честно, я этим пользовался. Пользовался его силой, его верностью, его самим ощущением, что рядом есть человек, который не дрогнет.

Рядом с ним я наконец позволял себе быть не старшим, не ответственным, не собранным, а просто слабым. Пусть даже в такой пьяной, уродливой форме.

Мы почти каждый вечер выходили на улицу. И почти каждый вечер всё заканчивалось дракой.

Именно в один из таких вечеров случилась история, отголоски которой потом ещё долго не отпускали меня.

В тот день я, как обычно, выпил. Мы крутились возле центральной площади, недалеко от дискотеки. В руках у меня была бутылка пива. То ли я неудачно поставил её на бордюр, то ли она просто выскользнула из рук — сейчас уже не помню. Главное, что всё произошло случайно.

Позади стоял патруль.

Казахские полицейские что-то крикнули мне вслед. И дело было даже не в словах, а в тоне.

Не обычное замечание, а что-то унизительное, с таким презрением, будто перед ними не человек, а последнее быдло.

Меня это включило моментально.

Даже трезвым я бы с трудом такое проглотил. А тогда — тем более.

Я подошёл.

— Почему ты так со мной разговариваешь? — спросил я. — Что за тон?

Слово за слово — и началась перепалка, потом толкотня.

В какой-то момент подошёл ещё один молодой полицейский. Как позже выяснилось, он меня тогда ещё не знал.

Видимо, решил показать характер.

Он резко схватил меня, а я — совершенно бездумно, — бросил его на прогиб.

Слишком жёстко.

Он рухнул, и я до сих пор помню этот звук — не киношный, а настоящий тяжёлый хруст удара об бетон.

И всё вокруг будто замерло.

Мы стояли над ним и ждали — поднимется или нет.

Очнётся или нет.

А у меня в голове уже неслись совсем другие мысли:

«Если шея или позвоночник… если он сейчас вообще не встанет?»

Он лежал неподвижно.

Прохожие начали останавливаться. Кто-то окликал меня по имени, будто пытался привести в чувство.

Но я уже и так протрезвел. Мгновенно. Внутри — пустота. Я понимал: это уже статья. Без вариантов. Если не сейчас, то завтра.

Наконец он пошевелился и медленно поднялся.

Его начали осматривать, проверять, нет ли переломов.

Обошлось. Сильный удар, потрясение.

Впрочем, не только у него одного.

Я стоял молча. Не оправдывался, не спорил.

А он уже доставал папку с бумагами.

Всё было готово: оформить, зафиксировать, запустить дело.

И в тот момент я понял — решать нужно здесь и прямо сейчас.

Каким-то внутренним чутьём я уже знал, как с ним говорить.

Местные полицейские по характеру мало отличались от братвы. У них тоже были свои понятия о чести и достоинстве, о мужском поведении, о том, что заслуживает уважения, а что — нет.

Да, они носили форму, но при этом оставались людьми со своим кодексом.

И я понимал: бить нужно не в жалость и не в оправдания. Нужно бить в чувство собственного достоинства.

Благо, говорить по понятиям я умел.

Я отвёл его чуть в сторону и сказал прямо:

— Я виноват. Всё понимаю. У тебя сейчас есть полное право посадить меня. Я не спорю.

А потом, помолчал и добавил:

— Только ответь честно: тебе это что даст? То, что уже произошло, всё равно никуда не денется. Если ты меня закроешь — почувствуешь себя лучше?

Я видел, как внутри него начинается внутренняя борьба.

Он слушал не только меня — он слушал самого себя.

В нём включился не полицейский, а мужчина.

Я сделал его выбор слишком очевидным.

Если он заведёт дело — он опустится в моих глазах, в глазах нормальных пацанов. Если отпустит — сохранит достоинство.

Выбор был непростой, но очевидный.

Остальное оставлю за кадром.

Скажу только одно: дело он тогда заводить не стал.

Так меня в очередной раз пронесло мимо тюрьмы.

А потом уже, когда я действительно оказался за решёткой, весь этот шлейф старых историй снова всплыл.

Четыре, может, пять подобных эпизодов.

Я не был убийцей. Но тот, кто может устроить потасовку — даже с ментами, — меня знали хорошо.

Глава 8. А как бился Умар

Чтобы по-настоящему объяснить, как бился Умар, мне нужно рассказать один случай. Он тогда поразил меня настолько, что даже сейчас, спустя годы, стоит только вспомнить — и по коже бегут мурашки.

Как-то вечером я шёл к Дворцу культуры со стороны шестого микрорайона. Ещё издалека заметил возле клуба движение: толпа, суета, возбуждённые голоса. Когда подошёл ближе, стало ясно — сам кипиш уже закончился, но напряжение всё ещё висело в воздухе, как после грозы. Люди переговаривались, размахивали руками, показывали, кто где стоял и что произошло.

Стоило мне войти в толпу, как ко мне сразу подскочили знакомые.

— Ты только послушай, что здесь было! — заговорили они наперебой. — Ты не поверишь!

И начали рассказывать.

В городе была одна компания — трое местных парней. Крепкие, серьёзные. Один — настоящий боксер, с поставленным ударом и хорошей школой. Двое других — братья, жёсткие, характерные, из тех, кто никогда не даёт заднюю. Но на дискотеках они появлялись редко, и, судя по всему, ни Умара, ни вообще чеченцев толком никто не знал.

С чего именно всё началось — уже неважно. То ли кто-то не так посмотрел, то ли сказал лишнее слово. Но когда конфликт возникал рядом с Умаром, это уже был не обычный спор. Это было похоже на момент, когда кто-то подносит огонь к взрывчатке.