Личная война офицера Сурова

Глава 9. Глеб

Утро врывается в квартиру вместе с серым светом за окном. Я открываю глаза ровно в шесть, без будильника. Привычка, въевшаяся в кости. Пятнадцать лет службы не отменить одной ночевкой на гражданке.

Встаю. Нога ноет, но терпимо. Укол вчерашний еще работает. Ряд упражнений, чтобы взбодриться и дать мышцам минимальную нагрузку.

Иду в душ, потом смотрю в зеркало: лицо спокойное, глаза ясные. Никто и не скажет, что внутри полыхает опасное пламя неизвестности. Так и должно быть.

Сегодня первый рабочий день на новом месте, в новой должности. Сначала госпиталь, люди, знакомство, а все остальное потом. Наливаю кофе и глажу одежду. На светло-серой рубашке ни единой складки, а о стрелки на брюках можно порезаться.

Одеваюсь. Строго, официально, без намека на погоны. Я теперь гражданский хирург, надо бы это запомнить. Хрущу шеей, закидываю по карманам всякую мелочь, отдельно кладу обезбол. Забираю папку с документами и выхожу на улицу.

Холодный воздух неприятно пробирается под куртку. Такси ждет у подъезда, я бы предпочел прогуляться пешком, если бы не нога. Сажусь на заднее сиденье. Город плывет за окном: утренние пробки, сонные лица на остановках, очереди в кофейнях. Обычная жизнь обычных людей. Я смотрю и не вижу. Голова уже там, в операционной, в ординаторской, в документах.

О Юле наоборот ни единой мысли. Отключаю этот канал полностью. Задвигаю поглубже, в тот отсек, где хранятся эмоции, которым нет места на службе. Сначала дело. Потом уже все остальное. Так я выжил там. Так выживу здесь.

Госпиталь вырастает за поворотом: серое здание в пять этажей, старые корпуса, новые пристройки. Машина тормозит у ворот, под шлагбаум не пускают. Придется идти пешком.

Территория ухоженная: дорожки посыпаны песком, скамейки покрашены, везде урны. Хороший признак, ковыляю по дорожке и захожу в главный корпус. Приемный покой, регистратура, лифты. Еду на третий этаж, в хирургическое отделение.

Ординаторская. Дверь открыта, но в кабинете пустота. Стою, жду. Из коридора доносятся голоса, шаги, звон посуды. Жизнь идет своим чередом.

Появляется женщина в белом халате. Лет сорок, очки на веревочке, взгляд озабоченный.

— Вы к кому? — спрашивает, окидывая меня быстрым взглядом.

— Суров Глеб Михайлович. Новый заведующий отделением хирургии.

Женщина замирает. Секунду смотрит, потом переводит взгляд куда-то в сторону.

— Как новый? — говорит растерянно. — А старый куда?

Протягиваю папку с приказом. Она читает, хмурится, возвращает.

— У нас же есть исполняющий обязанности. Иван Олегович. Может, вы пока подождете?

— Где кабинет Ивана Олеговича?

Как удачно совпало инициалы.

— Там, — машет рукой куда-то вглубь коридора. — Третья дверь направо. Но он сейчас занят...

Не дослушиваю и иду прямиком к ИО.

Коридор длинный, с казенным линолеумом и плакатами по технике безопасности. Прохожу мимо сестринского поста, чувствую, как провожают взглядом и шепчутся за спиной. Вокруг меня словно возникает стена, невидимая, но плотная. Меня здесь однозначно не ждали…

Третья дверь направо. Табличка: «Заведующий отделением». Открываю без стука.

В кабинете двое. Мужчина в халате сидит за столом, напротив него медсестра с папкой. Оба смотрят на меня с недоумением.

— Вы кто? — спрашивает мужчина. На вид лет пятьдесят, седые виски, уверенный взгляд. Сам ИО, надо полагать.

— Суров Глеб Михайлович. Новый заведующий хирургическим отделением.

Пауза. Тяжелая, вязкая. Медсестра переводит взгляд с меня на него и обратно. Олегович медленно откидывается на спинку кресла.

— С чего вдруг? — говорит он ровно. Без агрессии, но голос звучит раздраженно. — Мы не просили нового заведующего.

— Это ничего, — достаю приказ, кладу на стол перед ним. — Я сам напросился.

Он читает. Долго, внимательно, каждую строчку. Медсестра замирает, боясь дышать. Я стою, жду. Не суечусь. Не объясняюсь. Просто стою.

ИО поднимает глаза. В них смесь раздражения и оценки. Понимает, что спорить бесполезно. Меня уже назначили, с главврачом согласовано.

— Ну что ж, — говорит он наконец. — Добро пожаловать, товарищ майор. То есть, доктор Суров.

— Спасибо.

Иван встает, обходит стол. Теперь мы стоим друг напротив друга. Он чуть ниже, но плечи расправлены, подбородок вздернут.

— Я Иван Олегович Кравцов, — представляется. — Исполняющий обязанности. Последние полгода, коллектив привык.

— Привыкнут заново.

Он усмехается, скорее скептически.

— Посмотрим. — Кивает медсестре: — Ольга, дай халат доктору и собери всех на пятиминутку в ординаторской.

— Какой распорядок? — спрашиваю спокойно, натягивая халат. Немного жмет в плечах, но это ничего.

— После утренней пересменки собираемся, — отвечает он с намеком. — Но вы, конечно, можете все поменять.

— Могу.

Но пока не буду. Они оба выходят, а я осматриваюсь. Кабинет оказывается просторным. Стол, кресло, шкафы с папками, компьютер, кушетка. Окно во двор, вид на деревья и парковку. Сажусь, провожу рукой по столешнице. Чисто, пыли нет. В дверь стучат. Входит Кравцов без приглашения.

— Хочу сразу расставить точки, — говорит он, закрывая за собой дверь. — Я здесь работаю двадцать лет. Прошел путь от ординатора до ИО. Коллектив собран мной, методики применяются мои, пациенты идут специально ко мне.

Как пафосно звучит.

— И?

— И я не собираюсь уступать место человеку, который приехал непонятно откуда и сразу в теплое кресло. Вы можете быть хоть трижды гениальным хирургом, но здесь свои законы.

Смотрю на него. Усталый, амбициозный, загнанный в угол. Понимаю в какой-то степени. На его месте любой бы так реагировал. Но понимание не значит согласие.

— Иван Олегович, — говорю ровно. — Я не отбираю у вас место. Я просто занимаю свое. Вы остаетесь моим замом, если захотите. Будем работать вместе. Или по отдельности. Выбирайте.

Он криво усмехается.

— Гладко стелите.

— Делать буду так же.

Молчит. Секунду, другую. Потом кивает.

— Посмотрим, — повторяет свою любимую фразу и выходит.

Остаюсь один. Смотрю в окно. В голове прокручивается разговор. Ничего необычного. Типичная встреча нового начальника со старым коллективом. Пассивное сопротивление, обида, попытка продавить. Я такое видел десятки раз. В армии это решается быстрее и жестче, в гражданской медицине — тоньше, но суть та же.

Достаю телефон. Сообщений нет. Ни от кого. И это хорошо.

В коридоре шум. Голоса, шаги, возня. Открывается дверь, влетает медсестра, все та же Ольга, запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках.

— Иван Олегович! Там это... В смотровую вас зовут. Срочно! Ой… — замирает, увидев меня, будто приведение.

— Что случилось?

— Пациентка особенная. — Она мнется, понижает голос. — Блатная. Просили лично заведующего…

Встаю. Блатная. Особенная. Важная. Знакомые категории. В армии такие тоже были: жены начальников, дочери генералов. С ними всегда отдельная история. И отдельная головная боль.

Выхожу в коридор и вижу Кравцова, спешащего к смотровой.

— Иван Олегович, — окликаю его.

Он оборачивается и чуть прищуривается, ожидая подвох.

— Я сам.

— Но там...

— Я сказал — сам. Раз уж зовут заведующего, значит, пойду я.

ИО смотрит с раздражением, но спорить не решается. Отступает в сторону, пропускает.

Прихрамывая, иду по коридору, расставляя все точки. Получилось с корабля на бал, так даже лучше. Сразу окунуться в работу. Запах хлорки и лекарств витает в воздухе. Все знакомо до мелочей, до спазма в горле. Но внезапно ощущаю, что что-то не так.

Чувство, которое не объяснить словами. Оно приходит внезапно, холодком по позвоночнику. Внутренний радар, натренированный годами, подает сигнал: «Внимание». Останавливаюсь перед дверью смотровой. За дверью тишина, но я слышу в ней что-то еще.

Хмурюсь и толкаю дверь. В смотровой светло. Окно во всю стену, кушетка, столик с инструментами, ширма в углу. У окна, спиной ко мне, стоит женщина. Стройная, в светлых джинсах и черной кофте до середины бедра, волосы собраны в небрежный пучок.

Она оборачивается на звук шагов, и я замираю.

Зеленые глаза. Чуть раскосые. Обрамленные темными ресницами. Губы, которые я целовал еще недавно. Лицо, которое снилось мне эту ночь.

Юля. Она смотрит на меня. В ее глазах шок. Абсолютный, ледяной, парализующий. Не ожидала, даже не предполагала.

Я тоже.

Тишина. Секунда. Две. Три.

Где-то за стеной сигналит машина. В коридоре смеются медсестры. А здесь вакуум, в котором нет ничего, кроме нас двоих и вопроса, повисшего в воздухе.

Как?

Глава 10. Глеб

— Ты?!

Слово с ее губ вылетает раньше, чем она успевает его поймать. Оно повисает в воздухе между нами, тяжелое, как свинец.

В груди все скручивается в бараний рог, и затапливает адская смесь из злости, облегчения и еще чего-то, чему нет названия.

— Думала, не найду? — усмехаюсь язвительно, пуская пыль в глаза.

Голос звучит ровно, но внутри все дрожит от желания высказаться. И мне есть, что сказать. Но не здесь.

— Зачем тебе?

Ответить не успеваю. Дверь неожиданно открывается и входит медсестра. Черт, я уже забыл, что на приеме должен быть не один.

— Я с вами, — выдавливает из себя улыбку.

— Как вас зовут? — спрашиваю у медсестры, а смотрю на Юлю.

— Вероника, — отвечает медсестра

Юля молчит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них застыл ужас. Абсолютный, ледяной, парализующий. И боится она не меня, а того, что я могу ее разрушить. Одним неосторожным словом… Но я не выдам ее, сначала нужно разобраться.

— Станислава Валерьевна, — медсестра садится за стол и открывает карту. — Снова к нам?

Плечи расправляются, лицо принимает вежливое выражение. Маска. Она снова надела маску.

— Здравствуйте, Вероника, — отвечает та. Голос чуть дрожит, но она справляется. — Да, небольшой ушиб… решила показаться.

Вот как… Станислава… Подходит.

— Проходите за ширму, — Вероника строчит что-то. — Глеб Михайлович вас сейчас осмотрит.

— А где Кравцов? — спрашивает уже Станислава. В голосе напряжение, почти паника. — Я записывалась к Кравцову.

— Кравцов занят, — говорю спокойно. — К вашим услугам я — Глеб Михайлович Суров. Новый заведующий отделением.

Возникает неловкая пауза.

— Вот как? — говорит Станислава тихо. — Я, пожалуй, пойду...

Разворачивается к двери.

— Само прошло? — бросаю резко.

Она замирает. Медленно поворачивается. Вскидывает бровь, тот самый жест, который я запомнил в поезде.

— Что, простите? — звучит резко, даже скорее дерзко.

— Вы пришли к врачу, — говорю ровно. — Значит, что-то беспокоит. А теперь собрались уходить, даже не показавшись.

— Не важно, — мнется она, кусая губы. — Я в другой раз.

— И все-таки, — настаиваю, не отводя взгляд. — Как я могу отпустить такую важную пациентку без осмотра?

Под кожей пылает. Хочется потребовать ответа. Жестко. Без свидетелей. Зачем? Почему? Какого черта? Но Станислава стоит и делает вид, что мы незнакомы. Абсолютно чужие люди.

Вероника переводит взгляд с меня на нее, ничего не понимает, но ручку держит наготове.

— Так что писать? — спрашивает.

Станислава молчит и смотрит на меня. Секунду, другую. Я вижу, как она просчитывает варианты. Уйти и привлечь еще больше внимания. Остаться и рискнуть. В ее глазах мелькает паника и застывает вопрос: «Ты что делаешь?». А я сам не знаю. Но во мне уже включился режим, который выключать поздно.

— Раздевайтесь, — говорю спокойно. — Вероника, запишите жалобы.

Станислава выбирает меньшее зло и проходит за ширму, я к раковине, мою руки. Тщательно, с мылом, как положено. Вода холодная, но кожу жжет. Натягиваю перчатки с характерным скрипом.

Медсестра строчит в карте, что-то спрашивает про давление, про аллергии. Стася отвечает механически, а сама не отрывает от меня глаз. Ждет подвоха.

Я не подаю вида. Ни взглядом, ни жестом. Мы чужие. Врач и пациентка. Первый раз видим друг друга.

Медленно, глядя мне в глаза, она расстегивает блузку. Пальцы чуть дрожат, но движения уверенные. Пуговица за пуговицей. Я сглатываю, едва не забывая, что мы не одни. Тонкая ткань соскальзывает с плеч. Под ней простой белый топ, никаких кружев…

Краем глаза замечаю на ребрах темное пятно. Кровоподтек. Свежий, большой. Пальцы сами сжимаются в кулаки.

Станислава откидывает блузку и делает шаг ко мне. Синяк теперь видно полностью на левом боку, от ребер до талии. Цвета грязного фиолетового. Удар был сильным.

— Что это? — спрашиваю сквозь сжатые зубы, хотя уже знаю ответ.

— Упала, — бросает с вызовом. Смотрит прямо, не отводит взгляд.

Прищуриваюсь и подхожу ближе.

— Больно? — голос становится тише.

— Немного, — ее едва слышен.

Касаюсь пальцами края синяка. Кожа горячая, напряженная. Станислава вздрагивает, закусывает губу, чтобы не застонать. Я убираю руку на долю секунды и возвращаю. По ее телу пробегают мурашки, я чувствую их кончиками пальцев.

Провожу рукой выше, по ребрам. Нажимаю осторожно, проверяя, есть ли перелом. Терпит, дышит через нос, но глаза закрывает. Ребра целы. А вот синяк...

Втягиваю воздух и медленно выдыхаю, чтобы охладить опасное пламя, что бушует внутри. Я помню это тело. Помню каждую родинку, каждый изгиб. Той ночью в поезде я ласкал его, целовал, изучал. Синяков не было. Ни одного. Я бы запомнил. Я же не идиот.

— Откуда упала? — спрашиваю тихо. Наши лица слишком близко. Я чувствую запах ее волос, тот самый, с примесью страха.

— С лестницы, — выдыхает Станислава.

Врет. Характер травмы совсем другой. Следы от пальцев? Нет, слишком обширно. Скорее удар тупым предметом. Или обо что-то. Или ударили.

Смотрю в ее глаза. Зеленые, глубокие, с золотыми крапинками. В них боль, страх и упрямство. И еще немой вопрос. Она не понимает, почему я молчу и играю в эту игру.

А я и сам не до конца понимаю.

Но внутри сидит четкое, почти звериное: сначала разобраться, потом действовать. Она боится, значит, есть причина. Если я сейчас все разрушу своим напором, Станислава просто исчезнет. Снова. Или случится что-то хуже.

Стягиваю и выбрасываю перчатки. Отхожу к окну, давая возможность одеться. Смотрю на двор, на деревья, на серое небо. Мысли рассыпаются. Нет. Я буду молчать. Пока не пойму, от кого она прячется и почему.

— Вероника, — говорю, отстраняясь. — Напишите направление на рентген. Подозрение на трещину…

Вижу в отражении, как Станислава застегивает блузку. Руки все еще дрожат, но лицо спокойное. Маска держится крепко. На меня ноль внимания. Как будто я пустое место.

Дверь распахивается без стука. На пороге сам Кравцов. Злой, взъерошенный, с красными пятнами на шее.

— Глеб Михайлович, - в смотровую без стука входит Кравцов.

Поворачиваюсь к нему медленно. Спокойно.

— Стучать не учили? — холодно интересуюсь я, уничтожая взглядом.

Иван Олегович бледнеет и едва не начинает заикаться.

— Извините, я сам закончу осмотр, — скалится по-идиотски. — А вас срочно ждут в кабинете. Точнее нового заведующего-самозванца.

Станислава стоит, вцепившись пальцами в воротник блузки. Смотрю так, чтобы поняла — разговор не закончен.

— Хорошо, — говорю. — Вероника, проследите, чтобы пациентка прошла рентген. Я потом посмотрю снимки. Вместе с картой.

На Кравцова не смотрю.

Выхожу в коридор. Направляюсь к кабинету. Мысли скачут от одного кусочка пазла к другому и никак не удается выстроить логическую цепочку. Картинка не складывается. Станислава. Синяки. Ложь. Страх. И Кравцов, который так рвется ее осматривать. Почему? Что ему за дело? Кто же ты, девочка?

Дверь в кабинет заведующего приоткрыта. Толкаю и вхожу без стука. За столом пусто. А у окна, спиной ко мне, стоит мужчина. Широкие плечи, военная выправка, руки сложены за спиной. Смотрит на улицу, не торопится оборачиваться.

Закрываю дверь. Прохожу к столу, кладу папку.

— Чем обязан? — говорю ровно, умышленно игнорируя приветствие.

Мужчина медленно поворачивается. И я застываю, не зная, как реагировать.

— Да ладно... — выдыхаю.

Глава 11. Глеб

Передо мной стоит человек, которого я не видел пятнадцать лет. Стал старше, поседел, но глаза все те же. Черные, цепкие, с хитринкой.

Рамазан Хакимов.

— Сура? — его брови взлетают вверх. — Не может быть!

— Рамазан! — улыбка сама появляется на лице. — Вот это сюрприз.

Подхожу к нему. На секунду замираем друг напротив друга, а потом я просто сгребаю его в охапку. Обнимаемся. Крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. От него пахнет дорогим парфюмом и табаком.

— А ты умеешь удивлять, — говорит он, отстраняясь, но руки с моих плеч не убирает. Разглядывает, будто сверяет с картинкой в памяти. — Пятнадцать лет, Сура. Пятнадцать!

— Так получилось, — отвечаю уклончиво. Сам смотрю на него. Время его потрепало, но не сломало. Те же цепкие глаза, та же уверенная осанка. Только седины добавилось да морщин у глаз. — Ну рассказывай, каким ветром?

— Слушай, — он треплет меня за плечо. — Я здесь по делам. Услышал, что ты в город вернулся и сразу решил проведать. Поехали кофе выпьем.

— Рама, — перебиваю. — У меня пациентка. И вообще первый день на работе. Давай может вечером встретимся, посидим спокойно?

— Не-не-не, — он качает головой, и в глазах загорается знакомый азарт. — Не принимается. Я друга пятнадцать лет не видел. Поехали сразу.

— Да я на службе. Точнее, на работе, — поправляю сам себя. — Гражданский теперь.

— Да, брось! — отмахивается Рамазан. — Кравцов подстрахует. Я распоряжусь. Тут недалеко есть одно место. Посидим, поговорим. Не каждый день такие встречи.

Смотрю на него и думаю. С одной стороны, отказываться странно. Рамазан прав, хочется пообщаться. Пятнадцать лет все-таки. С другой Станислава где-то здесь. Сбежать может, а на Кравцова никакой надежды.

Стоп.

Осаживаю себя. Станислава никуда не денется. Медкарта с данными есть. Если сбежит — найду. А с Рамазаном разобраться надо бы, тем более он уже здесь.

— Хорошо, — киваю. — На пару часов могу отлучиться.

— Вот и славно! — Рамазан довольно улыбается, хлопает меня по плечу. — Пошли, мой водитель внизу ждет.

Выходим из кабинета. В коридоре Рамазан притормаживает, окидывает взглядом обстановку.

— Кравцов! — зовет громко.

Тот выныривает откуда-то из ординаторской, как черт из табакерки. Лицо напряженное, но услужливое.

— Слушаю, Рамазан Маратович?

— Отделение на тебе, — говорит Хакимов коротко. — Глеб Михайлович со мной отъедет.

Кравцов переводит на меня взгляд полый злорадства и раздражения.

— Хорошо, — отвечает сухо.

Спускаемся на первый этаж. Идем по коридору к выходу. Вероника и Станислава выходят из кабинета рентгенологии. Вероника что-то говорит, машет руками. Стася идет рядом с каменным лицом. В руках держит снимок в конверте.

Она поднимает глаза и видит нас и бледнеет, а меня прошивает холодом.

— Подожди секунду, — говорю Рамазану и шагаю к ним.

— Вероника, покажите снимок.

Медсестра протягивает конверт. Достаю пленку, подношу к свету от окна. Смотрю на просвет. Ребра проступают четко, костной структуры не видно. А вот трещина... да, есть. Небольшая, но все же есть. В четвертом ребре, почти у самого позвоночника.

— Наложите тугую повязку, мазь выпишет Кравцов, — говорю Веронике. — И на повторный осмотр через несколько дней.

Сам пытаюсь поймать взгляд Стаси. Она же смотрит куда-то в пол, упрямо, демонстративно не поднимает глаз на меня.

— Станислава Валерьевна, — зову тихо. Никакой реакции. добавляю громче, официально. — Запишитесь на прием в регистратуре.

Она едва заметно кивает, но глаз не поднимает.

Позади слышу шаги Рамазана.

— Ну что, Сура, идешь? — спрашивает он. Смотрит мимо меня, на девушек. Взгляд цепкий, оценивающий. На Стасе задерживается на секунду дольше, чем на Веронике.

Я внутренне напрягаюсь.

— Идем, — говорю быстро. Возвращаю снимок Веронике. — Занесите ко мне в кабинет вместе с картой, я еще раз посмотрю.

И ухожу ничего не сказав, ничего не выяснив, даже не взглянув на Станиславу нормально.

На выходе из госпиталя Рамазан кладет руку мне на плечо.

— Как тебе девочка? — спрашивает вдруг.

Сердце пропускает удар, но не подаю виду.

— Какая?

— Ну там, с медсестрой. Пациентка твоя? — он кивает куда-то назад.

— Не рассматривал, — отвечаю максимально ровно. — На работе я работаю, Рама.

Он смеется. Громко, открыто, запрокидывая голову.

— Все такой же сухарь, Сура! Пятнадцать лет прошло, а ты не изменился. Ни баб, ни выпивки, одна служба.

— Была служба, — поправляю с ухмылкой. — Теперь работа.

Садимся в машину. Черный внедорожник с тонированными стеклами, водитель в костюме. Рамазан командует: «В «Нахичевань», Ахмед». Машина плавно трогается.

Ресторан оказывается уютным, с восточным колоритом. Нас проводят в отдельный кабинет, подают чай, фрукты, горячее. Рамазан заказывает коньяк, я отказываюсь.

— Не пьешь? — удивляется он.

— На работе, — напоминаю. — И обезболы сильные после ранения. Смешивать нельзя.

— Ранение? — он внимательно смотрит. — Сильно?

— Нормально. Заживет.

Рама кивает, наливает себе. Мы говорим. О том, о сем. Я рассказываю, что ушел в отставку и вернулся домой насовсем. Он говорит о себе: служба, женат, детей пока нет, никак не получается. Смеется, что жена пилит, требует наследника. Слишком все гладко и складно… Крохотный червячок сомнения появляется, но я безжалостно давлю его. Это же друг мой, брат практически!

— А ты? — спрашивает он. — Семья? Дети?

— Некогда было, — пожимаю плечами. — Да и не встретил ту самую.

— Встретишь еще, — друг поднимает бокал. — За встречу, Сура. Пятнадцать лет не шутка.

Чокаемся. Я чаем, он коньяком.

Разговор течет плавно, по-дружески. Рамазан рассказывает про общих знакомых, кто где, кто как. Я слушаю вполуха. Мысли там, в госпитале со Стасей.

— Вечером давай встретимся, — предлагает Рамазан. — Посидим нормально, без спешки. Я сегодня в городе, завтра уезжаю.

— Договорились, — киваю. — Вечером так вечером.

Он довольно улыбается. Мы еще немного говорим, потом друг смотрит на часы.

— Ладно, Сура, поехали обратно. А то загрузил я тебя, у тебя работа.

— Нормально, — отвечаю. — Рад был увидеть.

Машина довозит меня до госпиталя. Прощаемся, договариваемся созвониться вечером. Я захожу в проходную, поднимаюсь на этаж. Предчувствие странное, будто что-то не так.

Нога тянет. На спине выступает холодный пот. Хромая, прохожу по отделению, цепляя любопытные взгляды со всех сторон. Скрываюсь за дверью, скидываю куртку и буквально падаю на стул.

Стискиваю зубы от боли и давлю на мышцу на бедре пальцами. Перед глазами прыгают мушки, дышу глубоко и ровно. Надо сделать укол и отпустит.

Поднимаюсь и на последних волевых ковыляю к куртке. Достаю шприц, сажусь на стол и всаживаю иглу в бедро. Не успеваю выдохнуть, как дверь без стука распахивается.