- -
- 100%
- +
Моя мать была другой. Она была дочерью купца из Джодхпура, красивая, как рассвет над пустыней, и тихая, как вода в колодце. Она редко говорила, но когда говорила, отец замолкал и слушал. Она была единственной женщиной, которую он любил. И единственной, которую он боялся потерять.
У меня было две сестры. Младшие. Их имена я не произношу вслух уже много лет. Одной было семь, другой пять. Они смеялись так, что даже палящее солнце Раджастхана, казалось, становилось ласковее.
Их больше нет.
В тот год, когда мне исполнилось двенадцать, на нашу деревню напали. Это были не враги империи, не могольские войска — это были бандиты, мародёры, шакалы в человеческом обличье, которые пришли за зерном, скотом и женщинами. Отец собрал ополчение. Он дрался как лев. Я видел это своими глазами: он стоял в воротах, с мечом в одной руке и щитом в другой, и убил семерых, прежде чем стрела попала ему в горло.
Я побежал к нему. Меня схватили. Я кричал, вырывался, кусался — меня держали крепко. Я видел, как горит наш дом. Я видел, как выносят тела моих сестёр. Я видел, как мать уводят, и её глаза — её тихие, прекрасные глаза — смотрели на меня с такой любовью и такой болью, что я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, когда мне снится этот взгляд.
Меня спас отряд императорской армии. Они наткнулись на бандитов через два дня, перебили всех до единого, но было поздно. Мою мать они нашли мёртвой — она разбила себе голову о камень, чтобы не достаться никому. Она умерла как раджпутка, хотя и была дочерью купца. Я плакал, когда мне сказали. Плевал на отцовские наставления. Я плакал три дня, а потом перестал. Навсегда.
Меня привезли в Агру. Сироту, у которого не было ничего, кроме имени отца и ненависти ко всему миру. По законам империи меня должны были отправить в какую-нибудь дальнюю деревню, к родственникам, которых я не знал. Но вмешался он. Шах-Джахан. Тогда ещё не падишах, а принц Хуррам, старший сын императора Джахангира. Он увидел меня во дворе казармы — тощего, злого мальчишку, который дрался с каждым, кто пытался его утешить, — и сказал:
— У тебя глаза воина. Хочешь служить мне?
Я плюнул ему под ноги. Я был диким. Я ненавидел всех мусульман, всех, кто носил оружие и не спас мою семью.
Принц Хуррам не рассердился. Он посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:
— Твой отец служил моему деду. Он был храбрым человеком. Я предлагаю тебе шанс стать таким же. Подумай.
Он ушёл. А я остался. И думал всю ночь. А наутро пришёл к нему и сказал:
— Я буду служить тебе. Но не как слуга. Я буду воином. Я буду лучшим воином, которого ты видел.
Он сдержал слово. Он дал мне учителей: мастеров меча, лучников, наездников. Он дал мне книги — я читал персидских поэтов, арабских математиков, индийских философов. Он дал мне цель. Он стал мне не просто господином. Он стал мне братом, отцом — всем, кого я потерял.
Я рос, учился, убивал. Я прошёл с ним через войны, заговоры, ссылки. Когда Джахангир умер и Шах-Джахан взошёл на престол, я уже был начальником его стражи. Самым молодым начальником стражи в истории империи. Самым преданным. Самым безжалостным.
Я не завёл семью. Не потому, что не мог. Предложений было много — знатные семьи раджпутов готовы были отдать за меня дочерей. Я отказывал всем. Я не хотел привязываться. Я знал, что такое потерять близких, и поклялся: больше никогда. Никогда у меня не будет жены, которая будет ждать меня и плакать, когда я не вернусь. Никогда у меня не будет детей, которые будут смотреть на меня с надеждой и которых я не смогу защитить. Моя жизнь принадлежит падишаху. Моя смерть будет на поле боя. Точка.
Гарем? Нет. У меня нет гарема. Когда придворные сплетничают, что я держу наложниц в своих покоях, я усмехаюсь. Служанки, которых мне приставили для ухода за комнатами, — вот и весь мой «гарем». Иногда, очень редко, я позволял себе ночь с какой-нибудь танцовщицей или вдовой, которая сама искала моего общества. Это было просто физической разрядкой, не более. Я не запоминал имён. Я не оставлял их на ночь. Я уходил до рассвета.
Я думал, что так будет всегда. Я думал, что моё сердце надёжно заперто в сундук вместе с детскими воспоминаниями и ключ выброшен в Ямуну.
А потом появилась она.
На утро после первой ночи — её первой ночи в моих покоях — я проснулся раньше обычного. Я вообще почти не спал. Я лежал и слушал её дыхание за стеной. Ровное. Глубокое. Она спала спокойно, несмотря ни на что. Это было странно. Любая другая женщина, оказавшись в чужом дворце, под надзором чужака, дрожала бы от страха. А она спала. И даже похрапывал — тихо, почти неслышно, но я слышал. И этот звук, такой человеческий, такой живой, заставлял мои пальцы сжиматься в кулаки.
Я думал о её глазах. О том, как она смотрела на меня, когда я вошёл. Она смотрела на меня не так, как смотрят другие женщины — с подобострастием, с желанием угодить, с расчётом. Она смотрела так, будто я — проблема, которую она попытается решить. Или загадка. Или... препятствие. А ее тело под моим халатом... Я не видел его полностью, но я видел достаточно. Тонкая шея. Ключицы, которые я хотел поцеловать. Грудь, которую она прижимала тканью, но ткань была тонкая, и я видел очертания — мягкие, соблазнительные, идеальные. Я представлял, как она выглядит без этого халата. Как она выглядит, лёжа на моей кровати, раскинув волосы по подушке. Как она смотрит на меня с желанием.
Я представил, как вхожу к ней ночью — не для допроса, а для другого. Как откидываю одеяло. Как она просыпается и смотрит на меня своими серыми глазами. Как я наклоняюсь и говорю: «Молчи». И она молчит. И я целую её. Медленно. Сначала в губы, потом ниже — в шею, в ключицы, туда, где ткань сползает с плеча. Она выгибается навстречу. Она стонет. Моё имя — на её губах: «Амар...»
Я заставил себя остановиться. Прямо там, лёжа в постели, я приказал своему воображению заткнуться. Это было трудно. Невероятно трудно. Моё тело не слушалось — оно хотело, оно требовало, оно помнило её запах и изгиб её шеи.
Я встал и пошёл тренироваться. Рубил мечом чучело, пока руки не заныли. Бегал по внутреннему двору, пока лёгкие не начали гореть. Думал о чём угодно, кроме неё. Не помогало. Она засела у меня в голове, как заноза, и я не мог её вытащить.
Позже, когда служанки привели её в порядок и я увидел её при дневном свете, стало ещё хуже. Она была... другой.. Она двигалась не так, как двигаются женщины гарема. Те плывут, как лебеди, опустив глаза, скрывая лица. А она шла так, будто пол под ней принадлежит ей. Она смотрела прямо, не отводя взгляда. Она жестикулировала, когда говорила. Она смеялась — громко, открыто, не прикрывая рот ладонью.
И она была смешной. Я не ожидал этого. Она шутила — глупо, странно, иногда я не понимал её шуток. Но когда она сказала: «Вы всегда такой романтичный?» — с этим сарказмом, с этим вызовом в глазах, — я чуть не улыбнулся.
Она сидела на ковре у ног падишаха, и её джинсы — что это вообще за одежда? — треснули на колене, и я увидел кусочек голой кожи. Не лодыжку, не запястье — колено. И это было самое соблазнительное, что я видел за последние годы. Потому что она не пыталась меня соблазнить. Она была просто собой: неловкой, громкой, странной.
И падишах — мой падишах, мой господин, человек, которого я знаю двадцать лет, — смотрел на неё с интересом. Слишком большим интересом. Он смеялся над её словами. Он задавал ей вопросы. Он назначил её советницей. Советницей! Женщину из ниоткуда.
Это плохо. Очень плохо. Потому что если падишах увлечётся ею, если она войдёт в его гарем, если она станет его фавориткой — а я вижу, что она может, — тогда она будет потеряна для меня. Нет, не так. Она никогда не была моей. Но мысль о том, что она будет принадлежать другому — пусть даже самому падишаху, которому я обязан жизнью, — вызывает во мне глухую, тёмную ярость, которую я не могу контролировать.
Сегодня утром я стоял в дверях её комнаты и смотрел, как служанки одевают её. Вернее, я делал вид, что проверяю караул. Она поймала мой взгляд в зеркале — в полированной меди, которую служанки держали перед ней, — и усмехнулась. Усмехнулась! Будто знала, о чём я думаю. Будто видела меня насквозь.
— Нравится? — спросила она и покрутилась. Шальвары, туника, дупатта — всё это сидело на ней непривычно, но так, что я опять потерял дар речи.
— Терпимо, — выдавил я.
— «Терпимо»? — она расхохоталась. — У вас, мужчин, всегда самые красноречивые комплименты. «Терпимо». «Почти голая не производит впечатления». Я прям таю.
— Я не говорил, что не производит, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.
Она замолчала. Посмотрела на меня — внимательно, изучающе. Служанки переглянулись и захихикали. Я развернулся и вышел, проклиная свой длинный язык.
Сейчас я сижу в своей комнате и пишу это — не знаю зачем. Может быть, чтобы оставить свидетельство на случай, если эта женщина действительно погубит меня.
Сегодня она идёт на совет к падишаху. Она расскажет о бенгальцах — и если её слова подтвердятся, она станет не просто чудаковатой чужеземкой. Она станет ценностью. Кем-то, кого падишах не захочет отпускать. Кем-то, кого он, возможно, захочет сделать своей.
Боги, дайте мне сил.
Глава 4. О том, как я стала личной проблемой начальника стражи
Глава 4. О том, как я стала личной проблемой начальника стражи
Если бы мне сказали неделю назад, что я буду стоять перед падишахом империи Великих Моголов и рассказывать ему о содержимом его личного любовного письма, которое он написал три дня назад и никому не показывал, я бы покрутила пальцем у виска. Но вот я здесь. Стою. Рассказываю. И, судя по тому, как Шах-Джахан смотрит на меня своими огромными тёмными глазами, в которых плещется смесь священного ужаса и какого-то почти детского восторга, он мне верит.
Господи, во что я ввязалась.
Утро началось с того, что меня разбудили ни свет ни заря. Служанки — три молчаливые тени в ярких шальварах — ворвались в комнату и начали меня одевать с такой скоростью, будто я была ракетой, которую готовят к запуску. Я пыталась протестовать, но они не слушали. Они натянули на меня одежду, которую я никогда бы не выбрала сама: шальвары глубокого синего цвета, расшитые серебряной нитью, длинную тунику, которая обнимала фигуру так, что я чувствовала себя упакованной в подарочную обёртку, и дупатту — этот проклятый шарф, который всё время сползал с плеча, как пьяный гость с дивана.
— Можно я хотя бы кофе выпью? — простонала я.
Служанки переглянулись. Кофе в XVII веке, конечно, был — его уже завезли в Индию, — но явно не для таких, как я. Мне принесли чай с пряностями, который пах так, будто в чашку вылили весь базар специй разом. Я сделала глоток и чуть не задохнулась — кардамон, имбирь, корица и что-то ещё, от чего у меня загорелись глаза.
— Прекрасно, — прохрипела я. — Теперь я хотя бы проснулась.
Когда меня вытолкали в коридор, у дверей уже стоял Амар. Я сразу заметила, что он выглядит иначе. Не так, как вчера. Вчера он был просто суровым начальником стражи, который смотрел на меня как на досадную помеху. Сегодня он смотрел на меня так, будто я была бомбой с часовым механизмом. Нет, не так. Будто я была бомбой, которую он хотел бы обезвредить. Голыми руками.
Он был одет в чёрное с золотом — цвет, который ему невероятно шёл. Тюрбан с рубином. Сабля на поясе. Руки скрещены на груди, и мышцы под тканью халата перекатываются так, что у меня пересохло во рту. Я снова подумала о том, что этот мужчина — ходячее произведение искусства. И, судя по его взгляду, он думал обо мне примерно то же самое, только с поправкой на то, что я — произведение современного искусства: непонятное, раздражающее и явно не вписывающееся в интерьер.
— Ты готова? — спросил он.
— Нет, — честно ответила я. — Я бы предпочла провалиться сквозь землю. Но, боюсь, в вашем дворце полы слишком хорошие для этого.
Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Но что-то в его глазах дрогнуло — искра, которая могла бы быть смехом, если бы он позволил себе смеяться.
— Ты будешь говорить с падишахом, — сказал он. — И с его советом. Говори правду. Или хотя бы ту версию правды, которую ты рассказала мне.
— А какая версия вам больше нравится? — я не удержалась. — Та, где я сумасшедшая, или та, где я шпионка?
Он шагнул ко мне. Близко. Слишком близко.
— Мне нравится версия, в которой ты остаёшься живой, — сказал он тихо. — Потому что если ты умрёшь, мне придётся найти новое развлечение. А ты, при всех твоих недостатках, весьма занимательна.
— Занимательна? — я приподняла бровь. — Вы меня сейчас сравнили с дрессированной обезьянкой?
— Обезьянки хотя бы не огрызаются.
— Значит, я — улучшенная версия обезьянки. С характером.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я могла поклясться, что уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Почти.
— Идём, — сказал он. — Падишах не ждёт.
Зал Диван-и-Хас оказался именно таким, каким я его представляла по учебникам: белый мрамор, инкрустированный самоцветами, ажурные решётки, за которыми, как я подозревала, прятались невидимые наблюдатели, и трон — возвышение, усыпанное подушками, на котором восседал сам Шах-Джахан. Вдоль стен, на низких диванах, расположились придворные. Я насчитала человек двадцать, и все они смотрели на меня так, будто я была инопланетянином. Что, в общем-то, было недалеко от истины.
Первым, кого я заметила, был старик с посохом — Асаф-хан, великий визирь и, как я помнила, отец Мумтаз-Махал. Он смотрел на меня с такой неприязнью, что я физически ощутила, как у меня волосы на затылке встают дыбом. Рядом с ним сидели военачальники — бородатые, суровые, с саблями на поясах. Дальше — казначеи, писцы, какие-то религиозные деятели. И где-то в тени, у дальней колонны, сидел старик в простом белом одеянии, который смотрел на меня с любопытством, а не с враждебностью.
Амар встал справа от трона, чуть позади падишаха. Он был недвижим, как статуя, но я чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь. И, честно говоря, это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не рухнуть в обморок.
— Подойди, — сказал падишах.
Я подошла. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как двадцать пар глаз сверлят меня, и единственное, что спасало, — это мысль: «Света, ты историк. Ты знаешь этих людей по учебникам. Асаф-хан умрёт через десять лет. Вон тот военачальник проиграет битву при Балхе. А вон тот казначей будет уличён в воровстве. Ты знаешь больше, чем они. Ты — ходячая "Википедия" в мире, где нет интернета. Соберись».
— Вчера ты удивила меня, Светлана, — произнёс падишах. — Сегодня я хочу, чтобы ты удивила мой совет.
И я начала говорить. Сначала про бенгальцев — дату, место, количество нападавших. Потом, когда Асаф-хан начал задавать свои каверзные вопросы, я выдала то, чего не планировала: про письмо. Про личное, интимное письмо, которое Шах-Джахан написал Мумтаз и спрятал в шкатулке. Я знала об этом письме из исторических хроник — его найдут через триста лет, и оно станет сенсацией. Но сейчас, в 1628 году, о нём не знал никто, кроме самого падишаха.
Когда я закончила, в зале повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как потрескивают свечи.
Шах-Джахан смотрел на меня, и его лицо было бледным. Асаф-хан открыл рот и забыл закрыть. Военачальники переглядывались. А старик в белом — Фазиль-хан, придворный астролог, как я позже узнала, — улыбался в бороду так, будто я только что подтвердила его любимую теорию.
— Откуда... — голос падишаха дрогнул. — Откуда ты знаешь?
— Я же говорила, — я развела руками, надеясь, что они не трясутся слишком заметно. — Там, где я живу, история вашей любви с Мумтаз-Махал известна каждому. О ней пишут книги. Снимают фильмы. Слагают песни. Ваша любовь — легенда.
— Легенда? — переспросил он.
— Да. И я... — тут я запнулась, потому что поняла, что сейчас скажу то, что может всё испортить, но мой язык снова сработал быстрее мозга. — Я здесь, чтобы убедиться, что легенда станет реальностью. Что ничто не помешает вашей любви.
Падишах долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Амара.
— Ты слышал? — спросил он.
— Да, мой повелитель, — голос Амара был ровным, но я услышала в нём что-то, чего не слышала раньше. Напряжение? Ревность? Нет, не может быть. Он же меня ненавидит.
— Она останется здесь, — сказал падишах. — Под твоей защитой. И... — он помедлил, — пусть все думают, что она твоя наложница. Так будет меньше вопросов.
У меня внутри всё оборвалось.
— Простите, что? — вырвалось у меня.
— Это для твоей же безопасности, — сказал падишах. — Если узнают, что ты пророчица, тебя попытаются использовать. Или убить. А если будут думать, что ты просто наложница Амара Сингха, никто не посмеет тебя тронуть. Мой начальник стражи известен своим... гневом.
Я медленно повернулась к Амару. Он стоял всё так же неподвижно, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять сабли.
— Наложница? — прошипела я, когда мы вышли из зала и оказались в коридоре. — Вы это слышали? Я — ваша наложница! Я даже не знаю, что наложницы делают!
— В основном молчат, — сухо заметил Амар.
— О, отлично. Значит, я — худшая наложница в истории.
— Ты даже не представляешь насколько.
Я закатила глаза и пошла за ним по коридору. Мои мысли скакали, как бешеные белки. Наложница. Я, Светлана Кукушкина, кандидат наук, реставратор, обладательница двух рыжих котов и ипотеки в Бутово, — наложница. Причём не чья-нибудь, а самого опасного мужчины во всей империи. Который, кстати, сейчас шёл впереди, и я снова пялилась на его спину. На то, как перекатываются мышцы под тканью. На то, как узкие бёдра переходят в...
— Ты пялишься, — сказал он, не оборачиваясь.
Я огрызнулась.
— Вдруг сзади враги.
— Врагов сзади нет. Только ты.
— Очень смешно. Вы всегда такой остроумный или только когда рядом женщина, которую вы вынуждены терпеть?
Он резко остановился и развернулся. Я врезалась в него носом и отскочила, потирая ушибленное место.
— Я никого не вынужден терпеть, — сказал он тихо. — Я могу приказать тебя запереть в дальней башне и забыть о твоём существовании. Но я этого не делаю. Как думаешь, почему?
— Потому что падишах приказал вам меня охранять?
— Потому что... — он замолчал. Его челюсть сжалась. — Неважно. Идём.
Он снова зашагал вперёд, а я поплелась за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе ушей. Что он хотел сказать? «Потому что ты мне интересна»? «Потому что я не могу перестать о тебе думать»? «Потому что прошлой ночью я представлял тебя в своём халате и не мог уснуть»?
Ага, размечталась. Скорее всего, он хотел сказать: «Потому что ты — ходячая проблема, и мне нужно держать тебя на виду».
Но всё же...
Когда мы вернулись в наши покои — в НАШИ покои, боже, как это звучит, — я рухнула на подушки и уставилась в потолок. Амар остался стоять у двери, скрестив руки.
— Ты можешь идти, — сказала я. — Я в безопасности. Стены толстые, врагов нет, если только тараканы не планируют восстание.
— Я останусь.
— Зачем?
— Затем, что ты только что объявила всему совету, что знаешь будущее. Теперь каждый визирь, каждый военачальник, каждый слуга, который подслушивал за дверью, будет пытаться добраться до тебя. Кто-то — чтобы узнать свою судьбу. Кто-то — чтобы изменить её. А кто-то — чтобы убедиться, что ты не расскажешь о его секретах.
— У меня нет их секретов.
— У тебя есть их будущее. Этого достаточно.
Я села и посмотрела на него. Он стоял вполоборота, и свет из окна падал на его лицо, делая черты ещё резче. Скулы. Подбородок. Губы. Я поймала себя на том, что смотрю на его губы, и заставила себя отвернуться.
— Значит, вы будете сидеть здесь и сторожить меня, как цербер? — спросила я.
— Кто такой цербер?
— Трёхголовый пёс, который охраняет врата Аида.
— Аид?
— Загробный мир. У греков. Древних. Неважно. — Я вздохнула. — Это комплимент. Цербер — хороший охранник.
— Значит, я — трёхголовый пёс, — сказал он без тени улыбки. — А ты — душа в загробном мире.
— Учитывая, что я застряла в семнадцатом веке без интернета и кофе, это чертовски точное описание.
Он ничего не ответил. Я снова легла и закрыла глаза. Тишина звенела в ушах. Я чувствовала его присутствие — физически, кожей. Он стоял у двери, не двигаясь, но я знала, что он смотрит на меня. И это знание заставляло моё сердце биться быстрее, чем любая опасность.
— Амар, — сказала я, не открывая глаз.
— Что?
— Почему у вас нет гарема?
Пауза.
— Откуда ты знаешь, что у меня нет гарема?
— Служанки болтали, — соврала я. На самом деле я поняла это по тому, как он смотрел на меня. Мужчина, у которого есть гарем, не смотрит на женщину так, будто она — единственный источник воды в пустыне. — Они говорят, вы отказываете всем предложениям. Что вы одиноки. Почему?
Он долго молчал. Я уже думала, что он не ответит.
— Потому что я не хочу никого терять, — сказал он наконец. Его голос был тихим. Другим. — Я уже терял. Семью. Родителей. Сестёр. Я не хочу проходить через это снова.
Я открыла глаза и повернула голову. Он стоял всё так же неподвижно, но что-то в его лице изменилось. Жёсткость ушла, и на мгновение я увидела не начальника стражи, а просто мужчину.. Прячущего боль за бронёй.
— Мне жаль, — сказала я.
— Не нужно. Это было давно.
— Давно — не значит, что не больно.
Он посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом. И я поняла, что мы только что перешли какую-то невидимую черту. Он только что показал мне трещину в своей броне. И я не знала, что с этим делать.
— Ты странная, — сказал он наконец.
— Я знаю. Вы мне это уже говорили.
— Нет, — он покачал головой. — Ты странная, потому что с тобой хочется говорить. Я не хотел говорить ни с кем уже много лет.
У меня внутри что-то перевернулось. Что-то тёплое и опасное.
— Может, это потому, что я — единственная, кто не боится вас до усрачки? — предположила я.
Он моргнул.
— «До усрачки»? Что это значит?
— Это такое выражение из моего времени. Означает «очень сильно бояться». Дословно — до такой степени, что...
— Я понял, — перебил он. И вдруг — о чудо — уголок его губ дрогнул. — У вас в будущем очень грубый язык.
— У нас в будущем много чего грубого. И прекрасного. И странного. Вы бы удивились.
— Я уже удивлён.
Мы замолчали. Тишина больше не была напряжённой. Она была... уютной? Я лежала на подушках, он стоял у двери, и мы просто были. Два человека из разных миров, запертые в одном дворце, в одной эпохе, в одной странной ситуации, которая с каждым часом становилась всё более нелепой.
— Амар, — снова позвала я.
— Что?
— Вы действительно будете спать у двери?
— Если потребуется.
— Это глупо. У вас есть своя комната. За стеной.
— За стеной — слишком далеко.
— Слишком далеко для чего?
— Чтобы успеть, если кто-то попытается тебя убить.
— А, — я кивнула. — Значит, это чисто профессиональное. Охрана.
Я улыбнулась в потолок. Врёт. Ох, врёт. И я это знаю. И он знает, что я знаю. И, кажется, ему плевать.
— Спокойной ночи, трёхголовый пёс, — сказала я.
— Спокойной ночи, душа из загробного мира, — ответил он.
И я заснула с улыбкой на лице.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я иду по коридорам дворца, и они бесконечны, как лабиринт. Поворот за поворотом, дверь за дверью. Я ищу что-то — или кого-то, — но не могу найти. А потом вижу свет в конце коридора и бегу туда, и там, в луче лунного света, стоит Амар. Без доспехов. Без оружия. Просто мужчина в простой белой рубашке, с распущенными волосами. Он протягивает мне руку, и я беру её, и она тёплая, и он говорит: «Я не хочу тебя терять».
Я проснулась в холодном поту.
За окном пели первые птицы. Свечи догорели. Амар стоял у двери — на том же месте, в той же позе. Он не спал. Он смотрел на меня.
— Ты кричала во сне, — сказал он.
— Что я кричала?
— Моё имя.
Я села на кровати, чувствуя, как горят щёки.