Под маской Чеченца

Трое против одного.

Толпа вокруг сразу напряглась. Люди начали расступаться: одни ждали зрелища, другие уже готовились броситься разнимать. А Умар даже не изменился в лице. Ни колебаний, ни попытки что-то обсудить. Он не мерил противников взглядом и не тратил время на разговоры.

Он просто начал действовать.

Первому — боксёру — Умар мгновенно проходит в ноги. Захват, рывок, и тот уже теряет опору. Пока парень ещё падает, Умар с ходу добавляет ногой в челюсть — резко, точно, без замаха. Всё. Первый выключился ещё до того, как окончательно рухнул на асфальт.

Второй, один из братьев, только успевает шагнуть вперёд, но Умар будто заранее чувствует движение. Разворачивается и с ходу бьёт его кулаком прямо в голову. Глухой хруст. Тот гаснет почти сразу.

Третий отскакивает назад, пытаясь понять, что вообще произошло, но времени ему уже не остаётся. Умар подхватывает его на прогиб, поднимает и с такой силой вбивает спиной в асфальт, что звук разносится по всей площади — тяжёлый, глухой, будто с крыши сбросили мешок цемента.

И всё.

Несколько секунд и трое уже лежат. Никто из них даже толком не успел вступить в драку. Их поднимали, приводили в чувство, куда-то оттаскивали, а сам бой закончился почти мгновенно. Хотя это даже боем назвать трудно. Скорее — вспышка силы, после которой люди ещё долго не могут прийти в себя.

Толпа вокруг буквально взорвалась. Кто-то хлопал Умара по плечам, кто-то пытался обнять, кто-то стоял с открытым ртом, не веря, что увидел такое собственными глазами. Даже воздух в тот момент будто изменился — стал плотнее, тяжелее, наполненный одновременно страхом, восхищением и каким-то первобытным восторгом.

А я стоял среди этой толпы и думал только об одном:

«Вот это — чеченец. Вот это — мой друг Умар».

Глава 9. Липовое дело

Пока я втягивался в этот новый мир, разбирался в тюремном жаргоне, пытался понять, кто есть кто и по каким правилам всё устроено, — начались допросы.

Постепенно. Без спешки. Пока всё ещё оставалось на местном уровне.

Следователь вызывал снова и снова меня.

И очень быстро стало понятно: дело не расследуют — его просто лепят. Они подгоняли факты под одну задачу — удержать меня в ИВС как можно дольше.

Появился и «адвокат».

Мужчина средних лет, спокойный, уверенный. Сказал, что его наняли родители. Представляется моим защитником.

У меня тогда не было ни опыта, ни понимания, как всё это работает. Не было даже возможности что-то проверить.

Полная изоляция — физическая, информационная, психологическая. Изолятор в самом прямом смысле этого слова.

На одном из допросов привели потерпевшего.

Сначала я его не узнал. Но потом — по глазам, по интонации, по обрывкам фраз — вспомнил.

Это был тот самый мужик, алкоголик, у которого когда-то, по слухам оказался телевизор моей старой знакомой.

Тогда она пришла ко мне и сказала, что у неё пропал новый телевизор, который купила мать. Подозрения вели к этой квартире и к компании пьющих соседей этажом ниже.

Мы пришли поговорить. Да, разговор был жёсткий. Да, немного придавили психологически. Но никто никого не бил. Обычная пацанская встряска — и всё.

С того момента прошёл почти год. Ни заявлений, ни претензий, ни обвинений. История давно умерла.

Но теперь её вытащили наружу.

Я сразу понял: они уже выбрали меня и теперь искали, чем это подкрепить.

И первым делом они уцепились за пистолет.

До сих пор этот момент сидит у меня в памяти особенно чётко, потому что именно вокруг пистолета всё тогда и закручивалось.

Да, у меня действительно был пистолет.

Только это был не боевой ствол, а муляж. Снаружи — почти не отличить от настоящего. Внутри — пустышка. Игрушка.

Я носил его с собой ради понтов. Чтобы производить впечатление.

Чтобы выглядеть опаснее, чем был на самом деле. Дешёвая пацанская игра. И именно она потом стала для меня ловушкой.

Потерпевший сначала говорил честно:

— Да, пистолет был. Но я сразу понял, что он ненастоящий. Я бывший морпех, такие вещи вижу сразу.

И тут следователь его перебивает:

— Нет. Так не пойдёт, Пиши, что оружие было боевым.

Тот начинает возражать:

— Но я же видел…

— Убирай это из показаний, — резко обрывает следователь. — Пиши: угрожал настоящим оружием.

Я сидел молча и смотрел.

Даже не допрос — настоящая обработка. Давление. Навязывание нужной версии.

Им кровь из носу необходимо было сделать этот пистолет боевым.

Чтобы я выглядел опасным.

Чтобы статья стала тяжелее.

Чтобы вся их конструкция обрела вес.

И я понимал: пистолет здесь — ключевой элемент.

Он объясняет, почему меня держат в ИВС, почему подняли такой шум и почему из меня пытаются слепить опасного преступника.

Потерпевший ещё пытался держаться.

Но было видно — с ним уже «работали». Синяки на лице. Потухший взгляд. Человек сидел напротив и буквально ломался у меня на глазах.

В кабинете нас было четверо: следователь, потерпевший, мой «адвокат» и я.

И этот адвокат молчал. Просто сидел и делал вид, будто ничего особенного не происходит.

Тогда я ещё не знал, что они со следователем приятели.

Он слышал всё. Слышал, как человека склоняют к ложным показаниям.

И молчал.

Я не выдержал:

— Почему ты молчишь? Почему не вмешиваешься?

Он даже глаз не поднял:

— Потом. На суде.

— Потом?! Сейчас человека ломают! Сейчас идёт фальсификация!

Он снова промолчал.

И вот тогда меня прорвало.

Сигарета выпала из пальцев. Я поднял её и со всей силы прижал к левой руке — между большим и указательным пальцем.

— Вот! — заорал я. — Вот этот ожог будет свидетелем! На суде покажу!

Держал до тех пор, пока кожа не начала гореть по-настоящему.

В тот момент я уже не чувствовал себя участником допроса. Всё происходящее превратилось в какой-то грязный спектакль.

Внутри проснулся зверь.

Я резко встал и пошёл к двери.

Никто даже не попытался меня остановить.

Вышел в коридор и сказал конвоиру:

— Уведи меня обратно в камеру.

Он заглянул в кабинет, не понимая, что там произошло, потом молча повёл меня назад.

И вот именно тогда — среди этой тишины, злости, бессилия и нарастающего ощущения безысходности — я впервые по-настоящему понял: всё очень серьёзно.

Но, внутри ещё жила надежда, что это как-то разрешится.

Хотя интуиция уже буквально орала:

- Это не игра.

Позже меня перевели в другую камеру.

И с первых секунд почувствовал разницу.

Будто шагнул глубже под воду.

В лицо ударило всё сразу: отчаяние, страх, злость, боль, бессилие.

Здесь уже почти не осталось той нервной суеты, которая бывает у случайно задержанных.

Здесь сидели люди, прошедшие этап.

Люди, которые уже что-то знали.

Кто-то смирился. Кто-то ещё пытался сопротивляться внутри себя. Но атмосфера была совсем другой.

Я зашёл уверенно. Без киношных пауз и осмотров. Поздоровался так, будто давно всех знаю, и сразу сел среди них.

— Чифир будешь? — спросил кто-то.

Слово я слышал, но что это такое на самом деле — не понимал.

Протягиваю руку:

— Беслан.

— Пекассо, — отвечает худой мужик с внимательными глазами. — А чифир — это очень крепкий чай. Большое количество заварки кипятят.

— А где вы его тут кипятите?

Он усмехнулся:

— Сейчас покажу.

И тут в камере началась суета.

Кто-то полез за чаем, кто-то — за целлофаном, кто-то за ещё чем-то.

Пекассо аккуратно распарывает край матраса и вытаскивает немного ваты.

— Сало осталось? — спрашивает.

Немного есть.

Он заворачивает вату в кусок сала и поясняет:

— В принципе, любой жир подойдёт.

Потом спрашивает:

— С тарой что?

— Только пакет.

— Смотри, чтобы не продувался.

А дальше я наблюдал почти магию.

В пакет налили воду, засыпали огромное количество заварки, подвесили всё это и подожгли снизу вату с жиром.

Я был уверен, что пакет сейчас расплавится. Но он не плавился. Вода внутри начала закипать.

Я смотрел как ребёнок на фокус:

— Почему целлофан не плавится?

Никто толком не объяснил. Только махнули рукой.

— Вода внутри не даёт.

Первый глоток чифира оказался мерзким.

Горечь. Терпкость. Всё внутри будто сводит.

Но сама важность этого ритуала заставляла пить дальше. Сокамерники относились к чифиру почти как к церемонии.

И вскоре меня начало буквально разрывать изнутри.

Сидеть спокойно невозможно. Энергия хлещет через край.

Мне срочно захотелось чем-то заняться.

— Есть чем рисовать? — спрашиваю.

Мне протягивают карандаш.

— Бумаги нет, — ухмыляются. — Зато есть стена.

Три стены были грубые, в цементных наростах. Но возле двери оставался большой белый участок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.