Спасти Тадж-Махал

— Вы! — заорала она. — Вы сказали — полчаса! Прошло от силы десять минут!

Я не мог ответить. Язык прилип к нёбу. Я смотрел на неё и думал о том, как эта вода стекает по её плечам. Как капли скользят по шее вниз, туда, где её руки прикрывают грудь, но не полностью — я видел мягкую округлость, видел тёмный сосок, мелькнувший на мгновение, когда она пошевелилась. Видел, как под водой её бёдра сжимаются вместе, словно она пыталась спрятаться от моего взгляда. Бесполезно. Я уже всё видел. И я уже всё представил.

Я представил, как вхожу в эту воду прямо в одежде. Как опускаюсь на колени перед ней. Как убираю её руки от груди и касаюсь губами — сначала ключицы, потом ниже, потом беру в рот этот сосок и слышу, как она стонет. Тот самый стон, который заставил меня ворваться сюда. Но теперь — для меня. Только для меня.

Я представил, как она выгибается навстречу, как её ноги обвиваются вокруг моей талии, как её ногти впиваются в мои плечи. Как я прижимаю её к мраморному бортику и вхожу в неё — медленно, чувствуя, как жар её тела обволакивает меня даже сквозь воду.

— Вы собираетесь стоять там и смотреть? — её голос вырвал меня из этого наваждения.

Я заставил себя говорить. Сказал что-то про безопасность, про то, что я должен убедиться. Ложь. Я уже убедился. Я убедился, что она в полной безопасности от всех, кроме меня. Потому что в этот момент самым опасным человеком в её жизни был я.

— Вы в опасности, — сказал я. — Но не от врагов.

Она поняла. По тому, как расширились её зрачки, как дыхание стало чаще, как вода вокруг неё пошла рябью от дрожи. Она поняла, что я имею в виду. И она не испугалась. Вот что было страшнее всего. Она не отшатнулась. Она не закричала. Она просто смотрела на меня, и в её серых глазах было то же самое, что и у меня: желание. Голод. Готовность.

— Амар, — прошептала она. — Выйдите.

Я вышел. Потому что если бы я остался ещё на минуту, я бы уже не смог остановиться. Я бы вошёл в эту воду, наплевав на всё: на долг, на приличия. Я бы взял её прямо там, в бане, на мраморном полу, и весь дворец услышал бы, как она кричит моё имя.

Я закрыл дверь и прижался лбом к прохладной стене. Мои руки дрожали. Мне потребовалось несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, а мысли перестали крутиться вокруг её обнажённого тела.

«Ты — начальник стражи, — сказал я себе. — Ты дал клятву. Она под твоей защитой. Она не может быть твоей».

Но когда она вышла из купальни — раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, в моём халате (опять в моём проклятом халате, который служанки подали ей по моему же приказу, потому что я хотел, чтобы она пахла мной), — я понял, что клятва трещит по швам.

Ночью мне приснился сон.

Мне вообще редко снятся сны. Обычно я проваливаюсь в темноту и выныриваю на рассвете. Но в ту ночь я увидел её. Она стояла на балконе, в лунном свете, и на ней не было ничего, кроме моей рубашки — той самой, белой, простой. Рубашка сползала с плеча, открывая ключицу, и я подошёл к ней сзади, обнял, прижал к себе.

— Я не хочу тебя терять, — сказал я. Во сне слова давались легко. Во сне не было долга, не было падишаха, не было страха.

— Ты меня не теряешь, — ответила она. — Я здесь.

— Ты из другого мира. Ты можешь исчезнуть в любой момент.

Я взял её лицо в ладони. Её кожа была тёплой, и она смотрела на меня с таким доверием, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, откуда ты. Но я знаю, что если ты исчезнешь, я никогда себе не прощу.

— Чего не простишь?

— Того, что не сделал этого.

И я поцеловал её.

Во сне поцелуй был долгим и глубоким. Она ответила сразу — приоткрыла губы, впустила мой язык, застонала. Её руки обвили мою шею. Мои руки скользнули вниз по её спине, остановились на талии, сжали. Я притянул её ближе, и она почувствовала, насколько я её хочу — почувствовала всем телом, потому что между нами была только тонкая ткань рубашки.

— Амар, — прошептала она. — Амар, пожалуйста...

— Что «пожалуйста»? — мой голос был хриплым. — Скажи.

— Не отпускай меня.

— Не отпущу.

Я проснулся. В спальне было темно. За стеной она ворочалась и что-то бормотала. Я лежал, глядя в потолок, и пытался усмирить собственное тело, которое всё ещё помнило сон. Пытался выбросить из головы образ её обнажённых плеч, её губ, её голоса.

Не получилось.

А потом она позвала меня. Не закричала — позвала. Моё имя в её устах прозвучало как приглашение. И я пошёл. Конечно, я пошёл. Я бы пошёл за ней куда угодно — в бой, в огонь, в бездну.

Она сидела на кровати, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, и сказала, что видела меня во сне. Что я поцеловал её.

— И как? — спросил я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Во сне это было хорошо?

— Лучше, чем в реальности? — она нервно засмеялась. — Я не знаю. В реальности меня ещё никто так не целовал.

— Хочешь узнать?

Это был вопрос, на который я не должен был задавать. Она не должна была отвечать. Но она ответила «да», и я перестал думать.

Я целовал её так, как мечтал целовать все эти дни. Жадно. Глубоко. Сжимая её волосы в кулаке, чувствуя, как её пальцы впиваются в мои плечи. Её губы были мягкими, податливыми, и она пахла чем-то незнакомым — своим шампунем из будущего, — и этот запах сводил меня с ума. Я хотел её. Всю. Сейчас. На этой кровати, на этом полу, у этой стены — где угодно, лишь бы она продолжала стонать моё имя.

Я сказал ей, что не хочу её терять. И это была правда. Самая честная правда, которую я когда-либо произносил. Я, Амар Сингх, который поклялся никогда не привязываться, признался женщине из другого мира, что боюсь её потерять.

А потом она отстранилась и сказала, что видела всё это во сне. И что её сны сбываются.

Сны. Проклятые сны. С этого момента всё покатилось под откос.

Она рассказала мне про сон о падишахе. О том, как он дарил ей книгу, как целовал её руку, как говорил, что она особенная. И я слушал, и внутри меня закипала ярость — не на неё, нет, никогда на неё. На падишаха. На моего господина, которого я любил как брата, которому я был обязан жизнью. Я ревновал. Впервые в жизни я ревновал к Шах-Джахану.

Он имел право. Он — падишах. Он может иметь любую женщину в империи. Он может иметь десять, двадцать, сто женщин. Но не её. Только не её.

Я ничего не сказал ей. Просто пообещал помочь. Пообещал, что мы придумаем, как остановить его. Но внутри я думал: если он прикоснётся к ней, если он попытается сделать её своей, я не знаю, что сделаю. Я не знаю, смогу ли я остаться верным клятве. Потому что одна клятва — падишаху — теперь боролась с другой клятвой, которую я дал себе: защищать её.

И я не знал, какая из них сильнее.

На следующий день падишах пригласил её на прогулку. В Сад Роз. Я стоял в пяти шагах позади, как всегда — тень, страж, невидимый свидетель, — и смотрел, как он рассыпается перед ней в любезностях.

Он говорил ей комплименты. Он, падишах, властелин мира, говорил комплименты женщине, которая ещё две недели назад валялась в пыли на стройке. Он цитировал её слова — она сказала ему, что в её мире мужчины дарят цветы, когда хотят выразить симпатию, и он, как послушный ученик, запомнил это. Он приказал принести корзины с розами. Десятки корзин. Сотни цветов. Они окружили её, и она сидела среди них, растерянная, прекрасная, и я видел, как падишах смотрит на неё.

Он смотрел на неё так, как смотрят на сокровище. Как на что-то редкое, драгоценное, что хочется запереть в сундук и никому не показывать.

Мои пальцы сжались на рукояти сабли. Я представил, как выхожу вперёд, заслоняю её собой и говорю: «Она моя». Всего два слова. Но эти два слова стоили бы мне головы.

Я промолчал. Я стоял и слушал, как она пытается отвертеться — её дурацкая история про аллергию, её фальшивые чихи, её бессвязные оправдания. Это было смешно и больно одновременно. Она пыталась оттолкнуть его, а он этого даже не замечал. Он был ослеплён.

А потом она заговорила о Мумтаз. О его жене. О женщине, которую он любил — любил ли? — и которая сейчас сидела в гареме, ничего не зная. И я увидел, как изменилось его лицо. На мгновение я увидел тень сомнения. Надежду, что он одумается.

Но он не одумался. Он сказал: «Я никогда не встречал такой женщины, как ты. И я не привык отказываться от того, что хочу».

«Чего хочу». Не «кого». «Чего». Он уже говорил о ней как о вещи. Как о трофее. И от этого моя ярость стала только сильнее.

Когда он ушёл, и я подошёл к ней, она была бледна. Она всё поняла. Она сказала: «Он только что практически признался мне в чувствах. Падишах. Мне».

— Я знаю, — сказал я.

— Что мне делать?

— Для начала — уйти отсюда, пока он не вернулся.

Я взял её за локоть и повёл обратно. Её рука дрожала. Мне хотелось обнять её, прижать к себе, сказать, что я никому её не отдам — ни падишаху, ни богам, ни самой судьбе. Но я не сказал. Я просто шёл рядом и думал о том, как близко мы подошли к краю.

Ночью она снова видела сон. На этот раз — о Мумтаз. О том, как та плачет, и её отец Асаф-хан говорит, что нужно «избавиться от чужеземки».

Она проснулась в слезах, и я прижал её к себе. Я не думал в этот момент о желании. Я думал только о том, что кто-то угрожает ей. Асаф-хан. Старый лис. Я знал его много лет. Я знал, что он способен на всё, чтобы защитить положение своей дочери.

— Он хочет меня убить, — прошептала она.

— Этого не будет, — сказал я. — Я не позволю.

И я не позволю. Я убью любого, кто поднимет на неё руку. Будь то визирь, военачальник или сам падишах. Плевать на последствия. Плевать на клятвы. Она — моя. Даже если она сама этого ещё не понимает. Даже если я сам боюсь это признать.

А потом она выдала свой «гениальный план».

— Я должна стать отвратительной, — заявила она, вытирая слёзы. — Скучной. Невыносимой. Я заставлю его разлюбить меня.

Я смотрел на неё и думал: «Ты не понимаешь, о чём говоришь». Она могла бы быть в мешке из-под картошки, с немытыми волосами, цитируя скучнейшие трактаты по архитектуре, — и падишах всё равно смотрел бы на неё с интересом. Потому что дело не в её одежде и не в её словах. Дело в ней самой. В её энергии, в её дерзости, в том, как она смотрит на мир — с любопытством, с юмором, без страха. Это нельзя подделать. Это нельзя спрятать.

Но я не сказал ей этого. Пусть попробует. Это будет забавно.

— И что ты собираешься делать? — спросил я.

— Пока не знаю, — призналась она. — Но я придумаю. Завтра.

Мы сидели в темноте, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она засыпает в моих руках. Я не спал. Я смотрел на неё и думал: она — моя. Пусть весь мир катится к чёрту. Пусть история, которую она так хочет сохранить, горит синим пламенем. Пусть падишах отрубит мне голову. Я не отдам её.

Никому.