Изумрудная для дракона

Глава 4. Нежданный гость

Глава 4. Нежданный гость

Сначала я подумала — крысы. В замке Изумрудных не водились крысы. Магические ловушки уничтожали любую живность, кроме самих драконов. Но звук был живой, настойчивый. Кто-то лез.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на решётку вентиляции. Она располагалась высоко, под самым потолком. Я знала, что через эту шахту можно проникнуть в сокровищницу, но она шла через мою спальню. Стало интересно кто же осмелился? Самое ценное - это «Слеза Изумруда». Она хранилась у меня. Я сама настояла на этом. Я никому ее не доверяла. Слишком ценный артефакт.

И вот сейчас кто-то лез.

Я не вызвала охрану. Не закричала. Я взяла с тумбочки бокал с вином (не допила вчера, оставила), сделала глоток, и стала ждать.

Решётка отлетела с глухим стуком. Из шахты вывалился мужчина.

Он приземлился на четвереньки, быстро перекатился и вскочил в боевую стойку. Я успела рассмотреть его: высокий, поджарый, одет в тёмную кожу, лицо скрыто маской, но глаза… глаза были необычные — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками. Дракон. И не простой.

— Адамантиевый вор, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Призрак. Я слышала о тебе.

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи — он не ожидал, что его будут ждать.

— Леди Эстель, — ответил он, и его голос был низким, хрипловатым, с едва заметной иронией. — Я думал это сокровищница, а не ваша спальня.

Я усмехнулась.

— «Слеза» здесь. Я храню её при себе. Если вы за ней.

Он перевёл взгляд на тумбочку — туда, где лежал камень. Изумрудный свет отразился в его глазах.

— Ты знала, что я приду? — спросил он.

Мы говорили. Он был дерзким, наглым, самоуверенным. Он читал мне нотации о моём будущем муже, о моём отце, о моём долге. Я злилась. Я хотела ударить его. Врезать по его наглой морде. Но вместо этого я схватила его за грудки.

Зачем я это сделала? До сих пор не понимаю. Наверное, от отчаяния. От того, что этот чужой, этот вор, этот никто — он говорил правду. О Рубиновом. О моём отце. О том, что меня продают. Он говорил то, что я боялась признать сама.

Я вцепилась в его куртку, притянула к себе. Он был горячим — адамантии всегда горячие, у них кровь, как расплавленный металл. Я чувствовала жар его тела через ткань. Чувствовала запах — кожа, порох, дым, и что-то древнее, сильное.

А потом это случилось.

Комната взорвалась светом. Чёрно-зелёным. Как грозовое небо перед бурей. Я почувствовала, как жжение впивается в моё запястье — там, где моя рука сжимала его куртку. Я опустила взгляд и увидела метку. Чёрно-зелёную. Пульсирующую. Живую.

— Метка истинности, — выдохнул он.

— Невозможно.

— Возможно.

Я смотрела на метку, и внутри меня всё переворачивалось. Страх. Надежда. Ярость. Желание. Да, желание. Потому что в тот момент, когда свет погас, когда метка врезалась в мою кожу, я почувствовала его. Не эмоции — нет, метка ещё не настроилась. Я почувствовала его присутствие. Как будто он был частью меня. Как будто мы всегда были связаны, просто я не знала.

Я хотела его. Буквально. Физически. Хотела, чтобы он прижал меня к стене, сорвал с меня халат, сделал больно и сладко одновременно. Хотела, чтобы он взял меня здесь, на этой кровати, на этих шёлковых простынях, под крики совести и шёпот страсти.

Но я не могла. Потому что это неправильно. Потому что через месяц меня ждёт другой. Старый. Жестокий.

Я отпустила его. Отшатнулась. Заорала. Истерила. Потому что если бы я не заорала, я бы заплакала. А если бы я заплакала, он бы меня пожалел. А если бы он меня пожалел — я бы не выдержала. Я бы бросилась ему на шею и умоляла забрать меня отсюда.

— Я не принимаю это! — кричала я. — Я не хочу быть твоей истинной! Ты — никто! Ты — ворюга! Ты — позор своего рода!

Я била его кулаками в грудь. Он не сопротивлялся. Стоял и смотрел на меня. Спокойно. Терпеливо. Как будто знал, что я должна выкричаться.

— Эстель, — сказал он тихо.

— Не называй меня по имени!

— Эстель, посмотри на меня.

Я подняла голову. Наши глаза встретились. Его — светло-серые, почти белые, с вертикальными зрачками. Мои — изумрудные, заплаканные, красные.

— Что ты хочешь? — прошептала я. — Ты пришёл украсть «Слезу»? Укради. Забери. Мне плевать. Только уходи.

— Я не могу. Потому что метка.

— Что нам делать?

— Я не знаю, — он помолчал. — Но я знаю одно: если ты останешься здесь, твой род выдаст тебя за Рубинового.

— А что ты мне предложишь? Жизнь в Нижних кварталах?

— Свободу.

Я замерла. Свобода. Какое красивое слово. Я почти забыла, как оно звучит.

— Ты уйдёшь со мной. На месяц. Если через месяц ты захочешь вернуться — я помогу тебе снять метку.

— Ты можешь её снять?

— Нет. Но я могу попытаться.

Я смотрела на него. Смотрела на метку. Смотрела на свои руки — они дрожали.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — прошептала я. — Мой род убьёт тебя. Рубиновый — тоже.

— Я уже враг Тринадцати родов.

— Ты украл корону Нефритовых?

— И продал её, чтобы купить лекарства для детей.

Я тихо рассмеялась. Нервно, прерывисто. Потом мои пальцы сами потянулись к его лицу. Я коснулась его щеки. Она была горячей, чуть шершавой — небритый, конечно. Под пальцами я чувствовала проступающую чешую — адамантиевую, угольно-чёрную, с серебристыми прожилками.

— Ты не похож на вора, — сказала я.

— А ты не похожа на ледяную принцессу.

— Я и не принцесса. Я — заложница.

Он хотел ответить, но что-то изменилось. Его тело напряглось. Я почувствовала, как его руки легли на мою талию — осторожно, почти невесомо. Но их жар пробивал даже через ткань халата. Я опустила взгляд и увидела.

Его желание.

Оно было очевидным. Твёрдым. Горячим. Я прижалась бёдрами к его животу и почувствовала, как он реагирует. Как его дыхание сбивается. Как его зрачки расширяются.

— Корвин, — прошептала я.

— Эстель, — ответил он.

Я хотела, чтобы он поцеловал меня. Хотела, чтобы он опрокинул меня на кровать. Хотела, чтобы он сорвал с меня халат, сорочку, всё. Чтобы он вошёл в меня грубо, сильно, без нежности — потому что нежность была бы ложью. Мы не знали друг друга. Мы не любили друг друга. Но наши драконы — они знали. Они требовали. Они пели.

А потом он отстранился.

Резко. С силой. Оттолкнул меня. Я вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли.

— Ты… почему?

— Потому что не сейчас, — он тяжело дышал. — Потому что если я останусь здесь ещё на минуту, я сделаю то, о чём мы оба пожалеем.

— Я не пожалела бы.

— Ты не знаешь, что говоришь.

Я молчала. Потому что внутри меня боролись две Эстель. Одна — леди, холодная, расчётливая, которая знала свой долг. Вторая — женщина, уставшая, отчаявшаяся, которая хотела одного: чтобы её кто-нибудь обнял и сказал, что всё будет хорошо.

Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом развернулся и пошёл к двери.

— Стой!

Он не остановился.

— Я сказала — стой!

Я метнулась к нему. Схватила за руку. Метка вспыхнула — чёрно-зелёным, ослепительным. Я зашипела от боли, но не отпустила.

— Не смей уходить. Не смей бросать меня. Не сейчас.

— Тогда иди со мной.

— Я не могу!

— Тогда я ухожу.

Он вырвал руку. Я попыталась схватить снова — но он был быстрее. Выскользнул в дверь, и я осталась одна.

— Корвин! — крикнула я. — Корвин, вернись!

Эхо разнеслось по коридору. Тишина. Только ветер за окном.

Я стояла посреди спальни, тяжело дыша. Мои руки дрожали. Метка пульсировала — и через неё я чувствовала его. Он бежал. Быстро. Далеко. Но связь не рвалась.

— Идиот, — прошептала я. — Самоуверенный, наглый идиот.

Я подошла к кровати, села на край. Посмотрела на тумбочку — «Слеза» всё ещё лежала там. Он не взял её. Пришёл за артефактом, а ушёл ни с чем. Потому что метка всё изменила.

— Что ты наделал, — прошептала я.

Внутри меня всё горело. Не огнём — желанием. Я хотела, чтобы он вернулся. Хотела, чтобы он схватил меня, прижал к стене, поцеловал так, чтобы я забыла своё имя. Хотела, чтобы он сделал со мной всё то, о чём я боялась даже думать.

Но он ушёл. Оставил меня одну. С меткой, которая пульсировала в такт его сердцу.

Я легла на кровать. Подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи.

— Ты не вернёшься, — сказала я себе. — Ты просто вор. Ты испугался.

Но метка пульсировала иначе. Не тревожно — надеялась. Она надеялась, что он вернётся. Что он не бросит меня. Что он будет настойчивее.

— Идиотка, — прошептала я. — Ты идиотка, Эстель. Ты веришь в сказки. Ты веришь, что какой-то вор может тебя спасти.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Зачем? Никто не видит.

Где-то далеко, на другом конце города, Корвин Адамантий бежал по улицам Нижних кварталов. Я чувствовала это через метку — его шаги, его дыхание, его сердцебиение. Оно было быстрым, рваным. Он тоже был напуган. Не меньше меня.

— Вернись, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, вернись.

Метка пульсировала в ответ — тихо, успокаивающе. Как будто обещала.

Я закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо. Светлые глаза, острые скулы, тень щетины. И руки — сильные, горячие, которые держали меня за талию. Я представила, как они скользят выше, к груди. Как сжимают. Как заставляют меня стонать.

— Чёрт, — выдохнула я, проводя ладонью по животу. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Моё тело горело. Каждая клетка требовала его. Дракониха внутри меня металась, рычала, царапала когтями изнутри. Она хотела своего самца. Своего истинного. Этого вора с наглой улыбкой и горячими руками.

— Не сейчас, — прошептала я, сжимая простыни. — Не сейчас, идиотка.

Я перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку. Вдохнула запах лаванды — и вдруг показалось, что пахнет им. Кожей, порохом, дымом. Я застонала — тихо, в подушку.

— Ты с ума сошла, Эстель. Ты с ума сошла.

Но метка пульсировала. И её пульс совпадал с моим сердцем.

Он вернётся. Я знала это. Не потому что верила в сказки. А потому что метка не лжёт. Она заставит придти его ко мне.

Я посижу в этой клетке ещё немного. Но когда он вернётся — а он вернётся, — я сделаю выбор. Свой собственный. Не ради рода. Не ради отца. Ради себя. А если не вернётся, я приду к нему сама.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Лежала, смотрела в потолок и считала трещины. Их было сорок семь. Сорок восемь — новая, возле люстры.

А метка пульсировала. Чёрно-зелёная. Как надежда.

Глава 5. Спящая кровь

Глава 5. Спящая кровь

Эстель

Я не спала трое суток. Семьдесят два часа с того момента, как вентиляционная решётка отлетела с глухим стуком и в мою жизнь ввалился адамантиевый вор. Семьдесят два часа, за которые я успела: а) обнаружить, что у меня есть истинная пара; б) закатить истерику, достойную дешёвого театра; в) получить метку, которая теперь пульсировала на запястье, как крошечное сердце; г) остаться одной.

Пункт «г» был самым паршивым.

Я лежала на своей огромной кровати, пялясь в потолок. Рядом со мной, на шёлковой подушке, лежала «Слеза Изумруда» — каплевидный камень, который пульсировал в такт моему сердцебиению. Или, может быть, в такт метке. Я уже не разбирала, я просто не могла..

За окном брезжил рассвет — серый, унылый, совсем не похожий на тот, что бывает, когда ты счастлива. Я смотрела, как свет крадётся по стенам, по фрескам с изумрудными драконами, по балдахину, который я в прошлой жизни сама выбирала из двадцати каталогов. В прошлой жизни. До того, как всё полетело к чёрту.

Самое смешное? Я не могла решить, злюсь я на него или хочу, чтобы он вернулся.

Ладно, вру. Я знала. Я хотела, чтобы он вернулся. Просто… я помнила его руки. Его запах — кожа, порох, что-то древнее, дикое. Помнила, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу: не как на ледяную статую, а как на женщину. Живую. Желанную.

А потом он ушёл. Потому что «если я останусь, я сделаю то, о чём мы оба пожалеем». Благородный идиот. Я бы не пожалела. Я бы, может быть, впервые за двести лет почувствовала себя счастливой. Но нет. Он ушёл. И теперь я лежала тут, как экспонат в музее собственной жизни, и ждала непонятно чего.

— Леди Эстель? — голос служанки из-за двери был осторожным. Все в замке знали, что лучше не беспокоить меня в последние дни. — К вам прибыл лорд Торвальд. Говорит, вы его ждёте.

Я не ждала его. Но Торвальд был единственным кузеном, которого я могла терпеть дольше пяти минут. Он не лебезил перед моим отцом, не пытался набить цену своему титулу и не смотрел на меня как на дорогой предмет мебели. Кроме того, после той истории с Кайданом и Адэль он был единственным из Изумрудного рода, кто прислал мне письмо — не соболезнование, а просто весточку: «Если захочешь поговорить, я рядом». Я не захотела. Но запомнила.

— Пусть войдёт, — сказала я, садясь в постели. Машинально поправила рукав халата, чтобы прикрыть метку. Я ещё не была готова к вопросам.

Торвальд вошёл. Высокий, широкоплечий, в дорожном костюме, перепачканном какой-то зеленоватой грязью. Его волосы, тёмные с изумрудным отливом, были растрёпаны, на щеке красовалась свежая царапина. Он выглядел так, будто только что выбрался из болота, но изумрудные глаза сияли той особой энергией, которая появляется у драконов, когда они напали на след чего-то важного.

— Прости, что без предупреждения, — начал он, оглядывая мою спальню. — Я только вернулся с раскопок в Дельте. Думал, успею привести себя в порядок, но потом услышал новости и…

Он осёкся. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу — по теням под глазами, по растрёпанным волосам, по тому, как я сутулилась, хотя обычно сидела с идеальной осанкой.

— Ты выглядишь как-то дерьмово, — сказал он честно.

— Спасибо за комплимент. Ты тоже не модель для обложки.

— Я хотя бы знаю, почему я выгляжу как дерьмо. Я три дня копался в руинах. А ты что делала?

— Занималась самокопанием. Это грязная работа.

Он хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив моей кровати. Положил ногу на ногу, стянул перчатку, бросил её на столик. Жесты были ленивыми, но я знала Торвальда достаточно, чтобы понимать: он напряжён.

— Я слышал про свадьбу, — сказал он, глядя в окно. — Отец сказал, контракт подписывают послезавтра. Рубиновый приедет лично.

Я ничего не ответила. В горле стоял ком.

— Эстель, — он повернулся ко мне, и его голос стал мягче, — я понимаю, что это не моё дело. Но я видел Рубинового на Совете пару месяцев назад. Он… — Торвальд замялся, подбирая слова. — От него у меня чешуя встаёт дыбом. В плохом смысле.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Я знаю, кто он такой.

— Тогда почему?..

— Потому что мой отец так решил. Потому что это мой долг. Потому что я — Изумрудная, а мы, Изумрудные, не задаём вопросов, когда речь идёт о благе рода. — Я скривилась. — Мне это повторяют с тех пор, как мне исполнилось пятьдесят.

Торвальд долго молчал. Потом вдруг встал, подошёл к окну, опёрся ладонями о подоконник. Его плечи были напряжены. Я видела, как под тканью дорожного костюма проступает чешуя — изумрудная, с тёмными прожилками, — признак того, что он злится.

— Ты моя семья, Эстель, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не могу смотреть, как тебя продают этому…

— Торвальд.

— …этому старому козлу. Прости, но это правда. Я знаю, что он сделал со своими предыдущими жёнами. Это не брак, это приговор.

— Спасибо, что напомнил.

Он резко развернулся, собираясь что-то сказать — и замер.

Потому что я по привычке поднесла руку к лицу, откидывая волосы назад. И рукав халата соскользнул.

Метка вспыхнула в утреннем свете — чёрно-зелёная, переливающаяся, как жидкий металл. Невозможно было не заметить. Невозможно было принять за обычную татуировку.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как в саду за окном падают капли росы.

— Эстель, — произнёс Торвальд, и его голос звучал так, будто он не верил собственным глазам. — Это… метка истинности?

Я молчала. Слишком поздно было прятать руку, слишком глупо было врать. Да и зачем? Торвальд был единственным, кому я, возможно, могла доверять.

— Да, — сказала я. — Метка.

— Но… — он шагнул ближе, вглядываясь в узор. — Как? Кто? Я думал, метки появляются только между драконами, которые…

— Которые созданы друг для друга. Я в курсе.

— Кто он? — голос Торвальда стал жёстким. — Кто твой истинный? Почему отец всё ещё выдаёт тебя за Рубинового, если у тебя есть пара?

— Потому что отец не знает. Никто не знает. Только ты.

— И он?

Я отвела взгляд.

— И он.

Торвальд медленно опустился обратно в кресло, не сводя с меня глаз. Его лицо было смесью потрясения, неверия и любопытства.

— Расскажи мне, — попросил он. — Всё. Кто он? Как вы встретились? Почему метка появилась сейчас?

Я сжала пальцы на простыне. Мне не хотелось говорить. Но молчание последних трёх дней душило меня, и Торвальд был первым, кто спросил не про контракт с Рубиновым, не про долг перед родом, а про меня.

— Ты когда-нибудь слышал о Призраке? — спросила я.

— Адамантиевый вор? Конечно. Его голова стоит целое состояние. Совет его ненавидит. — Торвальд помолчал, и вдруг его брови поползли вверх. — Погоди. Ты хочешь сказать…

— Да. Мой истинный — Корвин Адамантий. Позор своего рода. Вор. Человек, который пробрался в мою спальню три ночи назад, чтобы украсть «Слезу Изумруда», а вместо этого получил метку.

Торвальд открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу в семь утра после трёх суток без сна.

— Адамантиевый вор, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Тот самый, который украл корону Нефритовых, взломал хранилище Ониксовых и публично назвал своего отца «гнилым мешком с золотом»?

— Тот самый.

Торвальд откинулся на спинку кресла и расхохотался. Искренне, громко, запрокинув голову. Я смотрела на него и не знала, что делать: обидеться или присоединиться.

— Боги, — выдохнул он, отсмеявшись. — Боги, Эстель. Ты — ледяная принцесса Изумрудного рода, самая недоступная невеста в трёх мирах, и твоя истинная пара — уголовник. Это… это великолепно.

— Я рада, что тебе весело.

— Прости. — Он вытер глаза. — Просто… это так типично для магии крови. Она всегда выбирает самое неподходящее совпадение. Вспомни Кайдана и Адэль: Верховный лорд и опер из Бруклина. Теперь — ты и вор.

— Он не просто вор, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Он пришёл за «Слезой», чтобы спасти детей в Нижних кварталах. Там эпидемия магической чумы, а лекарств нет. Он… он хороший человек, Торвальд. По крайней мере, так мне кажется.

Кузен перестал улыбаться и внимательно посмотрел на меня.

— Ты влюбилась.

— Нет! — Я вскинулась. — Я знаю его три дня! Точнее, видела один раз. Это метка. Это всё метка.

— Метка не создаёт чувств, Эстель. Она их проявляет. Если ты не можешь выбросить его из головы, значит, дело не только в магии.

Я хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав.. Он был первым, кто сказал «я предложу тебе свободу» — и не потребовал ничего взамен.

— Что ты собираешься делать? — спросил Торвальд.

— Не знаю. — Я поёрзала на кровати. — У меня есть план, но он дурацкий.

— Какой?

— Бежать. В Нижние кварталы. Найти его. Провести с ним месяц, как он предлагал, и понять, кто я такая, когда никто не смотрит.

— А потом?

— А потом — посмотрим. Он сказал, что поможет снять метку, если я захочу вернуться. Может, снимет. Может, я не захочу.

Торвальд задумчиво кивнул. Он не выглядел шокированным — скорее, оценивающим. Как стратег, который просчитывает ходы на несколько шагов вперёд.

— Это опасный план, — сказал он наконец. — Рубиновый не простит побега. Твой отец — тем более. Они бросят за тобой всех, кого можно.

— Я знаю.

— И ты готова рискнуть?

— А у меня есть выбор?

Глава 6. Неожиданный поворот

Глава 6. Неожиданный поворот

Он не ответил. Вместо этого он полез в карман своего пыльного костюма и достал что-то. Маленький голографический проектор, который он активировал одним нажатием. В воздухе над его ладонью развернулось изображение — каменная табличка с древними рунами, грубо вырезанными в тёмном базальте.

— Что это? — спросила я.

— То, что я нашёл на раскопках в Дельте, — ответил он. — Мы с Валерией Флинт работали над зачисткой остатков последователей Ксавьера, и я наткнулся на это в руинах храма. Табличке около пятисот лет. Руны — на диалекте Арканиса-Прайм.

— Валерия Флинт? — переспросила я. — Агент Межмирового патруля? Та самая, с которой ты…

— Да, — коротко ответил он, но я заметила, как его щека чуть порозовела. — Это не важно сейчас. Важно то, что здесь написано.

Я подалась вперёд, вглядываясь в голограмму. Руны были старыми, почти стёртыми, но рядом с ними Торвальд вывел перевод на современный драконий: